Помоги проекту - поделись книгой:
Не оставляйте его
вас.
Уедите - увезите с собою.
Письмо написано карандашом на обеих сторонах почтовой открытки и вложено в конверт с адресом:
«Николаю Николаевичу Асееву Чистополь
Угол Наримановской и Володарской ул.
(
Передать в руки».
Письмо опубликовано в кн. М. Белкиной «Скрещение судеб. Попытка Цветаевой, двух последних лет ее жизни. Попытка детей ее. Попытка времени» (М., 1988. С. 326; 2-е изд. М., 1992. С. 327) по копии, сделанной рукой З.М. Ширке-вич, с некоторыми неточностями. Остается не до конца проясненным, почему подлинник оказался в архиве М. Цветаевой. Некоторым косвенным указанием на знакомство Н.Н. Асеева с этим письмом может служить мой (P.S.) разговор в 1966 г. с Ксенией Михайловной Асеевой: она передавала содержащиеся в письме подробности и цитировала целые фразы из него.
3 Тетками А.С. называет не только сестру отца Е.Я. Эфрон, но и ее подругу З.М. Ширкевич.
4 «Твой 3.», то есть «Заяц».
22 декабря 1955
Милый Эммануил Генрихович, Вам, наверное, будет интересна эта мамина анкета 1926 г.1, напечатанная когда-то в одном из парижских литературных журналов. Это — очень «она» тех лет. Потом уже отошли и Наполеон, и Гюго, и молодость, и дворянство. Княжество, природа, стихи, одиночество — главное — одиночество! остались до конца, до самого отъезда - куда — не скажу67.
Копию посылаю Тарасенкову, для восполнения пробелов его коллекции (кстати, глупое слово - годится только для бабочек!).
Анкету эту получила вчера от людей, столько лет её хранивших!
Всего Вам доброго и ещё раз спасибо за всё.
7 февраля 1956
Милый Анатолий Кузьмич, спасибо за весточку - дошла она до меня 6-го с последней вечерней почтой, шла как раз, как от Москвы до Омска, а это не со всяким письмом случается.
Как Вам эти морозы? Как дышится Вам и сердцу? Спасибо за Сонечку1. Мама очень любила её в «Белых ночах», только она эту самую «mise en scene»* помнила несколько иначе, чем Яхонтов рассказывает2 - не сидела Сонечка в кресле, а стояла, опираясь обеими согнутыми в локтях руками о спинку стула, так, как обычно о подоконник опираются, выглядывая наружу, знаете? и рассказывала, чуть покачиваясь, и все были не то что очарованы - зачарованы! Тут где-то рядом с нами живут её родственники или близкие друзья3, от которых я весной 1937 г. узнала о её смерти.
| |
Кто её помнит сейчас? её час ещё не пробил, она пока живёт на дне железного сундучка, как ещё не проклюнувшееся зернышко собственной славы — в маминой повести. В один прекрасный день они воскреснут обе — мама и Сонечка, рука об руку.
И опять все их будут любить. Не скоро приходит эта, самая настоящая, посмертная любовь, так называемое «признание», куда более прочная и непоправимая, чем все прижизненные.
Непоправимая, неутолимая наша любовь к Пушкину, и к Маяковскому, и
Мизансцену
многим поныне живым — но рукой не достанешь и голоса не услышишь.
Новостей нет. Всё заморожено4. Что будет — напишу. Деборд-Валь-мор5 подаётся и поддаётся, но хуже, чем если бы у меня была своя собственная комната6, свой собственный стол и своё собственное время. Пока что из всех (пока что) переведённых (ещё начерно) строк мне нравятся только две:
Ты не узнаешь, до каких глубин Тебя постигла я своей любовью7.
Чуть было не поссорилась с Пастернаком, да ещё по телефону, да ещё из-за Казакевича. Его удержало то, что «ты - женщина, и тебе всё можно», а меня то, что он - это он. Но воистину ларец его неожиданностей неисчерпаем. Интересно, да? а ведь я Вам так и не расскажу, в чём суть дела, пусть всухую будет интересно.
Что ещё? «Из Ленинграда сообщают», что на каком-то вечере памяти Блока8 Берггольц в своём выступлении сказала о том, что в этом году выходит сборник Цветаевой. Она куда лучше информирована, чем мы с Вами.
Целую Вас с той же непринуждённостью, с к<отор>рой Вы, некогда, мою тетю.
2 «Л.В. Гольденвейзер на руках выносил ее на сцену в розовеньком платьице с крапинками, усаживал в кресло и сам бежал открывать занавес. А Сонечка Голлидэй, помолчав минутку, начинала читать монолог Настеньки из “Белых ночей” Достоевского. Это было самое талантливое, самое яркое, что мне приходилось в те годы видеть»
3 Семья Рогозинских - друзья семьи Цветаевой - Эфронов еще со времен Коктебеля.
