Ядерная война. Все сценарии конца света

В замене деревянных домов на железобетонные, пусть даже и на дома серии 1—335, был свой веский резон: железобетонные дома гораздо более устойчивы перед ядерным взрывом. Повышенная пожароопасность деревянных домов была лишь отговоркой. При желании ее можно было снизить широким введением антипиренов, окраской и пропиткой деревянных конструкций известью, производством для бытовых нужд огнетушителей, строительством пожарных водопроводов, не говоря уже о таком давно опробованном средстве, как брандмауэр (каменная или кирпичная стена между деревянными домами, препятствующая распространению огня). Железобетонные дома иной раз горят не хуже деревянных, особенно если пожар раздувается ветром и сквозняком.

Но если это условия ядерной войны, когда световая вспышка поджигает все горючее на огромной площади, то тут никакой брандмауэр не поможет. Советские специалисты рассчитали условия возникновения «огненного шторма»: нужно иметь более 100 гектаров сплошной застройки, объем сгораемого материала более 200 кг на кв. метр площади, ветер более 5 м/с и влажность до 30 %[131]. Плотная деревянная застройка в городах, как и показал пример Хиросимы, создавала высокую вероятность возникновения «огненного шторма». Потому при проведенной в 1950-х годах архитектурной реформе деревянные дома заменили на кирпичные и железобетонные, и саму застройку рассредоточили. Города стали проектироваться микрорайонами, составленными отдельно стоящими зданиями, разделенными проездами или промежутками. Это сводило вероятность сильных пожаров к минимуму.

К тому же деревянная изба, даже срубленная из добротного леса, разрушается ударной волной при избыточном давлении всего 0,2 кг/м2. Такой дом уже нельзя починить, и он нуждается в разборке. Дома, попавшие в зону более высокого давления ударной волны, разбиваются ею в щепки и обращаются в прекрасные дрова, сухие и готовые вспыхнуть от любой искры. В этом отличие от железобетонного дома еще более разительное.

Но и даже застраивая города гораздо более прочными домами, при проектировании учитывалось воздействие ударной волны и возможный характер разрушений. Дома в микрорайоне ориентировались таким образом, чтобы создавать в противоположном направлении от наиболее вероятного места ядерного взрыва как можно больше защищенного пространства. В нем люди могли бы спрятаться от светового излучения и ударной волны. Это было необходимостью самой настоятельной.

Ядерный взрыв, даже при оповещении о возможной атаке, всегда внезапен. Призрачный синевато-зеленый свет вспыхивает неожиданно и беззвучно. На то, чтобы укрыться от него, остается всего 0,3 секунды. Если человек остался на открытом месте под лучами световой вспышки, то за 1,5 секунды он обгорает на 90 % поверности кожи. Затем, примерно через 2–3 секунды, раздается глухой гул и наваливается ветер неописуемой, ураганной силы.

Все происходит очень быстро. Скорость реакции нервной системы человека на визуальный импульс – 0,19 секунды. Люди, попавшие в зону термоядерной реакции наземного взрыва, даже не успеют ничего увидеть, не то чтобы осознать. Термоядерная реакция длится десятую долю микросекунды, одной миллионной доли секунды. Температура повышается до 300 млн градусов. Через одну сотую секунды огненный шар достигает радиуса 150 метров. Тело попавших в самый центр термоядерного взрыва людей исчезнет, испарится и распадется на атомы быстрее, чем нервы успеют донести до мозга импульс от глаз. Люди, стоящие на открытом месте подальше от эпицентра, но в «зоне смерти», не успевают отреагировать на световую вспышку, получают смертельные ожоги и падают на землю уже обугленными. Люди в помещениях, если они не попали под лучи, имеют пару секунд, чтобы осознать положение и метнуться в угол комнаты, в проем двери или под стол, чтобы не завалило обломками. Кто не успеет, тот получит тяжелые травмы от битого стекла и обломков.

Так что часто встречающийся в учебниках по гражданской обороне совет при ядерном взрыве падать в канавы, за деревья, дома и другие укрытия, работает далеко не всегда. Он поможет тем, кто находится далеко от эпицентра взрыва, кого световая вспышка если и обожжет, то не сильно, и у кого будет время до прихода ударной волны упасть и отползти в укрытие. Для тех же, кто находится вблизи ядерного взрыва, все будет иначе, так, как это описал капрал Ясуо Кувахара: ослепительный разноцветный свет, сильный жар, а потом неописуемой силы грохот.

Именно в этом месте застройка микрорайонов получала столь большое значение для гражданской обороны. Если посмотреть на микрорайоны, застроенные в 1960-х годах, те самые, без дворов, с рядами домов, то можно увидеть, насколько они тщательно продуманы для условий ядерной войны. В них всегда много затененных пространств. Человек, попавший в тень, в момент ядерного взрыва увидит за пределами тени сильнейшую вспышку, покрывающую желто-красным светом все вокруг, в чем-то похожую на вспышку сильной молнии над головой (вспышка молнии длится 0,03—0,04 секунды), а потом дом прикроет его от ударной волны, которая потратит свою энергию на разрушение дома и пройдет у него над головой. У него появляется хороший шанс выжить, даже ничего для этого не делая. Главное, чтобы не придавило упавшей с дома плитой.

Застройка микрорайонов была спроектирована таким образом, чтобы даже при полном разрушении домов не возникало зоны сплошных завалов, как это бывало в уничтоженных боями европейских городах. Дороги и проезды было легко очистить от обломков для движения транспорта и подхода строительной техники. Кроме того, под домами были убежища, из которых строился тоннель с выходом на территорию, на которой завалы были исключены совершенно. Все это требовалось, чтобы как можно быстрее эвакуировать пострадавших, найти под завалами выживших, раскопать заваленные убежища, потушить пожары.

Так что не надо хаять заботу партии о народе. Партия не только собиралась дать каждой семье по отдельной квартире, но и приложила немалые усилия к тому, чтобы повысить шансы советских людей на выживание даже в условиях абсолютно внезапной ядерной атаки.

Промышленность и сама планирует ядерную войну

Разумеется, что если так защищали жилые кварталы, то для защиты предприятий были предприняты еще более широкие и разнообразные меры обороны против ядерного нападения. Тем более что было очевидно – промышленность в списке приоритетных целей. План SIOP-5D предусматривал уничтожение 300 важнейших индустриальных комплексов с целью разрушения советского военно-промышленного потенциала.

Чтобы было труднее поразить промышленные предприятия, их строили с соблюдением определенных условий. Во-первых, рассредоточение зданий и устройство противопожарных разрывов так, чтобы пожар в одном здании не перекинулся на другое. Во-вторых, важные здания и агрегаты старались заглублять в землю или обносить земляными валами. Было выяснено, что на обратном скате при уклоне 45–60 градусов давление ударной волны падает в 1,5–2 раза. В-третьих, в складах допускался самый минимум окон и других проемов. В-четвертых, все энергосистемы и энергоустановки рассредотачивались по территории. В-пятых, водопровод, душевые кабинки и автомойки проектировались с учетом потребностей воды для дезактивации[132].

Кроме этого, для каждого завода составлялись специальные схемы, на которых отмечалась устойчивость зданий и сооружений против поражающих факторов ядерного взрыва. В первую очередь оценивалась устойчивость против ударной волны, а во вторую – против светового излучения и пожаробезопасность[133]. Выбор вполне логичный: если здание цеха сложится от ударной волны, не имеет смысла повышать его пожаростойкость.

Чтобы оценить воздействие ядерного взрыва на завод, требовалось определить наиболее вероятный эпицентр взрыва. Для этого выбирали мощность ядерного заряда, чтобы он поражал 60–70 % застройки города (что означает, что расчет велся на мощные ядерные взрывы, мегатонну и выше), затем выбирался наиболее вероятный эпицентр и определялось круговое вероятное отклонение. Это давало приблизительное представление о том, с какого направления и как именно ядерный взрыв будет воздействовать на конкретное предприятие[134].

Исходя из полученных данных определялось расстояние от наиболее близкого вероятного эпицентра взрыва и давление ударной волны, приходящееся на каждый цех, строение, здание на предприятии. Для всего оборудования были составлены ориентировочные таблицы, какое избыточное давление может выдержать то или иное оборудование, агрегат или станок. Для зданий рассчитывалась прочность для определенного давления ударной волны.

Все полученные сведения наносились на схему. Указывалось, какие здания устоят, а какие будут повреждены или разрушены при ядерном взрыве. Это была весьма ценная информация, при всей ее приблизительности и гипотетичности. Можно было провести ряд мероприятий, например, усилить здания, обваловать их, улучшить их пожаростойкость, а также подготовиться к тому, какие участки производства будут разрушены в случае ядерного удара, создать резерв материалов, заготовок, запчастей и оборудования. Это все делалось, не считая обязательных для всех предприятий противопожарных мер, которые имели значение и для ядерной войны.

Так что советскую промышленность напугать ядерными ударами было трудно. Отделы ГО и ЧС и сами умели планировать ядерную войну, не хуже американских стратегов. При проектировании и строительстве новых предприятий выбирались площадки вдали от городов, или, во всяком случае, на известном удалении, определяемом санитарно-гигиеническими нормами. Между заводами и жилыми кварталами высаживались лесополосы, задерживающие не только пыль и промышленные выбросы, но и ударную волну. По некоторым сведениям, для наиболее важных производств создавались удаленные резервные площадки, обеспеченные зданиями, минимальным комплектом оборудования, источниками энергии, которые именовались «дачами». Такая «дача» позволяла в случае разрушения основного производства быстро возобновить выпуск продукции.

В СССР было развито районирование промышленности, то есть планирование ее развития по определенным районам, с учетом ресурсов сырья, энергоносителей, рабочей силы, транспорта, специализации имеющегося производства. Районирование пригодилось и для ядерной войны. К концу 1980-х годов была выработана концепция работы промышленности в условиях массированного вражеского ядерного удара. Транспортная и энергетическая система будет, конечно, сильно разрушена и расчленена. Уничтоженные ядерными ударами железнодорожные узлы, снесенные мосты заблокируют сквозное движение, и на их восстановление потребуется время.

Все народное хозяйство на некоторое время распадется на четыре изолированных района: Западная область, Украина, Урал и Дальний Восток. Каждый из этих районов должен был самостоятельно производить основные виды вооружений, боеприпасов, боевой техники. Например, для этой концепции в ОКБ Сухого создавались упрощенные версии фронтового штурмовика Су-25, приспособленные для производства в таких хозяйственно изолированных районах.

Хотя в открытых источниках нет почти совершенно никаких упоминаний об этой концепции на случай ядерной войны, тем не менее сама по себе идея вовсе не противоречит советскому плановому и хозяйственному опыту. Создание предприятий-дублеров было начато еще до Великой Отечественной войны, и во время эвакуации далеко не все предприятия вернулись на свои прежние места. Многие крупные и важные заводы оставили большую часть своего оборудования в месте эвакуации, создав таким образом отдельное производство. Выработать такую концепцию на основе разработок в области районирования промышленности, планирования капиталовложений и мобилизационной подготовки народного хозяйства было не столь трудно.

Это только верхушка большого айсберга подготовительной работы на случай ядерной войны, которая проводилась в промышленности, и особенно на военных предприятиях, все послевоенные годы. Это только отрывочные сведения, а вовсе не вся система и не весь опыт. Но и эта верхушка айсберга показывает, что американских планировщиков ядерной войны поджидал крайне неприятный сюрприз. По какой-то неведомой им причине даже после опустошительного массированного ядерного удара советская оборонная промышленность вовсе не пожелала падать до считаных процентов от довоенного уровня, а продолжала снабжать войска танками, пушками, самолетами, оружием и боеприпасами в потрясающих воображение масштабах. Иными словами, расчет на то, что им получилось бы выбить советскую промышленность из войны, был в значительной степени построен на песке.

За городом ядерной войны не видно

Это утверждение может встретить возражения, но его можно подкрепить некоторыми расчетами. В 1982 году США имели на вооружении 450 ракет Minuteman-II, 550 ракет Minuteman-III, 53 ракеты Titan-2 (самые мощные боеголовки W-53 мощность по 9 мегатонн каждая), а также 40 атомных подводных лодок, на которых было 672 пусковые установки, в том числе 496 Poseidon C-3, 144 Polaris A3 и 31 Polaris A2. Исходя из мощности и количества боеголовок можно сделать оценку суммарной мощности ракетного залпа. Он составил бы 1757,6 мегатонны, из которых 964,2 мегатонны, или 54,8 %, приходилось на моноблочные термоядерные боеголовки мощностью 1, 1,2 и 9 мегатонн. Остальное было представлено многочисленными боеголовками РГЧ.

Каждая условная мегатонна ракетного залпа может уничтожить около 25 кв. км площади, как следует из приведенной выше таблицы. Понятно, что это в большей степени соответствует для моноблочных мегатонных боеголовок, и несколько отклоняется для более мощных и менее мощных, но в целом, чтобы не вдаваться в сложные подсчеты, можно принять усредненную оценку. Она тоже, при всей известной грубости, позволит понять конечные возможности ракетного арсенала, готового к немедленному залпу.

Итак, 1757,6 мегатонны способны нанести разрушения на площади 43 940 кв. км. Много это или мало? Скажем, в 1972 году в СССР суммарная площадь городов составляла 103 тысячи кв. км, из которых 41 тысяча кв. км приходилась именно на городскую застройку. Если бы весь этот американский арсенал пришелся бы только и исключительно на советские города, то ущерб был бы очень значительный: полное уничтожение городов и 66 % населения Советского Союза, в них проживающего.

Но города по плану SIOP-5D вовсе не составляли единственной цели для американских ракет. Кроме 900 советских городов имелось еще 3500 ключевых военных целей, включая 1398 ракетных шахт, 300 командных пунктов, 500 аэродромов, 1200 позиций ПВО, 3 базы подводных лодок, 5 флотских и 200 военных командных центров[135]. Это коренным образом меняет дело.

Этот ракетный арсенал мог доставить 7149 боеголовок, из которых 4965 было небольшими боеголовками по 50 килотонн каждая, или 69,4 % от их общего числа. И это на 4400 целей, из которых 900 обладают колоссальной площадью, а 1398 прикрыты железобетонными крышками, выдерживающими огромное давление ударной волны. Ракетные шахты и позиции ПВО надо поразить в первую очередь, это 2598 целей. Они потребуют всех боеголовок мощностью от 200 до 335 килотонн, а также часть боеголовок по 50 килотонн. Штабы надо поразить с гарантией – это цели для мегатонных моноблочных боеголовок. На это уйдет весь арсенал ракет Minuteman-II и Polaris A2. Базы подводных лодок и особо важные объекты надо накрыть самыми мощными боеголовками по 9 мегатонн каждая. Итого выходит, что основной арсенал был израсходован на подавление советских ядерных сил, а для поражения городов осталась только часть довольно слабых боеголовок по 50 килотонн, суммарной мощностью около 200 мегатонн. Это примерно 4000 боеголовок, в среднем по 4 боеголовки на один из 900 городов.

Этого слишком мало, чтобы вырубить советские города и всю городскую промышленность. Они могут поразить, согласно нашей прикидке, около 5000 кв. км, что составляет 12 % от площади застройки советских городов. При более точной оценке, каждая такая боеголовка уничтожает 3,4 кв. км, а суммарная площадь поражения составила бы 13 800 кв. км, или 33,1 % площади городской застройки. Их можно применить концентрированно, против наиболее важных целей. Но тут, во-первых, сложно сделать обоснованный выбор. Во-вторых, боеприпасом небольшой мощности трудно прицелиться так, чтобы уничтожить сразу наиболее важные объекты в большом городе; это рассматривалось на примере плана ядерной бомбардировки Челябинска. В-третьих, многие небольшие города, в которых располагаются весьма важные производства, остались бы непораженными. Частичное поражение крупных городов и сохранность небольших городов позволили бы советской промышленности весьма быстро восстановиться. А это имело бы для США в ядерной войне самые негативные последствия. Советские войска поднимут красный флаг над тем, что осталось от Капитолия.

Планировать ядерную войну вовсе не так легко и весело, как полагают многие фанаты ядерного оружия. Она чем-то схожа с морским сражением, где все, от адмирала до матроса, стоят на линии вражеского огня. В ядерной войне так же, горожане, от генсека до дворника, стоят на линии вражеского ядерного удара, получат свои килотонны и рентгены. Вероятность ответного или встречно-ответного удара всегда принимается в расчет. А то, что политическое руководство погибнет, не успев добежать до бункера, в США выяснили еще в 1958 году.

Потому отказ от контрсилового удара для американского руководства означал, по сути дела, самоубийство. Можно было ударить по советским городам самыми мощными зарядами. Но тогда неподавленные советские ракетные шахты и подводные лодки обрушат опустошающий ответный удар. Чтобы это гарантированно произошло, в СССР придумали замечательную штуку – систему «Периметр», которая была разработана в 1974–1979 годах и в январе 1985 года поставлена на боевое дежурство. Точные сведения об этой системе секретны, но известно, что эта система в случае получения сведений о массированном ядерном ударе и уничтожении командования, в автоматическом режиме запускает специальные командные ракеты. Они, взлетая, передают в эфир сигнал на пуск всем ракетным шахтам. На каждой шахте была установлена небольшая, направленная антенна, нацеленная на азимут траектории командной ракеты. Апокалиптическая картина: из-под мертвой руки офицера вырывается в воздух командная ракета, увлекающая целый рой ракет в последний, опустошительный удар по врагу. Когда американцы узнали об этой системе, они так ее и назвали «Dead Hand» – мертвая рука. Мрачное, но очень точное прозвище.

Впрочем, война в таком самурайском стиле грозила явно не всем. Советский Союз был большой страной. Его площадь составляла 22,4 млн кв. км. Даже в случае тотальной ядерной войны на большей части его территории люди ничего бы не заметили, и даже не смогли бы увидеть световую вспышку ядерного взрыва. Нетрудно подсчитать, что при ядерном взрыве мощностью в 1 мегатонну на высоте 500 метров, световая вспышка была бы заметна для наземного наблюдателя на расстоянии 90 км, а вершина ядерного гриба высотой 18 км – на расстоянии 513 км. На таком расстоянии без оптических приборов и специального опыта было бы очень трудно распознать в короткой вспышке и появлении облака именно ядерный взрыв. Издали это больше всего напоминало бы грозу. Так что, о войне жители сельской местности узнали бы поутру, когда бы заметили, что радио молчит и не передает традиционный утренний гимн Советского Союза, ну и еще из слухов, которые распространяются быстрее всякого радио.

Из этого образного представления вполне вытекает важный факт. Большая часть сельского хозяйства и разных добывающих отраслей, обычно расположенных вдалеке от больших городов и потенциальных целей, вполне себе уцелели бы даже при массированной ядерной атаке. Пострадали бы только хозяйства, расположенные вблизи больших городов, а также поблизости от стартовых позиций и военных баз. И то в основном от радиоактивных осадков, чем от прямых поражающих факторов ядерных взрывов.

«Атомная деревня» Муслюмово как прототип постъядерного мира

Как видно из всего изложенного, центр внимания мероприятий по гражданской обороне был сфокусирован на защите от главных поражающих факторов ядерного взрыва: ударной волны и в меньшей степени светового излучения, а также на немедленной борьбе с последствиями ядерного взрыва. Проникающее излучение и радиоактивное заражение были второстепенными факторами, с которыми предполагалось бороться строительством убежищ, поскольку было известно, что строительные материалы, особенно сталь и бетон, сильно снижают интенсивность радиации, а также быстрой эвакуацией из радиоактивного следа взрыва, дезактивацией людей, одежды, машин, зданий и территорий. Так этот вопрос излагается в наставлениях и учебниках по гражданской обороне.

Однако на практике во время крупных радиационных аварий, которые произошли в СССР: теплового взрыва хранилища на ПО «Маяк» в сентябре 1957 года, теплового взрыва лодочного реактора в Чажме в августе 1985 года, а также во время аварии на Чернобыльской АЭС в апреле 1986 года, радиоактивное заражение стало главным фактором, с которым пришлось бороться с напряжением сил и жертвами.

Нужно отметить, что радиоактивное заражение, оставшееся после аварий, было иным, чем от ядерных бомб. При воздушном ядерном взрыве радиоактивных изотопов образуется сравнительно немного, они быстро распадаются, и потому уровень радиации быстро снижается. Например, при испытании РДС-1 уровень радиации в эпицентре вскоре после взрыва составлял 50 рентген/с (180 000 рентген/час), что позволяло находиться в этой зоне до 15 минут. На границе зоны умеренного заражения уровень радиации уже через час составляет около 8 рентген/час, а через 50 часов снижается до 0,08 рентген/час. Уровень радиации постепенно снижается, пока не доходит до природного уровня. Скажем, в Хиросиме и Нагасаки сейчас природный фоновый уровень радиации даже в самом эпицентре. Радиационные аварии приводили к загрязнению долгоживущими изотопами, полученными в реакторах, которые могли долгое время сохранять высокий уровень радиации.

Радиоактивное заражение опасно не само по себе, а пропорционально тому времени, в течение которого человек находится в радиоактивной зоне или контактирует с радиоактивными материалами. Скажем, даже высокорадиоактивные материалы в течение очень короткого времени не оказывают существенного воздействия на организм. Но чем больше радиоактивного излучения поглотит организм, тем сильнее воздействие и тем больше ущерб для организма. Если об этом знать и строго соблюдать безопасное время контакта, то можно относительно безопасно работать даже с высокорадиоактивными материалами. Ликвидаторы хранилища отработанного ядерного топлива Северного флота вручную собирали урановые таблетки, выпавшие из сборок, не получили существенного вреда, потому что подходили к делу профессионально: 30 секунд на работу, а потом бегом в защищенное листами свинца убежище.

Но если человек не знает о радиации, которую можно определить только дозиметром, либо не соблюдает безопасного времени нахождения «под лучом», то тут даже от невысокого уровня радиации можно получить лучевую болезнь и серьезный ущерб для здоровья. Соблюдение этого несложного, но очень важного правила всегда было проблемой для ликвидаторов радиационных аварий. Во-первых, тут работает чистая психология: радиация не ощущается на вкус, запах, цвет, и органы чувств обманывают ликвидатора. Ему кажется, что смертельно опасная зеленая травка, цветы и деревья никакой опасности не представляют, тогда как дозиметр начинает угрожающе трещать. Ядерный взрыв оповещает наблюдателя об опасной зоне разрушениями, искореженной техникой, оплавленной и обугленной землей, а радиационные аварии таких признаков, как правило, не имели. Во-вторых, когда надо выполнить большой объем ликвидационных работ, не укладывающихся в короткие сроки безопасного времени нахождения «под лучом», начинается выполнение работ за счет переоблучения и ущерба для здоровья. Иногда очевидная опасность, например, бушующий пожар, перевешивает незримую опасность радиации. Пожарные, потушившие пожар на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС, побороли очевидную опасность пожара, но пали жертвой сильнейшей радиации. Все они погибли от переоблучения.

Именно в силу этих причин серьезность радиоактивного заражения после ядерного взрыва долгое время недооценивалась.

Только недавно появились сведения, которые позволяют изменить точку зрения на этот важнейший вопрос. Наиболее важный случай – это т. н. Восточно-Уральский радиоактивный след, или последствия радиационной аварии на ПО «Маяк». 29 сентября 1957 года из-за выхода из строя системы охлаждения взорвалась емкость, в которой было около 80 кубометров высокорадиоактивных жидких отходов. Взрыв выбросил вверх крышку весом в 160 тонн и отправил большое облако высокорадиоактивной аэрозоли на высоту до 2 км. Ветер унес их на 350 км на северо-восток, радиоактивные элементы выпали на площади 23 тысячи кв. км.

Авария была строго секретной, и впервые была официально признана только в 1989 году. ПО «Маяк» был одним из главных наработчиков оружейного плутония, и строго секретным предприятием. Американская разведка охотилась за любыми сведениями о советской атомной промышленности, за любыми образцами изотопов, и сообщить об аварии означало бы просто раскрыть перед ЦРУ все карты.

Эвакуация населения началась только в начале октября 1957 года, а по решению правительственной комиссии в ноябре 1957 года было решено отселить 4650 человек из сильно загрязненной зоны и запретить использование 25 тысяч гектаров земли. Силами солдат и частично местных жителей были ликвидированы постройки, убраны и захоронены сельскохозяйственные культуры. Впоследствии проблем добавил сток жидких радиоактивных отходов с ПО «Маяк» в реку Теча, впадающую в Исеть, из которой радиоактивные элементы могли попасть в Тобол и в Обь. Реку перегородили несколькими плотинами, образовав четыре замкнутых водоема, а для пропуска стока и паводков рядом прорыли обводной канал. Большая часть поселков по Тече была переселена, однако, осталось несколько населенных пунктов, среди них Татарская Караболка и Муслюмово. На территории деревень уровень радиации составлял в конце 2000-х годов 39 микрорентген/час, а в русле Течи он достигал 200–250 рентген/час из-за скопления радиоактивного ила. Река была в 1957 году отгорожена забором из ключей проволоки, но местное население все равно заходило на грязную территорию, рыбачило на реке и косило сено в пойме.

Образование зоны стойкого радиактивного загрязнения привлекло исследовательский интерес. Сначала в мае 1958 года была создана опытная научно-исследовательская станция, радиологическая лаборатория, на основе которых в декабре 1962 года был образован филиал № 4 Института биофизики (ФИБ-4; ныне – Уральский научно-практический центр радиационной медицины). Проводились наблюдения за природой, а также медицинское обследование оставшегося местного населения.

В 2000-х годах Муслюмово превратилось в сложную политико-экологическую проблему. Татарские активисты (население этого района преимущественно татарское) обвиняли власти в том, что они проводят медицинские эксперименты над людьми. Директор общественного фонда «Гражданин», член Экспертного совета при уполномоченном по правам человека в РФ Максим Шингаркин утверждал, ссылаясь на имеющиеся у него документы, что население Муслюмово и Татарской Караболки наблюдается для оценки риска канцерогенных и генеитических последствий хронического облучения. Действительно, среди населения Муслюмово 153 случая хронической лучевой болезни и 124 официально признанных больных лучевой болезнью, и это единственный в мире регион с этим заболеванием. Население Татарской Караболки получило высокие дозы облучения при ликвидационных работах в 1957 году и находится на границе зоны повышенного заражения и в зоне вторичного заражения стронцием-90 на уровне, превышающем уровень, при котором требуется отселение жителей. Страсти кипели и постоянно осложняли процесс переселения этих деревень.

В 2007 году я написал статью в поддержку населения этих «атомных деревень», в которой были изложены все вышеперечисленные обстоятельства. В 2008 году я также написал статью «Ядерная война против своих граждан», в которой сделал общий обзор последствий ядерных испытаний и радиационных аварий, произошедших в СССР. Общее количество пострадавших превышает 1,5 млн человек, в основном от испытаний на Семипалатинском полигоне. Все это последствия подготовки к ядерной войне, и этих людей можно считать жертвами преддверия к ядерной войне, которая длилась до тех пор, пока Хрущев и Кеннеди не договорились запретить ядерные испытания в атмосфере. Статья была выдержана в резких выражениях, и там практика подвергания солдат и местного населения переоблучению была названа преступной практикой.

Тональность настоящей книги, конечно, совсем другая. Ядерная война здесь предстает в своем безжалостном виде планирования уничтожения миллионов людей, целых городов массированными ядерными ударами. От выбора точки зрения, оказывается, очень многое зависит. Если смотреть на ядерную войну с точки зрения простых людей, солдат и гражданских лиц, брошенных в атомное пекло, что и было отражено в упомянутых моих статьях, то она не может не представляться преступной практикой, особенно в полном отрыве от реалий подготовки к ней, в условиях секретности, и при отсутствии доверия между населением и властями.

Но если смотреть на дело из-под козырька фуражки командующего стратегическими ядерными силами, который, безусловно, знает, что на него нацелены тысячи ракет противника, готовых к пуску в течение считаных минут, что за каких-то полтора-два часа мир может обернуться ядерным пламенем, пожирающим города и миллионы людей, принесенные жертвы ради вооружения ядерным оружием кажутся вполне допустимыми и даже неизбежными. Пусть мы подвергли переоблучению и лучевой болезни полтора миллиона своих граждан, зато десятки миллионов других могут наслаждаться жизнью и мирным небом. Такая логика тоже вполне себе может существовать.

Подобная логика составителей планов ядерной войны вполне может оправдать даже проведение экспериментов над людьми. Конечно, нельзя сейчас подтвердить или опровергнуть, что в «атомных деревнях» Муслюмово и Караболке действительно проводились подобные эксперименты и людей специально держали в зоне радиоактивного заражения, как утверждают татарские активисты. Но я бы этому не удивился. Когда ядерная война стала считаться неизбежностью и в ход пошли бы тысячи ядерных зарядов, вопрос о том, можно ли жить после масштабной ядерной войны на сильно загрязненных радиоактивными элементами территориях, становился вопросом животрепещущим. От него очень многое зависело, в частности, стоит ли стоять на своем или обмен ядерными ударами бессмысленен и надо делать политические уступки, пока ядерное оружие не пошло в ход.

Столкновение этих двух точек зрения – очень интересный и поучительный момент, открывающий ядерную войну с несколько неожиданной стороны. Конфликт будет не только внешний, с противником, но и внутренний, власти с пострадавшими от радиации гражданами.

Чтобы не было искушения набрасываться на меня с обвинениями, скажу, что пример «атомной деревни» Муслюмово, вне зависимости от того, как это назвать, имеет очень большое значение для всей темы ядерной войны и ее последствий. Во-первых, явочным порядком жителями Муслюмово и Татарской Караболки было доказано, что можно выжить даже в условиях сильного и хронического радиоактивного загрязнения. Они жили на территории с радиоактивным загрязнением 3–5 кюри на кв. км, тогда как даже в концепции ядерной зимы, о которой речь пойдет ниже, утверждалось, что в случае ядерной войны загрязнение составит 4—10 кюри на кв. км, и это будет гибель всего живого[136]. Между прочим, тема гибели всего живого от радиации широко использовалась в научной фантастике и в кино, например, в фильме «На берегу» (1957 год), в котром весь мир погиб от радиации в ходе ядерной войны, и остался лишь угасающий оазис в Австралии. Его жители рассчитывали на разведывательную миссию американской подводной лодки, но экипаж, дойдя до Сан-Франциско, установила, что спасения нет. Жители Австралии, чтобы не мучиться от лучевой болезни, прибегли к массовому самоубийству. Все умерли, в общем. «Атомные деревни» самым наглядным образом доказали, что все это – ненаучная фантастика. Ущерб для здоровья от жизни в зоне сильного радиоактивного загрязения будет очень значительный, но все же все это страшно далеко от панического: «все живое умрет от радиации».

Во-вторых, сам по себе конфликт жителей Муслюмово с властями показывает, что миру после ядерной войны будут присущи спефицифические и очень острые социальные проблемы. Попытки определить социальные последствия атомной бомбардировки были предприняты еще в конце 1950-х годов, и в 1958 году вышла книга Фреда Икле, посвященная этой теме[137]. Автор написал книгу по молодости, и во многом благодаря этой работе выдвинулся в американский истеблишмент: он был директором Агентства по контролю за вооружениями и разоружению при Госдепартаменте США, а при президенте США Рональде Рейгане он стал заместителем министра обороны США по политике. Икле на этом посту особо отличился во время афганской войны на ниве поддержки моджахедов.

В своей книге он рассматривал, на примере Хиросимы и Дрездена, социальный эффект от бомбардировки, в основном выраженный в разрушении социальной структуры, массовых перемещениях населения, нехватке продовольствия и доступа к услугам. Западные эксперты больше всего опасаются хаоса и беспорядков, а вслед за ними писатели-фантасты и режиссеры фильмов (включая даже очень хороший и реалистичный фильм «Нити») рисуют мир после ядерной войны, как мир почти неуправляемого хаоса. Но это не так. Как показал опыт той же Хиросимы, да и немецких городов, любая сколько-нибудь организованная власть довольно быстро справляется с подобными проблемами и пресекает хаотичное метание людей, иногда расстрелами на месте. В фильме «Нити» также есть эпизод с расстрелом мародеров. К тому же, как показал немецкий генерал-испектор Ганс Румпф, видевший огненный апокалипсис своими глазами, население перед лицом сильнейших бедствий обычно сплачивается с властью, поскольку им неоткуда больше получить помощи.

То есть шоковый эффект от бомбардировки, о котором писал Икле, быстро пройдет. Основные социальные противоречия же в обществе после ядерной войны возникнут как раз по поводу радиационно загрязненных территорий. Сильное загрязнение будет. В список первоочередных целей включаются АЭС, а разрушение реакторов ядерными взрывами вызовет гораздо более сильное излучение и радиоактивное заражение. Например, если взрыв боеголовки в 1 мегатонну создает радиоактивное излучение в 100 рад на площади 2000 кв. км, то такой же взрыв над АЭС мощностью в 1 ГВт создаст такое же излучение на площади 34 000 кв. км[138]. Долгоживущие изотопы, образовавшиеся в реакторе, ядерным взрывом будут выброшены в атмосферу и осядут следом, аналогичным загрязнению от аварии на Чернобыльской АЭС. Помимо этого, наземные взрывы будут создавать области сильного радиоактивного заражения, не говоря уже о нейтронных бомбах, создающих сильную наведенную радиацию. Можно еще вспомнить идею кобальтовой бомбы, предложенную в 1950 году Лео Силлардом. Это термоядерная бомба, в которой оболочка заряда изготовлена не из урана-238, а из кобальта. Под воздействием нейтронного потока стабильный изотоп кобальта-59 превращается в высокорадиоактивный изотоп кобальта-60 с периодом полураспада 5,2 года. 1 грамм этого изотопа имеет радиоактивность 1130 кюри. Для того чтобы получить такую же радиоактивность, как во время взрыва на ПО «Маяк» в 1957 году (20 млн кюри), достаточно 17,6 кг кобальта. Силлард предлагал сделать из кобальтовой бомбы «Машину Судного дня», которая убъет все человечество радиацией.

Власти, конечно, будут стремиться эвакуировать население из этих пятен сильного радиоактивного заражения. Но, как наглядно показал пример Припяти, это означает для людей бросить все движимое и недвижимое имущество, и переезжать, не имея ни жилья, ни компенсации. В условиях воюющей страны, понесшей огромный ущерб от ядерных ударов противника, конечно, компенсации предоставить будет очень трудно или невозможно. Запретные зоны будут иметь прихотливые границы, чистая земля будет чересполосно с зараженной. Люди по большей части не будут понимать, в чем опасность, не ощущая радиации, и, несомненно, будут пытаться возвращаться в свои дома, заниматься привычным хозяйством. Как следствие, будут подвергаться, как жители Муслюмово, хроническому облучению. Их не убедишь, что в этом конкретном месте жить опасно. Они будут болеть и будут требовать себе помощи, лечения, каких-то льгот и компенсаций.

И это будет не несколько тысяч жителей «атомных деревень», не пара десятков тысяч чернобыльских ликвидаторов и ветеранов-атомщиков, а, возможно, таких пострадавших будут миллионы, вместе с обожженными, искалеченными и переоблученными жертвами ядерных взрывов, массами беженцев, а также мобилизованными в армию в ходе войны, часть из которых получит ранения и переоблучится на поле боя. Проблемы этих людей, конечно, требующие незамедлительного решения, лягут на хозяйство страны, получившей опрокидывающий ядерный удар, у правительства которой и так хватает забот поважнее и срочнее. Обстановка постядерного общества будет очень накаленной, на грани мятежа. Такого себе ни Икле, ни писатели-фантасты просто не в состоянии вообразить.

Выжить после ядерной войны можно, даже на зараженной земле. Но нужно ясно понимать, что это будет очень трудным и непростым испытанием.

Глава восьмая. Новый страх пугает лучше старого

В общем, к концу 1970-х годов американская стратегия ядерной войны зашла в тупик. Что бы они ни предпринимали, обеспечить возможность нанесения первого, внезапного и обезоруживающего удара им не удавалось. Советский Союз быстро давал ответ, либо сводя их усилия на нет, либо даже получая преимущество. Требовалось найти нетривиальную стратегию, и американцы в конечном итоге ее нашли.

Суть новой стратегии заключалась в таком изящном запугивании Советского Союза, чтобы побудить советское руководство отказаться от применения ядерного оружия совсем и согласиться на политические уступки, на разоружение. Это бы развязало руки США в проведении международной политики. Простой угрозой ядерного удара этого нельзя было добиться, поскольку в СССР ядерных зарядов стало побольше, чем в американском арсенале, и мог быть дан самый впечатляющий ответный удар. На попытку взломать режим ограничений стратегических вооружений и противоракетной обороны СССР ответил бы не менее массовым разворачиванием своих систем. Вот если бы каким-то образом убедить советское руководство, что само по себе применение ядерного оружия бессмысленно…

В этой новой стратегии были и старые, и новые элементы. Из старых элементов было «обезглавливание» советского руководства ядерным ударом, некогда провозглашенное еще Трумэном. Но в конце 1970-х годов оно стало приоритетной целью американских стратегических сил.

Новые элементы были несколько другими. Во-первых, это «Стратегическая оборонная инициатива» (СОИ), более известная как «звездные войны», знаменитая страшилка 1980-х годов. Этот концепт предполагал разворачивание на орбите группировки спутников, которые должны были отследить советские боеголовки и поражать их бортовыми лазерами, что должно было сделать советский ракетный залп неэффективным. Во-вторых, это новый тип ядерного боеприпаса – нейтронная бомба, которая поражает очень сильным излучением, от которого нельзя ничем укрыться. В-третьих, это доведенная до абсурда теория «взаимного уничтожения», более известная как Nuclear winter, или ядерная зима. Мол, даже успешный ответный ядерный удар ничего не даст, так как поднимается много пыли и дыма, наступит долгая, многолетняя зима, в которой победители в войне умрут от голода.

Причем, надо отметить, что само по себе появление всех этих концептов произошло одновременно, в 1982–1983 годах, что позволяет сказать, что американцы провели скоординированную психическую атаку на СССР и добились в этом успеха. Причем она сопровождалась массированными учениями, очень похожими на начальный этап войны, а также многочиленными инцидентами в советском воздушном пространстве. Время было выбрано удачно, в Советском Союзе власть была расшатана частой сменой Генерального секретаря ЦК КПСС. Это была эпоха, мрачно названная «гонкой на лафетах». Сильнейший психологический нажим привел к тому, что новый генсек М. С. Горбачев повел такую политику «нового мышления» и разоруженческих иницитив, о которой американцы до сих пор не могли и мечтать, и кончилась она распадом СССР. Эта психическая атака сделала США победителями в «холодной войне».

Нейтронный ужас

Изначально нейтронная бомба появилась как средство против главного страха стран НАТО – советских танковых армий. Т-55, появившися на вооружении Советской армии, обладал высокой устойчивостью против поражающих факторов ядерного взрыва. Обычными ядерными зарядами советские танки остановить было нельзя.

В 1958 году американский физик Сэмюэл Коэн предложил концепт бомбы, в которой основная энергия выделяется в виде потока быстрых нейтронов. Световое излучение и ударная волна слабые и радиус поражения ими не превышает 150–300 метров. Но радиация огромная. В 400 метрах от эпицентра радиация при взрыве составляет 418 тысяч рад. Человек под таким лучом погибает мгновенно. В 900 метрах радиация составляет 16 тысяч рад, при которой развивается мозговая форма лучевой болезни, при которой человек теряет способность действовать через несколько минут и умирает в тяжелой агонии через несколько дней. Даже в 1400 метрах радиация составляет 650 рад, при которой развивается тяжелая лучевая болезнь, приводящая к смерти через 2–3 недели[139]. Нейтронное излучение создает наведенную радиацию в теле человека, образуя радиоактивные изотопы натрий-24 и фосфор-32. Внутреннее облучение только ускоряет смерть.

Танковая броня задерживает всего лишь 20 % быстрых нейтронов, что позволяло рассчитывать на поражение экипажей танков и БМП. При взрыве нейтронной бомбы над колонной бронетехники их экипажи немедленно или в течение нескольких минут перестают управлять машинами. Приборы наблюдения и прицелы окрашиваются в темно-бурый цвет или сильно темнеют. Наступление останавливается.

Первый нейтронный заряд был испытан в США в 1963 году, и в 1970-х годах на вооружении американской армии появились боеголовки для зенитных и тактических ракет, а также снаряды для артиллерии. Однако в тактическом плане оружие быстро оказалось неэффективным. Против него нашли защиту. Оказалось, что нейтроны хорошо поглощаются многими веществами, содержащими водород: водой, парафином, полиэтиленом. 35 см влажного грунта или бетона ослабляют поток нейтронов в 10 раз, а 50 см в 100 раз. Дот дает такую же защиту от нейтронного потока, как и от обычной проникающей радиации. Если в танковую броню ввести стабильный изотоп уран-238 или бор, то такая броня тоже будет хорошо поглощать быстрые нейтроны. На танки можно было навесить дополнительные броневые экраны и обезопасить их от поражения нейтронной бомбой.

Когда это стало ясно, президент США Джимми Картер приостановил разработку нейтронной бомбы. Но она сгодилась в качестве средства устрашения. Если атаковать нейтронной боеголовкой город, то это вызовет массовую гибель людей от сильного радиоактивного облучения. В 1981 году работы над этим оружием возобновились, а в публикациях стали рассуждать на тему, как хорошо атаковать противника нейтронной бомбой: люди погибнут, а вся инфраструктура останется почти неповрежденной. Подобные фантазии, конечно, грели душу многих американских империалистов. Еще бы! Можно победить коммунистов и захватить богатые трофеи.

В публикациях середины 1980-х годов нейтронная бомба неизменно подавалась как очень страшное ядерное оружие, страшнее обычной ядерной бомбы, что только подогревало страхи перед ядерной войной.

«Звездные войны»

Президент США Рональд Рейган прославился тем, что в своей речи по телевидению 23 марта 1983 года провозгласил «Стратегическую оборонную инициативу» (СОИ), основанную на создании группировки спутников, оснащенных лазерами, способными сбивать советские боеголовки, летящие на США.

Вообще надо отметить, что предыстория «звездных войн» гораздо старше, и они велись в космосе с момента первых космических полетов. Уже запуск первого советского спутника поставил вопрос о защите от этого нового средства ведения стратегической разведки, и в 1959 году США испытали свою первую противоспутниковую ракету[140]. К конце 1980-х годов в США имелось 56 противоспутниковых ракет ASAT, запускаемых с истребителей F-15.

В СССР в 1960-х годах разрабатывался целый спектр военных космических аппаратов, начиная с разведывательных кораблей «Зенит» (военная модификация корабля «Восток», оснащенная фотоаппаратурой). Хрущев вполне серьезно вознамерился вывести ядерное оружие в космос. Для этого была создана уже упомянутая ракета Р-36 орб, выводящая космический корабль с термоядерной бомбой на борту. Разрабатывался проект МКБС – многоцелевой космической базы-спутника[141]. Была разработана военная модификация космического корабля «Союз», вооруженная специальной 30-мм пушкой НР-23, разработанной А. Э. Нудельманом на базе авиационной пушки. К ней был разработан программно-контрольный автомат, который наводил пушку на цель, вычислял параметры залпа и компенсировал маршевыми двигателями отдачу.

Пушка пригодилась для оснащения серии космических аппаратов, созданных по программе «Алмаз», которые вели фотографическую и радиотехническую разведку на орбите. Поскольку было нецелесообразно использовать корабль в качестве истребителя, вооружение было решено использовать для самообороны, на случай попытки захватить корабль спутником-инспектором или похищения его с орбиты. Залп мог превратить любой космический аппарат в металлолом. «Алмаз-2» («Салют-3») 24 января 1975 года космическая пушка дала единственный испытательный залп. Больше ее на корабли не ставили, а стали разрабатывать более совершенный снаряд «космос – космос», способный поразить цель на расстоянии 100 км. Работы не были завершены до свертывания всей программы «Алмаз».

Когда в СССР интерес к «звездным войнам» снижался, в США он только нарастал. По некоторым сведениям, проект корабля «Шаттл», впервые стартовавший 5 января 1972 года, изначально проектировался для доставки на орбиту до 30 боеголовок и ядерного удара с орбиты[142]. Потом появились более масштабные идеи. В США загорелись идеей орбитальных лазеров для системы противоракетной обороны. Сенатор Малькольм Уоллоп был проповедником этой идеи и призывал быстрее выделить деньги для создания орбитальной группировки[143]. Бывший заместитель директора ЦРУ генерал Даниэл Грэм предлагал иной вариант: спутники с ракетами-перехватчиками на борту.

После речи Рейгана работа закипела. Но в этой программе была интересная особенность, отмеченная даже в советской литературе. Во-первых, технические обоснования были очень слабыми и ненадежными; вся инициатива производила впечатление очень плохо продуманной космической затеи. Во-вторых, материалы по созданию важнейшей оборонной системы, которая должна быть строго секретной, подозрительно быстро попадали в открытую печать. Например, очень быстро был опубликован доклад исследовательской группы бывшего директора НАСА Джеймса Флетчера, который, хоть и высказывался за программу, но заявлял, что результат можно получить только после 10–20 лет научно-исследовательских работ, а имеющихся технологий для этого явно недостаточно. На основе этого доклада и других работ в октябре 1983 года Рейгану представили доклад о возможности создания эффективной системы ПРО и запуска ее элементов уже в 1990-х годах. В январе 1984 года Рейган выпустил директиву о создании СОИ с элементами космического базирования.

Флетчер, видимо, был главным автором идеи космической СОИ, основные черты которой были опубликованы уже в конце 1984 года (через несколько месяцев статья была переведена на русский и опубликована в СССР). В системе ПРО должны быть геостационарные спутники (на орбите 35,7 тысячи км), оснащенные инфракрасными датчиками, которые должны были отследить пуск ракет по яркому факелу ракетного двигателя. Данные передавались на Землю, где они обрабатывались на компьютерах. Рассчитывалось количество носителей, тип, районы запуска, возможная траектория.

На низкой околоземной орбите находились орбитальные платформы, которые должны были поразить ракеты на активном участке траектории, пока работает ракетный двигатель. Для этого достаточно повредить корпус ракеты, чтобы свести ракету с курса или даже взорвать ее.

На орбитах 5000—25 000 км находились спутники слежения второго эшелона, которые должны проследить за разделением головных частей ракет, отследить боеголовки и отделить ложные цели, имитирующие боеголовки. Эти спутники оснащались лазерами, которые сканировали космическое пространство, определяя положение боеголовок, их скорость и массу. Выделив боеголовки, спутники слежения наводят на них ракеты-перехватчики.

Если же боеголовки преодолели этот второй рубеж обороны, то был наготове третий рубеж, составленный высотными самолетами, оснащенными инфракрасными датчиками, и наземными радарами. Они наводят на прорвавшиеся боеголовки ракеты-перехватчики наземного базирования.

Даже в кратком изложении от СОИ захватывает дух. Рисуется картина перехвата и уничтожения всех советских боеголовок, что даст американцам в руки победу в ядерной войне. В принципе в рамках СОИ американцам даже не надо наносить ответный ядерный удар: достаточно только перехватить советский ракетный залп, а потом продиктовать условия мира, поскольку СССР будет беззащитен перед американским ядерным ударом.

Программа была очень сложной и была комплексом из 30 отдельных программ научно-технических разработок. Наиболее сложными проблемами являлись создание систем наблюдения и сопровождения целей, на что выделялось 40 % стоимости СОИ, «оружия направленной передачи энергии» или мощных лазеров, которые обходились в 20 % стоимости всей программы, и «кинетическое оружие» или снаряды-перехватчики для поражения боеголовок – 25 % стоимости программы.

Особым пунктом программы были лазеры. Среди них был рентгеновский лазер с ядерной накачкой. В них энергия ядерного взрыва преобразовывалась в направленный пучок рентгеновского излучения. При поглощении его корпусом ракеты происходило взрывообразное испарение материала и ракета разрушалась. Это было одноразовое устройство, которое устанавливалось на баллистических ракетах морского базирования, и должно было выводиться в космок в первые секунды ядерной войны. Проводился целый ряд испытаний, в которых пытались получить пучок излучения. С рентгеновским лазером было связано самое известное испытание по программе СОИ 23 марта 1985 года, когда было провозглашено о полном успехе, но позже выяснилось, что результаты испытаний были подтасованы, чтобы побудить Сенат поддержать программу.

Предполагалось использовать химические лазеры мощностью до 20 мегаватт. На испытаниях в марте 1985 года лазер мощностью в 2,2 мегаватта на километровой дистанции за 12 секунд прожег корпус баллистической ракеты. В первые годы существования программы именно на лазеры делался основной упор, и они чаще всего упоминались в прессе, а потом интерес к ним стал ослабевать.

Дискуссия по поводу осуществимости СОИ разгорелись в США и в других странах сразу же после того, как стали известны основные черты этой программы. Многие американские ученые и военные всерьез сомневались в реалистичности всей программы и возможности создания отдельных ее элементов. СССР сразу назвал СОИ попыткой обеспечить безнаказанный ядерный удар, хотя многие советские специалисты уже тогда высказывались, что не так сложно подавить эту систему увеличением количества ложных целей, которые перегрузили бы систему компьютеров, делающих необходимые расчеты. Можно было сбить часть орбитальных платформ противоспутниковыми ракетами или даже возобновить работы по созданию боевого космического корабля, оснащенного пушками и кинетическими снарядами.

Против СОИ выступили даже американские ученые, а в Конгрессе постоянно шли дебаты по поводу выделения финансирования. Группа сенаторов в марте 1986 года даже выпустила доклад, основанный на интервью со многими учеными, который поставил под сомнение осуществимость всей программы. После этого начался закат СОИ. Финансирование резко сократилось, и работы были полностью прекращены в мае 1991 года.

Итак, что это было? Если принять во внимание время появления СОИ и очевидную с самого начала техническую нереализуемость этой программы, можно сказать, что она была грандиозным спектаклем, призванным для одной цели – напугать советское руководство перспективой невозможности нанести по США ответный ядерный удар. Есть важный признак, отличающий СОИ от других программ в этой сфере. Все программы, связанные с разработкой ракетно-ядерного оружия, были строго секретными, и часто о них что-то становилось известно только спустя десятилетия, и то без особых деталей. Но СОИ отличалась именно тем, что идеи и разработки подозрительно быстро становились достоянием широкой публики. Когда надобность в этой страшилке отпала, ее быстро свернули.

Ядерная зима: все умрут от холода и голода

Наконец, рассмотрим еще одну страшилку, появившуюся в то же самое время – ядерную зиму. Если космические лазеры СОИ довольно быстро стали достоянием истории «холодной войны», то вот ядерная зима до сих пор активно используется в качестве модели последствий ядерной войны. В двух словах суть ее состоит в том, что после ядерных ударов образуется большое количество пыли и дыма, которые, поднявшись в верхние слои атмосферы, надолго блокируют солнечный свет. Температура воздуха резко упадет, и настанет продолжительная зима, которая уничтожит сельское хозяйство, а также вообще уничтожит земную биосферу. Невозможность выращивания сельскохозяйственных культур в течение нескольких лет приведет к голоду. Таким образом, выходило, что даже те люди, которые не погибнут от ядерных взрывов и радиации, все равно обречены на смерть от голода. «Если даже какая-либо ядерная держава детально спланирует и осуществит первый ядерный удар, теоретически исключающий все технические возможности для нанесения противником ответного ядерного удара, то и в этом случае она фактически совершил самоубийство», – так сформулировал суть этой теории активный участник ее создания, известный американский астрофизик Карл Саган[144].

Концепция ядерной зимы практически сразу же после своего появления приобрела статус респектабельной научной концепции, поддержанной крупными учеными в СССР и США. Политическое влияние ее было огромным. Без нее вряд ли состоялось бы то резкое сокращение ядерных арсеналов, которое произошло в 1990-х годах, как и отказ Советского Союза от массированного ядерного удара, в виде ответного удара или маневра атомным огнем. Обычно выдвижение этой концепции подается как выдающийся вклад советских и американских ученых в дело мира и ядерного разоружения. Однако в этом деле есть обстоятельства, позволяющие сказать, что истинной целью концепции ядерной зимы было заставить советское руководство отказаться от основ своей стратегии ядерной войны.

В большинстве публикаций утверждается, что первые исследования были проведены в 1982 году в США и в СССР, которые показали, что масштабная ядерная война приведет к катастрофическим последствиям[145]. Известный американский астрофизик Карл Саган рассказывает, что расчеты, проводившиеся в 1981 году, опирались на результаты исследования последствий грандиозной пыльной бури на Марсе АМС «Mariner 9» в 1971 году. Пыль привела к эффекту, который заинтересовал Сагана: атмосфера Марса сильно нагрелась, тогда как на поверхности планеты отмечалось сильное охлаждение. Этот результат навел Сагана и его коллег на мысль, что аналогичный эффект может иметь и ядерная война, поскольку в результате ядерных взрывов будет поднято большое количество пыли в атмосферу[146].

После этого вывода, работа закипела и вскоре была готова модель изменений климата после обмена ядерными ударами. В эту модель были заложены ядерные взрывы суммарной мощностью 5000–7000 мегатонн. В результате будет, как полагали ученые, выброс пыли от взрывов и выброс дыма от сильнейших пожаров (Саган полагал, что, возможно, будут пожары на площади 100 тысяч кв. км и более), выпадение радиоактивных осадков и чатсичное разрушение озонового слоя Земли, поглощающего ультрафиолетовую часть спектра солнечного света.

Модель показала, что через 30 дней после ядерной войны температура у поверхности упадет до –25 градусов, а на высоте 15 км поднимется до +30 градусов (обычно распределение температуры воздуха по высоте обратное). Модель также учитывала разные сценарии ядерной войны, сведенные в общую таблицу[147]:

Модель показывала, что чем больше будет суммарная мощность ядерных ударов, тем сильнее будет снижение температуры и тем устойчивее будет этот эффект. Сильные пожары добавят к пыли еще примерно 200 млн тонн аэрозолей, состоящих из частиц сгоревших горючих материалов, сконцентрированных в городах и промышленных районах, так что вся полоса Земли, между 30-м и 60-м градусами северной широты окажется закрытой облаками дыма и пыли и лишится таким образом солнечного света. Национальный центр атмосферных исследований (Колорадо, США) сделал подсчет, согласно которому, если ядерная война будет в июле, температура в США упадет до нуля градусов всего за два дня[148].

В 1982 году также появилось исследование западногерманского ученого Пауля Крутцена, который заявил, что при ядерных взрывах будет образовываться диоксид азота – газ желто-бурого цвета, и, будучи выброшенным в верхние слои атмосферы, он будет поглощать и рассеивать солнечный свет. Наступят бурые сумерки, которые только усугубят общую картину[149]. В 1986 году свой вклад сделал и член-корреспондент АН СССР Н. Н. Моисеев, опубликовавший в журнале «Наука и жизнь» статью о том, что эффект ядерной зимы наступит в результате масштабных лесных (более 1 млн га) и городских пожаров, образующих колоссальное количество сажи, закроющих небо уже в первые часы ядерной войны[150].

Подобных моделей и расчетов было составлено довольно много, они отличались по вводным данным и в деталях, но в целом говорили одно: ядерная война приведет к «ядерной ночи», когда облака дыма закроют солнце, потом наступит «ядерная зима», вместе с сильным радиоактивным заражением, и выживших, в общем, не ожидает ничего хорошего. Эта теория с огромной скоростью попала на киноэкраны, и в апреле 1986 года вышел фильм «Письма мертвого человека», живописующий мрачные картины тщетной борьбы за выживание уцелевших людей после ядерной войны, как раз в условиях ядерной зимы, густых облаков, отсутствия солнечного света. Талантливо снятый фильм иллюстрировал теорию ядерной зимы очень наглядно и впечатляюще.