4 Речь идет об издании книги М. Цветаевой.
5 А.С. переводила стихи французской поэтессы М. Деборд-Вальмор (17861859), включенные в очерк С. Цвейга «Марселина Деборд-Вальмор. Жизнь поэтессы».
6 После возвращения из Туруханска А.С. жила у Е Я. Эфрон в крошечной, загроможденной вещами комнатке, где заниматься было почти невозможно, так как Елизавета Яковлевна после перенесенного инфаркта работала со своими учениками-чтецами дома.
7 В окончательном варианте (см.:
Друг, не узнать тебе, одна лишь я постигла,
Каких глубин в тебе любовь моя достигла.
9 Вероятно, речь идет о вечере памяти А. Блока в Таврическом дворце в декабре 1955 г.
11 февраля <1956>'
Милый Анатолий Кузьмич! Марселина лягается2: «Я влекусь туда, где слышен звон цепей; я творю суд моими слезами, я даю отпущение моими страданиями; я вздымаю моё вдовое сердце к богу несчастных; это моё единственное право на доступ в небо, и я стучусь туда за них». — А ну-ка попробуй втисни в четыре рифмованных строчки! Я и так, я и эдак, а она никак. Тут, к счастью, подоспела Ваша весточка, и я с удовольствием сменила труд на отдых, как велит Конституция. Лучше напишу Вам, чем без толку стучаться в небо вместе с этим своеобразным юристом. Тот, не своеобразный, юрист3 не виноват; я просто как-то позвонила раза два подряд, а потом успокоилась сама него не беспокоила. И подумать только, что ещё не так-то давно весьма авторитетные товарищи считали меня девушкой, способной перевернуть мир! А вышло, как с чаплиновской касторкой, — лошадь подула первая!4
Правда, я дозвонилась до Сучкова5, он мне сказал всё то же, что Вам уже известно, т. е. что сборник включён в план6, а план на утверждении в Главиздате7, что инстанция эта не вредная, но «Вы же сами знаете, что бывают всякие неожиданности» и т. д. Прослышав про неожиданности, я живу тихо-тихо и жду себе конца месяца, а там -«как Господь».
Вы ошибаетесь - доброта и широта Пастернака совсем не внешние, иначе и не было бы тех требований, что он предъявляет к людям и к эпохам. Требования же, которые предъявляют ему люди нашей эпохи и эпоха наших людей, широтой и добротой даже внешней не отличаются. Хорошо быть человеком сегодняшнего дня - да уж больно скоро и больно навсегда умираешь!
Я ещё не вернула Лескова, т. к. читаю его очень медленно — потому что мне очень нравится. Когда не нравится, я быстро проглатываю. Ничего, что я немного задерживаю книгу?
В Москве есть вторая книга маминой прозы8 — не знаю точно, у кого, но знакомые знакомых видели её у знакомых знакомых.
Я в отчаянии от количества несделанных визитов, и неосуществлённых телефонных звонков, и ненаписанных писем. Не могу себя заставить. Мне, верно, мало жить осталось, ненавижу терять время!
Рада, что Вы чувствуете себя лучше. Поправляйтесь возможно крепче, и да не расшатают бунинские стихи9 Вашей поправки! Их я не люблю, а его самого — очень. Какой он был обаятельный и злой старик!
Всего Вам самого хорошего, чего и себе желаю!
Туда, где звон цепей, душа моя стремится;
Слезами горькими раскрыла б все темницы...
Но что могу? Одно - молить всем сердцем вдовым
Благие небеса, чтоб рухнули оковы.
3 По всей вероятности, специалист по авторскому праву.
4 Речь идет об эпизоде из фильма Чарли Чаплина «Цирк» (1928), когда герой пытается вдунуть в горло лошади через трубочку касторку.
5
6 Книга М. Цветаевой «Избранное» была включена в тематический план выпуска литературы Гослитиздата на 1957 г.
7 Главиздат был создан в 1954 г. для идеологического и производственного контроля за изданием литературы.
8 Речь идет о втором экземпляре книги М. Цветаевой «Проза». Первый экземпляр принадлежал А.К. Тарасенкову (см. письмо И.Г. Эренбургу от 4.X. 1955 г.).
8 А.К. Тарасенков работал в это время над предисловием к кн.:
Милый друг Илья Григорьевич, — вот заявление той женщины, о которой я Вас просила1. Я знаю её 8 лет — речь о помощи могла идти раньше, когда мы все в ней нуждались, сейчас же речь идёт просто
Простите за все эти просьбы, но кому ж повем печаль свою! У меня тоже никого больше нет.
Целую Вас и Любовь Михайловну.
Сейчас купила «Знамя» с «Оттепелью»2. Отдельной книгой выйдет? Журнал — совсем не то. Только что перевела очень интересного Арагона о фр. литературе3 — письмо по поводу нашей статьи.
1 Речь идет об А.А. Шкодиной.
2 Повесть И. Эренбурга «Оттепель» была напечатана в журн. «Знамя» (1954. N» 5 - первая часть, 1956, № 4 - окончание).
3 Какую статью Луи Арагона перевела А.С., установить не удалось. Впоследствии ею было сделано много переводов его стихотворений и поэм для журн. «Иностранная литература» (1965, № 4) и для т. 9 его Собр. соч. (М., 1966).
27 апреля 1956
Милый Эммануил Генрихович, я всё собиралась Вас навестить, пока у Вас, как у Ахиллеса, болела пяточка, но она уже срослась, и, таким образом, предлог отпал. Но я к Вам не по поводу пяточки: Маша1 Вам, верно, рассказала, что я дерусь с Сергиевской2 (это редактриса маминого сборника <...> ). Она выкинула из сборника несколько лирических стихов под предлогом непонятности — в том числе одно из лучших стихотворений «Писала я на аспидной доске» -она не понимает, что в последней строфе говорится об имени, написанном внутри обручального кольца, непроданного в голодные годы...3 Она не понимает стихотворения «Занавес». Она не понимает антибуржуазной сущности «Оды пешему ходу», направленной против «безногого племени» богачей — «паразитов пространства», «алкоголиков вёрст» (эта тема развивается и во втором стихотворении, к<отор>ое Сергиевская неожиданно поняла и приняла). Больше же всего её пугает слово «скоропадские» — она в нём видит родственников гетмана, а не прилагательное к роковым скоростям, кончающимся падением4. Она также выкинула стихотворение «Деревья», где рассказывается о «кварталах хорошего тона» в Париже5, за то, что оно кончается словами «Людовик, чего глядишь — пропал твой город Париж» — как это можно, когда мы уже целую неделю дружим с французами? А главное, она выкинула лучшее стихотворение из цикла «Стихов к Чехии», п. ч. оно называется просто «Германии»6, а не «Фашистской Германии», хотя само содержание само за себя говорит так явно, что уж дальше некуда. Стихотворение оказалось слишком антифашистским. В Гослите считают, видимо, что не было ни войны, ни фашизма, ни той Германии, которая пыталась поглотить весь мир, а это совершенно возмутительно. Это уже не дело вкуса, не дело «понятности» или «непонятности» стихотворения, а дело неприемлемого для меня политического принципа отбора — как бы, мол, такое стихотворение не оскорбило
Всего Вам хорошего, Гале8 привет!
2
3 «Но ты, в руке продажного писца / Зажатое! ты, что мне душу жалишь! / Непроданное мной!
4 Первая часть «Оды пешему ходу» (1931-1933) начинается строками: «В век сплошных скоропадских, / Роковых скоростей...» (II, 291).
5 Первая строка из стих. 1935 г. «Деревья»: «Кварталом хорошего тона...» (II, 336).
6 Речь идет о 4-м стих, из раздела «Март» «Стихов к Чехии» (II, 357-358).
7 А.К. Тарасенков скончался 14 февраля 1956 г.
3 Галине Осиповне Казакевич, жене Э.Г. Казакевича.
22 мая 1956
Дорогой друг Илья Григорьевич! Гослитиздат должен был направить Вам рукопись маминой книги. Они, т. е. она, редакторша книги, Сергиевская, конечно, хочет выбросить несколько хороших стихов под самыми разными предлогами. И сама-то я уже, по-моему, достаточно исковеркала книгу, придав ей наибольшую, такую не свойственную маме, обтекаемость, но когда туда же и рак с клешней, тогда делается совсем нестерпимо. В общем, я ей сказала, что ни с её мнением, ни с мнением редактора редакции, ни с мнением вообще каких бы то ни было редакционных работников я считаться не могу, не считая их достаточно сведущими в вопросах поэзии, и что предлагаю им обратиться с этими спорными стихами к Вам — как Вы скажете, так пусть и будет. Я не уверена, что они направили Вам и эти, спорные, по их мнению, — стихи, поэтому переписала некоторые из них на Ваш суд.
Стихи «Писала я на аспидной доске» они считают непонятными — особенно последнее четверостишие. Они не понимают, что имя написано внутри обручального кольца, что оно может жалить сердце, что оно могло остаться непроданным вместе с золотым кольцом в те годы, когда загонялось всё ради куска сомнительного хлеба, одним словом, они ничего не понимают. А я считаю этот стих вообще одним из лучших.
«Занавес» они считают непонятным.
«Напрасно глазом - как гвоздём» - тоже считают непонятным. Как это, мол, умерший может остаться «в нас», т. е. в памяти нашей, и вместе с тем «совсем уйти, со всем уйти»?1
Кстати, этот стих печатался в «Современных Записках», тогда редакция выкинула без маминого ведома 5-ое четверостишие, про попов9, - а здесь и вовсе не хотят печатать.
Поделиться книгой: