Ядерная война. Все сценарии конца света

В литературе и фильмах по Карибскому кризису обращает на себя внимание тот факт, что очень редко перечисляется то, что входило в состав группировки советских войск на Кубе, чем она была вооружена и вообще, насколько это была мощная наступательная сила. Из обычного изложения этой истории можно составить себе впечатление, что советских ракет на Кубе было не так и много, десяток-другой, и это подчеркивается навязчивой привязкой всего Карибского кризиса к американским ракетам в Турции. В фильме «13 дней» показывается не только малочисленность советских ракет, но и примитивное обустройство стартовых позиций. Ни слова об авиации, флоте, многочисленных крылатых ракетах, которые держали на прицеле американскую базу в Гуантаномо и готовы были ее уничтожить. Ни слова о том, что война уже практически началась, что в ночь на 28 октября 1962 года была попытка высадки отрядов кубинцев – противников Фиделя Кастро, или «гусанос», которая была отбита.

Президент США Джон Кеннеди свернул с тропы войны в самый последний момент, когда, казалось бы, ничто не может воспрепятствовать началу боевых действий и массированному ядерному удару. По существу, его предложения, принятые Хрущевым, граничили с капитуляцией. Кеннеди пообещал неприкосновенность Кубе и вывод ракет из Турции в обмен на вывод советских ракет с Кубы.

Это не был только лишь размен ракет на ракеты, как принято считать. Вывод советских ракет с Кубы не особо укреплял безопасность США. Кеннеди не предлагал нейтрального, внеблокового статуса Кубы, полного вывода всех советских войск и свертывания советско-кубинского военного сотрудничества.

После завершения Карибского кризиса там осталась 7-я особая мотострелковая бригада численностью около 1500 человек, которая была выведена только в 1991 году. В пригороде Гаваны, Лурдесе, в 1962 году началось и в 1967 году закончилось строительство главного центра зарубежной радиоэлектронной разведки, который перехватывал данные с американских спутников связи и наземных телекоммуникационных сетей. Наконец, после Карибского кризиса вблизи берегов США постоянно патрулировали советские подводные ракетоносцы. В 1963 году в Атлантику, к побережью США, вышли четыре подводные лодки, одна из которых, К-153, несла три ракеты Р-13, по мегатонне каждая, нацеленные на Вашингтон. Советские подводные лодки имели возможность при необходимости заходить в кубинские порты для дозаправки и ремонта, где базировались советские плавбазы.

Даже после Карибского кризиса советское военное командование продолжало рассматривать Кубу как плацдарм для ядерного наступления на США. В июле 1969 года был совершен демонстративный поход отряда кораблей советских ВМФ на Кубу, в котором принимали участие две атомные подводные лодки. В апреле 1970 года на Кубу совершили перелет два Ту-95, переоборудованные для ведения разведки, но способные доставить и ядерное оружие. Этим проверялась способность кубинских аэродромов принять советские стратегические бомбардировщики. Подобные походы, совместные учения с кубинским флотом, полеты стратегической авиации продолжались и впоследствии, вызывая у американцев нервную дрожь.

Таким образом, Куба не только была в 1962 году плацдармом для ядерного нападения на США, но и легко могла стать таковой в последующие годы. Потребовалось бы сравнительно немного времени, чтобы перебросить на Остров свободы стратегические наступательные силы и изготовиться к удару с расстояния «пистолетного выстрела». США, в силу взятого Кеннеди обязательства оставить Кубу в покое, ничего не могли с этим поделать.

И в остальном действия Кеннеди тоже граничили с капитуляцией. Как хорошо известно, президент США заблокировал попытки военных прибегнуть к превентивному удару по Кубе, а также не позволил применить ядерное оружие, поскольку только у него было право принятия окончательного решения. Введение морской блокады Кубы, что по международному праву было актом войны, было оформлено решением Организации американских государств и получило эвфемистичное название – карантин, как будто речь шла о заразных заболеваниях. Карантин этот вводился без права капитанов американских военных кораблей на открытие огня без личного разрешения президента США. По существу, весь расчет американского руководства строился на доброй воле советской стороны, которая должна была позволить американцам досматривать суда, следующие на Кубу. Одновременно с этим по разным каналам шли переговоры с советскими представителями.

Хотя обычно утверждается, что в Карибском кризисе уступил Хрущев, якобы поддавшись на давление этого опереточного американского карантина, тем не менее главную уступку сделал Кеннеди, отказавшись от каких-либо силовых действий. Этим самым он полностью девальвировал всю американскую военную стратегию, все приготовления к ядерной войне, все решительные планы ядерного удара по СССР. Когда подвернулся случай, президент США просто оказался не в силах отдать приказ. Все тысячи американских ядерных зарядов оказались бесполезными. В принципе понять его можно: войну бы он не выиграл, потерял бы власть, и был бы ославлен как зачинщик войны, неудачной и сопряженной с колоссальными, непредставимыми раньше жертвами и разрушениями.

Теперь можно рассмотреть также изгибы советской стратегии. В изначальном варианте, видимо, основной расчет делался на сражение с американским флотом в море и на атаку военно-морских баз, для чего создавался усиленными темпами ракетно-ядерный подводный флот.

Однако, пока строились лодки и на них ставились ракеты, на Кубе произошла революция, к власти пришел Фидель Кастро, что открыло ранее невиданные возможности. Куба – наиболее выгодный плацдарм для ядерного нападения на США, причем прикрытый естественным противотанковым рвом, Флоридским проливом, шириной в самом узком месте 180 км. Это создало возможности перебросить к самой границе США и ядерное оружие, и достаточно крупную войсковую и флотскую группировку для его прикрытия. Причем, сделать это можно было достаточно скрыто, если перевезти вооружение, технику и личный состав на торговых судах. Тем более что в рамках советско-кубинского сотрудничества на Кубу пошли целые караваны советских сухогрузов. Как мы знаем теперь, американцы не подозревали об этой операции, пока U-2 не засек строительство стартовых позиций, а 15 октября 1962 года на аэрофотоснимках не появились советские Р-12, всполошившие американское руководство. Это бесспорный успех, американская разведка не смогла вскрыть крупномасштабную морскую операцию по перевозке вооружения и войск с их размещением прямо у себя под носом. Советские приготовления были раскрыты практически случайно.

Это позволяет нам сказать, что в других условиях Хрущев вполне мог рассчитывать на успешный, внезапный и неотразимый ядерный удар по США, который мог бы с весьма высокой вероятностью привести к победе в глобальной ядерной войне.

Может возникнуть вопрос, как мог Хрущев, еще известный как «кукурузник», додуматься до такой дерзкой стратегии? Если в сельском хозяйстве он и в самом деле разбирался слабо, то вот его военный опыт был немного обширнее. В 1944 году он, будучи первым секретарем ЦК КП(б)У, руководил работой Украинского штаба партизанского движения, который занимался развитием партизанского движения на Западной Украине, в Польше, в Венгрии, Румынии и Чехословакии. Для развития партизанского движения в тылу немецких войск подбирались и забрасывались хорошо обученные группы. В то время партизаны не только представляли собой значительную военную силу, расшатывающую немецкий тыл, но и сильно содействовали наступлению Красной Армии. В Карибском кризисе видны те же самые черты дерзкой партизанской операции по заброске отряда в тыл противника; только масштаб тут уже глобальный и ракетно-ядерный.

Но когда стало ясно, что Кеннеди воевать не готов, а это стало ясно уже 23–24 октября 1962 года, когда министр юстиции США и брат президента Роберт Кеннеди посетил посла СССР в США Анатолия Добрынина, а сам президент отправил Хрущеву телеграмму с просьбой проявить благоразумие, Хрущев решил поменять план. Поскольку размещение наступательных сил на Кубе было уже раскрыто и собрать полностью всю запланированную группировку из-за блокады Кубы было уже затруднительно, Хрущев решил предложить сделку ради получения уступок от США без войны, и эти уступки получил. Поскольку Куба так и осталась советским плацдармом, то подготовку внезапного нападения с «пистолетной дистанции» можно было повторить и позднее.

У такого изменения стратегии была еще и другая веская причина. Как раз в самом конце 1950-х годов и в начале 1960-х годов начала рушиться мировая колониальная система, за очень короткое время возникло множество новых независимых стран, в основном бывших колоний, британских или французских. Если все их повернуть на путь социализма, то можно было обеспечить гораздо более выгодные условия для последнего, решительного боя, когда США и Западная Европа будут в меньшинстве, будут отрезаны от важнейших источников сырья, и этим сильнейшим образом ослаблены. Вполне могла сложиться ситуация, когда они падут либо под угрозой ядерной войны, либо под давлением внутренней революционной волны. Так это могло мыслиться Хрущеву.

Карибский кризис многое поменял. В частности, это видно по тому, что американская стратегия ведения ядерной войны, если судить по публичным заявлениям, в течение 1962–1963 годов три раза радикально сменилась всего за каких-то восемь месяцев.

В июне 1962 года министр обороны США Роберт Макнамара заявлял, что суть американской стратегии сводится к атаке на вражеские, то есть советские, вооруженные силы, так же как и на население Советского Союза. Сразу после Карибского кризиса, в ноябре 1962 года, президент США Джон Кеннеди сделал воинственное по форме, но уже сугубо оборонительное по содержанию заявление, что американская стратегия предусматривает полный ядерный удар возмездия в ответ на советское нападение. Но уже в феврале 1963 года заместитель помощника министра обороны США Ален Энтховен провозгласил доктрину гибкого реагирования[118]. Суть этой стратегии сводилась к тому, чтобы если уж и начинать ядерную войну, то вести ее осмотрительно, наносить ограниченные ядерные удары в условиях войны на определенном ТВД, например в Западной Европе, чтобы оставалась возможность в любой момент прекратить конфликт, не вызывая на себя массированного ядерного удара.

Публикации, написанные тяжелым академическим слогом и излагавшие весьма запутанные аргументы, несколько замаскировали тот факт, что это было отступление от всей прежней, брутальной и наступательной американской стратегии ядерной войны. Ей американское руководство признавалось, что оно не решается начать войну в таких условиях, когда предстоит сначала обмен ядерными ударами, а потом свирепая схватка на суше, покрытой радиоактивными осадками. Трусость и отступление перед лицом врага были названы «реализмом» и «гибкостью».

Если бы стратегия гибкого реагирования была бы выдвинута всерьез, то армия США начала бы использовать в вооруженных конфликтах тактическое ядерное оружие. Например, во Вьетнаме, где его применение против Вьетконга или армии Северного Вьетнама на «Тропе Хо Ши Мина» почти ничем не угрожало в плане советского ядерного удара. Там и так пошли в ход ковровые бомбардировки, самые мощные авиабомбы, напалм, дефолианты. Ядерная бомба небольшой мощности ничем бы не выделилась из этого ряда разрушительных вооружений. Но этого не произошло ни во Вьетнаме, ни где-то в другом месте, и это позволяет сказать, что стратегия гибкого реагирования была не более чем фигурой речи.

Для Кеннеди это решение обошлось очень дорого. Против него возник заговор, и президент США был застрелен 22 ноября 1963 года в Далласе. Если поставить это убийство в контекст Карибского кризиса и решения Кеннеди уступить Хрущеву, то становится вполне очевидно, что оно было организовано теми, кто считал Кеннеди предателем, пошедшим на поводу у противника в самый рискованный момент ядерного противостояния.

Впрочем, даже если считать Кеннеди «слабаком», все равно были и объективные проблемы у американской стратегии ядерной войны. В США началось перевооружение стратегических сил новыми баллистическими ракетами, и эта работа требовала времени для завершения и захвата перевеса в ракетно-ядерных вооружениях, позволяющих нанести первый и сокрушительный удар.

Глава шестая. Разоружение тоже оружие

Сразу же после Карибского кризиса в мире наступил период, названный в соответствущих трудах несколько тяжеловесным термином: «разрядка международной напряженности». Под этим понималось, что главные противостоящие силы СССР и США, ранее готовые обрушить друг на друга ядерные удары, теперь отложили планы ядерной войны несколько в сторону, вели дипломатические переговоры о мире и разоружении и даже пытались сотрудничать. В литературе по ядерному нераспространению этот период был связан с разработкой и заключением ряда важнейших договоров: Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), Договора об ограничении наступательных вооружений (ОНВ), Соглашения между СССР и США о предотвращении ядерной войны, Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой, а также ряда других подобных договоров. В это время сложилась современная система международных отношений в сфере ядерного оружия и ядерной энергетики, которая фактически запрещает применение ядерного оружия и закрывает доступ к нему для других стран, которые не произвели ядерного испытания до 1 января 1967 года. Это воспринималось как шаги на пути полного ядерного разоружения. Впрочем, одновременно обе стороны активно наращивали и совершенствовали свой ядерный арсенал и довели его до колоссальных величин, Американский ядерный арсенал на пике достигал 32 тысяч ядерных зарядов, а советский, тоже на пике численности достигал 40 тысяч зарядов. Всего в мире было изготовлено в общей сложности, по американским данным, 128 тысяч ядерных зарядов, из которых 98 % пришлось на СССР и США, и большая часть была произведена после Карибского кризиса.

Это был занятный парадокс эпохи ядерного противостояния, когда, несмотря на выработку и подписание договоров об ограничении вооружений, ядерного оружия и средств его доставки становилось только больше, все это вооружение становилось только эффективнее.

На мой взгляд, обычно причины необычайной тяги американцев к ядерному разоружению в 1960-х и 1970-х годах преподносятся в неверном, перевернутом виде. Мол, это была стратегия «гарантированного взаимного уничтожения» (по-английски Mutual Assured Destruction – MAD, аббревиатура имела дополнительный смысл, совпадая со словом «безумный»), из которой вытекала необходимость ограничения вооружений. Этот взгляд построен на ряде постулатов, которые приходится принимать на веру, и в число этих постулатов входит это самое «гарантированное взаимное уничтожение».

В действительности же, если внимательно читать американские работы по истории ядерного планирования, то хорошо видно, что американцев на всех этапах развития ядерных вооружений интересовала одна и та же мысль – возможность нанесения первого, безнаказанного и сокрушающего удара, на чем можно было возводить политику господства США в мире. Советские успехи в области освоения ядерного оружия и средств доставки не позволяли эту стратегию реализовать в полной мере; всегда существовала возможность ответного ядерного удара. В производимых оценках картина выглядела более чем угрожающе. Например, по оценкам министра обороны США Роберта Макнамары, сделанным в 1962 году, американцы в 1968 году смогут уничтожить 93 % советских ракет наземного базирования. Правда, того, что останется у Советов, будет достаточно, чтобы уничтожить ответным ударом около 50 млн человек в США[119]. Цена вопроса была неприемлемой, и потому американское руководство изыскивало все средства, чтобы обеспечить себе возможность нанесения первого и обезоруживающего удара. Для этого сгодились и мирные переговоры.

Необычайная тяга к разоружению

Столкнувшись с тем, что Советский Союз, как считали тогда американцы, получил большое количество стратегических бомбардировщиков и баллистических ракет, в США попытались вернуть себе возможности первого, обезоруживающего удара путем усиленного развития ракетного вооружения. Ракеты были выбраны потому, что была возможность размещать их в защищенных от ядерного взрыва стартовых позициях, и можно было при необходимости их легко модернизировать и заменять более совершенными модификациями, что трудно было сделать с самолетами, тем более что их парк составлял более 2000 машин, в том числе 744 В-52. Их было столь много, что и теперь, спустя более чем 60 лет после появления «Стратофортрессов», в строю находится 65 самолетов этого типа, а остальные машины, уже списанные, служат для них источником запчастей.

В США развитие ракетной программы пошло по несколько иному пути, чем в СССР. Характерным отличием американских ракет было использование твердотопливных двигателей. Полковник ВВС США Эдвард Холл сумел создать новый твердотопливный двигатель на основе перхлората аммония, со звездообразным каналом горения, что решило многие технические трудности. Холл был сторонником концепции Никиты Сергеевича: «делать ракеты как сосиски» и предлагал автоматизированные сборочные линии для массового производства ракет. Также он предложил объединить пусковой комплекс на 1000–1500 ракет с ракетным заводом. Столь радикальные идеи приняты не были, Холла вскоре отстранили от работы над проектом, но его главное достижение – твердотопливный двигатель – дало плоды. Появилась межконтинентальная ракета Minuteman, с дальностью полета 10 тысяч км и способная нести термоядерную боеголовку мощностью 1,2 мегатонн.

Это был настоящий технологический шедевр. В 1962–1965 годах было произведено более 800 ракет, оснащенных термоядерными боеголовками W-56. Они поступили на вооружение пяти стратегических ракетных крыльев, размещенных на авиабазах, где были сооружены железобетонные шахты и центры управления.

Одновременно строился целый флот подводных ракетоносцев. По плану США должны были построить 41 атомную подводную лодку по 16 ракет на каждой. Итого, подводный флот должен был нести 656 ракет Polaris, тоже твердотопливных, и способных нести боеголовку W-47 мощностью 600 килотонн, или 1,2 мегатонны. Возможности мощной судостроительной промышленности США позволили выполнить обширную программу в рекордные сроки. Первая лодка с ракетами на борту была принята в ноябре 1960 года, а в 1966 году со стапелей сошла 41-я подводная лодка «Уил Роджерс», которая в октябре 1967 года вышла в Атлантику[120].

В 1968 году США имели 1054 баллистические ракеты, в том числе 1000 ракет типа Minuteman, и 656 баллистических ракет на 41 атомной подводной лодке. Казалось бы, этот мощный ядерный кулак труднообнаружимых подводных ракетоносцев и защищенных от поражения ракет шахтного базирования, должен был решить все стратегические американские проблемы. Но не решил.

Первая неудача постигла этот план в самом начале, когда разразился Карибский кризис. В ноябре 1962 года программа производства ракет Minuteman и стартовых позиций для них, строительство и оснащение атомных подводных лодок была в самом начале. Оказалось, что все решает не только «ядерная арифметика»: количество и мощность бомб, количество ракет и самолетов. В ядерной войне, и это Карибский кризис показал самым наглядным образом, даже устаревающее ядерное оружие, собранное в наступательную группировку, способно изменить ход событий. Если смотреть на положение с точки зрения количества и мощности бомб, то США могли вообще ничего не опасаться: они имели 26 тысяч ядерных и термоядерных зарядов общей мощностью в 20 тысяч мегатонн. Но советский ракетный удар с короткой дистанции означал, что подавляющая часть этого огромного ядерного арсенала просто не смогла бы быть доставлена до противника и была бы уничтожена на авиабазах. Новых же ракет было очень мало.

В этот момент американцам потребовалось первое обращение к разоружению. Решение Кеннеди уступить и пойти на переговоры только на первый взгляд выглядит спонтанным. Но, судя по тому, что примерно за год до Карибского кризиса, в сентябре 1961 года, при Госдепартаменте США было создано новое агенство – Arms Control and Disarmament Agency (Агентство по контролю за вооружением и разоружением), план инициативы по разоружению существовал в самом начале новой американской ракетно-ядерной программы. В функции нового агентства входило побуждение всех стран в мире к ограничению и контролю за вооружением, а также к разоружению. В центре внимания деятельности агентства стоял, конечно, Советский Союз.

В послевоенном мире инициатива разоружения была политически неотразимой. ООН, как и весь мировой порядок, возникший после Второй мировой войны, стоял на идее обеспечения мира и безопасности, недопущения войны, нарушения прав человека, мирном сотрудничестве. Не всегда эти принципы проводились на деле, но они всегда существовали в декларациях и на бумаге и к ним можно было прибегнуть. И Советский Союз, который всегда также декларировал свою приверженность охране мира и разоружению, не мог уклониться от участия в этих инициативах. Тем более что XXII съезд КПСС в 1962 году, наряду со строительством коммунизма, внес в программу партии предотвращение термоядерной войны.

Откупившись от Хрущева обязательством не нападать на Кубу, Кеннеди вскоре сделал важный шаг, предложив в июне 1963 года подписать договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой, более известный как Московский договор. Он был подписан в очень короткие сроки, уже 5 августа 1963 года. Значение этого договора было в том, что он серьезно затруднял разработку и совершенствование новых типов и образцов ядерного оружия и, самое главное, оценку их боевой эффективности. Подземные испытания не давали картины разрушений, которую производил тот илм иной ядерный боеприпас.

Но если бы речь шла только лишь об эффективности, поражающей силе и надежности ядерного боеприпаса, то ядерные испытания, расходовавшие драгоценный оружейный уран и плутоний, вряд ли проводились бы в тех грандиозных масштабах, в которых они в действительности производились. Например, с июля 1945 года по июль 1962 года США произвели 1054 ядерных испытаний в атмосфере, в которых были подорваны 1151 ядерное взрывное устройство. Характерной особенностью американских испытаний было то, что они объединялись в серии, в которых испытывалось сразу несколько ядерных бомб. Всего было проведено 22 серии таких испытаний, первая из которых Trinity в 1945 году испытала первую в мире ядерную бомбу, а последняя Storax включала 56 испытательных взрывов на полигоне в Неваде. Советский Союз тоже отличался многочисленными ядерными испытаниями, и провел с августа 1949 года по конце декабря 1962 года 221 ядерное испытание, включая самый мощный термоядерный взрыв в мире: 30 октября 1961 года изделие АН602, более известное как «Кузькина мать» или «Царь-бомба», взорвалось над Новой Землей с энерговыделением 58 мегатонн.

В отличие от испытаний других типов боеприпасов, у ядерных испытаний было одно бесспорное политическое преимущество – они довольно быстро становились известны разведке противника, даже если проводились в обстановке строгой секретности. Скрыть яркую вспышку, мощную ударную волну, электромагнитные возмущения в атмосфере и след радиоактивного заражения сколько-нибудь мощного ядерного взрывного устройства весьма трудно. В случае с той же «Царь-бомбой» эффект от взрыва был такой, что его зафиксировали по всему миру.

Таким образом, открывалась возможность угрожать противнику, не вступая с ним в боевые действия. Все новые и новые, все более мощные испытательные взрывы, испытания новых типов носителей ядерного оружия давали противнику понять, что ядерный арсенал крепнет, и, соответственно, увеличиваются возможности нанесения уничтожающего удара. Пусть враг боится и делает уступки. По этой причине США и СССР, а также и другие ядерные страны с увлечением бросились испытывать ядерное оружие, причем это делалось в потрясающих воображение масштабах. В 1945–1992 годах было произведено: СССР – 715 испытательных взрывов, общим энерговыделением 285,4 мегатонны; США – 1056 испытательных взрывов, общим энерговыделением 193 мегатонны.

Всего в мире всеми ядерными странами было за это же время произведено 2059 испытательных ядерных взрывов, в том числе 501 взрыв в атмосфере. Для сравнения, знаменитый план Dropshot, составленный в 1949 году, предусматривал использование 33 атомных бомб. Общее количество военных ядерных испытаний в мире примерно соответствуют масштабам ядерной войны по плану Стратегического командования ВВС США 1954 года, который предусматривал применение 1750 атомных бомб.

Так что масштаб ядерных испытаний был таков, что вполне возможно считать их частью, своего рода «преддверием» ядерной войны, тем более что некоторые из них получали большой резонанс и оказывали серьезное влияние на обстановку в мире. В случае обострения отношений можно было прибегнуть к демонстративному ядерному испытанию. Так вот, Московский договор это запрещал. Подземные ядерные взрывы вовсе не имели той устрашающей силы, как зрелищный «грибок» термоядерного взрыва.

Обстановка несколько разрядилась, мир рукоплескал мирным инициативам и строил планы на будущее, а в США была завершена программа развертывания баллистических ракет и атомных подводных лодок. Однако долго радоваться американцам не пришлось. В СССР в 1965 году совершила первый успешный испытательный пуск новая баллистическая ракета УР-100, созданная в ОКБ-52 под руководством В. Н. Челомея. Она имела дальность полета до 10,6 тысячи км, могла доставить боеголовку 500 килотонн или 1,1 мегатонны мощностью, и могла быть запущена в течение трех минут после получения команды. Челомей построил жидкостную ракету, использующую нессиметричный диметилгидразин, которая могла стоять в шахте в заправленном состоянии в течение всего срока службы. Это был хороший ответ на американский шедевр. В ноябре 1966 года ракета была принята на вооружение, уже до конца года было развернуто 160 ракет этого типа. В следующем году УР-100 было уже 420[121].

Дальнейший политический маневр США заключался в том, чтобы навязать Советскому Союзу ограничение по количеству носителей и системам противоракетной обороны. Еще в 1964 году разрабатывался проект Golden Arrow, монструозной баллистической ракеты, несущей до 20 разделяющихся головных частей (РГЧ). Предполагалось, что сто ракет, будучи развернутыми на трех базах в специальных подскальных укрытиях, смогут нанести ответный удар даже в случае внезапного советского нападения. Даже если уцелеет треть ракет, то ответный удар будет включать в себя около 600 боеголовок. Проект развивался до тех пор, пока не был найден более дешевый вариант – установить РГЧ на уже имеющиеся ракеты Minuteman.

Разрабатывать и ставить на вооружение новую баллистическую ракету было уже тяжело по финансовым соображениям, тем более что последний извод этого проекта – ракета МХ, имела длину 21,6 метра и снаряженный вес 88,4 тонны. Она могла нести 10 частей по 300 килотонн каждая. Более дешевое решение предусматривало установку на модернизированный вариант Minuteman-III трех боеголовок W-62 мощностью в 170 килотонн. Эти ракеты были поставлены на боевое дежурство в 1970 году, а до 1978 года было выпущено 830 ракет этой модификации. Они и сейчас находятся в строю.

РГЧ считались серьезным прорывом в области ракетно-ядерного вооружения, поскольку разделяющиеся боеголовки позволяли поразить больше советских пусковых установок. Это был бы обезоруживающий удар. Однако это достижение было приобретено ценой снижения мощности залпа. Скажем, 800 ракет первой модификации имели суммарную мощность своих зарядов – 960 мегатонн, тогда как те же 800 ракет последней модификации имели суммарную мощность зарядов – 408 мегатонн. Сокращение более чем вдвое. Потому боеголовок W-62 было выпущено 610 штук, а потом ракеты оснащались боеголовками W-78 мощностью 335 килотонн, серия которых составила 1083 штуки. Но даже если бы все 800 ракет имели бы такое оснащение, их суммарная мощность составила бы 804 мегатонны, и все равно уступала бы изначальному варианту.

Получив первые надежные результаты работ по созданию РГЧ, американцы двинули инициативу – Договор об ограничениии наступательных вооружений (ОСВ-1). Переговоры начались в ноябре 1969 года и продолжались до 26 мая 1972 года, когда договор был подписан. Суть его состояла в том, чтобы ограничить число ракет наземного и морского базирования, не строить новых пусковых установок, а новые вводить только для замены старых.

Вашингтонское морское соглашение на новый лад

Столь поразительный приступ американского миролюбия и тяги к разоружению не нашел убедительного объяснения, тем более что переговоры шли прямо в ходе войны во Вьетнаме, в которой американская армия воевала с северовьетнамскими коммунистами и утюжила бомбами Северный Вьетнам, который получал военную и хозяйственную помощь от СССР.

Впрочем, в момент начала основного раунда переговоров по ОСВ-1 американская мощь во Вьетнаме была уже надломлена, война стала непопулярной, и американское командование стало рассматривать возможность «вьетнамизации» войны, то есть переваливания ее на плечи Южного Вьетнама. Неудачи вьетнамской войны и бурное советское расширение ракетного арсенала ставили перед американцами задачи достижения дипломатической передышки, и они пошли испытанным путем инициативы разоружения.

Весьма странно, что ОСВ-1 нечасто сопоставляется с известным Вашингтонским морским соглашением, подписанным в феврале 1922 года. Этот договор был подписан с целью ограничения морских вооружений, в первую очередь линейного флота – основного наступательного оружия того времени. Послевоенные противоречия между США, Великобританией и Японией за раздел послевоенного мира привели к гонке морских вооружений, в которых американцы стали отставать. Основная причина американского отставания состояла в Панамском канале, через который суда водоизмещением более 40 тысяч тонн проходили с трудом, и в стартегии маневрирования силами Атлантического и Тихоокеанского флотов через этот самый Панамский канал. Так можно было сконцентрировать флот на одном из океанских ТВД. У Японии и Великобритании таких ограничений не было.

Чтобы сохранить свое преимущество, американцы предложили разоружение и ограничение линейных флотов. Было предложено ограничить тоннаж новых линкоров 35 тысячами тонн, главный калибр ограничить 406 мм, а также ввести максимальный тоннаж флота каждого из участников договоров. Чтобы флот соответствовал этой квоте, требовалось списать и утилизировать часть старых судов, а также отказаться от постройки новых. Масштабы этого разоружения были весьма значительными. США отказались от 30 линейных кораблей (в том числе 13 в постройке) и оставили 18 кораблей, в том числе три в постройке. Великобритания отказалась от 23 кораблей и оставила себе 22 корабля, в том числе один в постройке. Япония отказалась от 16 кораблей и оставила 10 кораблей, в том числе два в постройке.

Итог Вашингтонского морского соглашения был в целом в пользу США. Американцы сохранили свое морское могущество, возможность маневра силами Тихоокеанского и Атлантического флотов, а также заблокировали более чем на десять лет строительство линкоров, превышавших договорные ограничения. Для Японии это имело серьезные последствия. Линкоры типа «Ямато» были заложены только в 1937–1940 годах («Ямато», «Мусаси» и «Синано»), а вся серия из пяти кораблей так и не была построена. За время, прошедшее под ограничениями Вашингтонского договора, большое развитие получила палубная авиация, которая в ходе войны довольно легко справилась с линейными кораблями.

Договор ОСВ-1 был по своему замыслу очень похож на Вашингтонское морское соглашение. Под предлогом мирной инициативы разоружения, что восторженно встречалось среди мирового сообщества, предполагалось затормозить развитие советской ракетно-ядерной программы и получить решающее преимущество для внезапного контросилового удара. Американцы считали, что пусковых шахт и подводных лодок у СССР пока немного, и вся затея может иметь успех. Действительно, в 1967 году, когда начались первые консультации по ОСВ-1, в Советском Союзе было 740 ракетных пусковых установок для ракет разного типа и два атомных ракетоносца с 32 ракетами на борту. В США уже имелось 1054 наземные и 656 морских пусковых установок, и если большая часть из них будет оснащена разделяющейся головной частью, то это и будет перевес в силах и возможность нанесения первого, обезоруживающего удара.

Вся проблема оказалась в том, что они просчитались. Во-первых, в СССР также велись работы по созданию РГЧ, и уже в 1969 году на новой ракете Р-36 М оказалось возможно установить 10 частей по 750 килотонн каждая[122]. Суммарная мощность – 7,5 мегатонны, что было значительно больше, чем на американской МХ. Исследования показали, что можно сконструировать ракету, которая может нести до 36 боеголовок. В последующем разработка пошла по американскому пути, ОКБ-52 разработало РГЧ к ракете УР-100, которая несла три боеголовки по 350 килотонн, а в 1975 году пояивлась ракета УР-100 Н – 6 боеголовок по 750 килотонн каждая[123]. Главный американский аргумент оказался бит, причем с превосходством в мощности.

Во-вторых, советское руководство, явно усмотрев сходство предлагаемого договора с Вашингтонским морским соглашением, тянуло переговоры, одновременно закладывая строительство множества пусковых установок. В итоге ОСВ-1 застал 1416 шахтных пусковых установок, уже построенных или в стадии строительства, в том числе 308 шахт для ракет Р-36 и Р-36М, а также 18 позиций Р-36 орб на Байконуре – советского новшества в ядерном вооружении. Эта ракета выводила в космос орбитальную головную часть, по сути, автоматический космический корабль, снаряженный термоядерным зарядом мощностью 2,3 мегатонны. После запуска головная часть могла кружить над Землей в космосе, а потом тормозная двигательная установка в выбранный момент сводила корабль с орбиты и направляла к цели.

В подводном флоте также прошла целая череда закладок судов, в результате чего на момент подписания ОСВ-1 оказалось 62 подводные лодки, готовые или в стадии постройки, на которых могло быть размещено 740 ракет. Еще 210 ракет СССР мог разместить на лодках за счет ликвидации устаревших ракет Р-16У и Р-9А. Они размещались в пусковых установках типа «групповой старт» и были весьма уязвимы к ядерному удару.

Когда строительная программа набрала нужные темпы, в мае 1972 года СССР подписал договор ОСВ-1, оставив американцев с носом. Советский Союз в этот момент имел 1526 шахтных пусковых установок и 20 боеготовых атомных подводных ракетоносцев с 316 ракетами на борту. Все это ракетное хозяйство могло быть вскоре оснащено разделяющимися головными частями. Первое советское испытание РГЧ состоялось уже после подписания ОСВ-1, в августе 1973 года. Оно возвестило для министра обороны США и бывшего директора ЦРУ Джеймса Шлезингера, что стратегия ограничения советского наступального потенциала договором провалилась.

Настойчивые инициативы разоружения продолжались, и американцы продолжали нажимать на дипломатию в стремлении обеспечить себе хоть небольшое превосходство в контрсиловом ударе. В ходе переговоров по договору ОСВ-2, подписанному в июне 1979 года, удалось добиться ограничения по максимальному числу носителей наземного и морского базирования – 2400 для каждой стороны, с обязательством к 1981 году сократить до 2150. Из них не более 1320 носителей могло быть оснащено РГЧ, в том числе 820 носителей наземного базирования, то есть баллистические ракеты. Запрещалось увеличивать число боеголовок на ракетах наземного базирования, оснащать ракеты морского базирования более чем 14 боеголовками. Разрешалось разработать и развернуть только одну новую ракету, на которой можно установить не более 10 боеголовок. Наконец, был наложен запрет на размещение ядерного оружия в космосе, что заставило Советский Союз ликвидировать 18 пусковых установок Р-36 орб на Байконуре.

Мы не станем дальше вдаваться в это юридическое крючкотворство Договора об ограничении стратегических вооружений, а подчеркнем лишь главное. Американцы старались установить верхнюю планку развертывания баллистических ракет всех типов и количество боеголовок в РГЧ, чтобы не допустить советского превосходства в ракетно-ядерных вооружениях и иметь возможность контрсилового удара, то есть уничтожения советских пусковых установок. Если им не удалось объехать Советы на технологическом уровне, то они старались сделать и количество, и дислокацию советских ракет более или менее предсказуемыми. Это было очень важно для контрсилового удара.

Для того чтобы подавить советские ракеты, их следовало накрыть собственным ядерным ударом. Мысль простая и очевидная, но с весьма нетривиальными последствиями. Ракетная шахта, закрытая массивной сдвижной железобетонной крышкой, должна находиться вблизи эпицентра ядерного взрыва, где давление ударной волны максимальное. Чем прочнее конструкция шахты, тем ближе к ней надо подорвать ядерный заряд. Шахты последних модификаций Minuteman-III выдерживали до 100 кг на см2, тогда как Хиросиме давление в эпицентре не превышало 3,5 кг на см2.

Однако боеголовка, как и любой другой снаряд, летящий по баллистической траектории, дает отклонение от цели по направлению и по азимуту. Это отклонение выражается понятием кругового вероятного отклонения (КВО), что означает, что в круг с определенным радиусом боеголовка попадет с 50 %-ной вероятностью. Скажем, у Minuteman-III КВО составлял 210 метров. Это означало, что в круг радиусом 210 метров боеголовки упадут с 50 %-ной вероятностью, в круг радиусом 420 метров – с 43 %-ной вероятностью, а в круг радиусом 630 метров – с 7 %-ной вероятностью.

Это прекрасный результат для баллистической ракеты с дальностью полета 13 тысяч км. Более ранние версии этой ракеты имели КВО до 1800 метров. То есть было 43 % вероятности, что боеголовка упадет в радиусе 3600 метров от поражаемой ракетной шахты. При этом радиус поражения заряда мощностью 350 килотонн, рассчитанный по формуле бризантности, составил 1900 метров (избыточное давление 1,3 атмосферы, или 1,3 кг/см2; при этом давлении железобетонное здание устроит), а заряда 1,2 мегатонны – 2900 метров. Чем дальше боеголовка взрывается от шахты, тем меньше давление ударной волны и тем меньше вероятность разрушения шахты. При большом КВО возникает ситуация, когда ядерный взрыв произойдет на границе зоны поражения ударной волной, шахта останется целой или с минимальными повреждениями, а вражеская ракета взлетит. Боеприпас в этом случае будет потрачен впустую.

Потому американцы всеми силами нажимали на точность своих баллистических ракет, и сумели добиться снижения КВО с 1800 до 210 метров, и стремились договором запретить Советскому Союзу переносить пусковые установки; уже имеющиеся позиции были уже разведаны. Перед министром обороны США Джеймсом Шлезингером эта задача точного поражения советских ракетных шахт была поставлена как главная[124]. Но ему удалось только приблизиться к ее решению. Даже промаха в 300–400 метров могло быть достаточно для неудачи поражения ракетной шахты; в городской застройке в этой зоне 350-килотонного взрыва не останется камня на камне в этом радиусе, а вот массивная крышка ракетной шахты могла уцелеть. Даже в условиях внезапной атаки был бы довольно высокий процент, не менее 30–35 % промахов. При примерно 1500 советских ракетных шахт, 30 % промахов означает ответный запуск 450 ракет. Решить проблему могло бы точное попадание, в пределах 20–30 метров, что привело бы попросту к испарению ракетной шахты в сфере термоядерной реакции, но таких возможностей у США в 1970-х годах, да и в последующем, не было.

В конечном итоге в США пришли к неутешительному выводу, что всей мощи даже весьма мощных термоядерных зарядов оказывается недостаточно для поражения столь высокозащищенных, точечных объектов, как ракетные шахты, если нет очень высокой точности доставки ядерного боеприпаса. Тут требовалось или дальше работать над повышением точности баллистических ракет, с неясными перспективами на успех, либо искать какие-то другие ходы в стратегии ядерной войны. В общем и целом вся эта эпопея с ограничением стратегических вооружений не дала США никаких существенных преимуществ и не приблизила их к тому положению, когда они держат в руках возможность нанесения внезапного, обезоруживающего удара, как когда-то в Хиросиме. В самом конце 1970-х годов, американское руководство, в частности президент США Джимми Картер, пришло к выводу, что стратегию надо действительно серьезно изменить. Были найдены решения, асимметричные и в чем-то парадоксальные, которые обещали успех.

Глава седьмая. Как живется при ядерной войне?

Прежде чем мы перейдем к американскому ответу на свой провал инициатив ядерного разоружения, нужно рассмотреть тему, которую обычно в контексте планирования ядерной войны не рассматривают достаточно детально и подробно. Это оценки воздействия ядерного оружия на города, промышленные объекты, на людей и их социальную организацию. Как было показано в первых главах, это весьма немаловажный вопрос, который очень существенно влияет на планирование ядерной войны. От того, насколько эффективно ядерное оружие в поражении тех или иных объектов, зависит вообще весь ход ядерной войны.

Эти вопросы обычно относятся к гражданской обороне, и необходимые справочные сведения можно почерпнуть из любого наставления или учебника по гражданской обороне. Но только лишь справочными сведениями мы дело не ограничим. Мы видели выше на нескольких примерах, сколь большое влияние на планирование ядерной войны оказывали оценки вражеского ядерного удара, что в контрценностном (по городам), что в контрсиловом (по военным объектам) вариантах. Уже в первых вариантах в этих оценках пугающие цифры миллионов убитых и раненых, десятков процентов потерянного промышленного производства, в общем, огромного военно-хозяйственного ущерба, который не позволяет вести войну дальше. Но так ли это на самом деле? Не являются ли подобные оценки чрезмерно завышенными?

В завышении оценок последствий вражеского ядерного удара у военных с обоих сторон был свой резон. Отчеты с пугающими цифрами обычно приводили к серьезной обеспокоенности высшего политического руководства, и эта обеспокоенность трансформировалась в ускорение опытно-конструкторских работ, расширение производства и постановки на вооружение ядерных боеприпасов и средств доставки, выделении почти неограниченных средств на строительство военной инфраструктуры. В США военное командование действовало рука об руку с крупными корпорациями, которые загребали с гонки вооружений колоссальные прибыли, а в СССР военные становились частью государственного аппарата, предрешавшего почти любой вопрос, поскольку военные соображения имели первостепенный приоритет. Плюс знаменитая советская секретность, в которой достоверная информация в полной мере была доступна только ЦК КПСС, Генеральному штабу ВС СССР и КГБ СССР. Военные соображения и секретность создавали колоссальную и неограниченную власть сравнительно узкого круга высшего политического и военного руководства. Ради денег или власти не столь трудно было сгустить краски в исследовательском отчете.

К слову сказать, в середине 1960-х годов НИИ Генерального штаба ВС СССР работал над разработкой математических моделей ведения ядерной войны и оценки эффективности ядерных ударов[125], но эти модели до сих пор остаются секретными. Американцы более разговорчивы, и в разные годы было опубликовано немало оценок воздействия ядерной войны на экономику США, но и здесь подробные обоснования расчетов и карты не публикуются, так что этим оценкам можно верить разве что на слово. Так что нам придется пользоваться некоторыми прикидочными подсчетами и образным представлением о том, что такое ядерный взрыв.

О точности планов ядерных ударов

Для начала составим таблицу зон поражения ядерных боеприпасов разной мощности. Чтобы получить полную и точную картину поражающих факторов ядерного взрыва, надо учесть множество факторов: мощность, высоту взрыва, распределение энергии по видам поражающих факторов, наличие облачности или тумана, снегового покрова, леса или пересеченного рельефа. Поскольку возможностей для подобных подсчетов не имеется, примем самый простой вариант – взрыв наземный, зона поражения рассчитывается по формуле фугасности, то есть по ударной волне. Избыточное давление – 1,3 атмосферы, или 1,3 кг/см2; по данным, собранным в Хиросиме, при таком давлении железобетонные здания устояли, а деревянные были разрушены полностью. Человеку такое избыточное давление наносит смертельные травмы. В таблице это зона поражения. При избыточном давлении 0,2 атмосферы травмы легкие: ушибы, вывихи, легкая контузия, то есть сравнительно безопасные для человека. В таблице это безопасная зона.

В таблицу включены мощности боеприпасов, состоявших на вооружении, которые могли быть применены в ядерной войне, за исключением нейтронных бомб, о которых речь пойдет ниже. Также для сравнения включена самая мощная из испытанных бомб.

Сравнение расчетных данных с фактически измеренными в Хиросиме показывает, что формула фугасности представляет собой довольно грубый инструмент оценки воздействия ядерного взрыва и на деле могут быть достаточно сильные отклонения. Но в силу того, что после Хиросимы и Нагасаки больше примеров разрушения городов ядерным оружием не было, равно как и не было испытаний в условиях, максимально приближенных к городским, то формула фугасности остается главным методом таких оценок.

Из радиуса не столь сложно определить площадь поражения. Скажем, наиболее распространенная термоядерная боеголовка мощностью в 1 мегатонну поражает площадь 24,6 кв. км. Американская боеголовка W-78 мощностью 335 кт поражает площадь 11,3 кв. км., а советская боеголовка мощностью 750 кт – 20,2 кв. км.

Много это или мало? Можно сравнить с Челябинском, уже упоминаемым в связи с планами ядерной войны. Сейчас площадь города составляет 530 кв. км, и эта площадь города в основном сложилась в середине-конце 1980-х годов. Чтобы его уничтожить полностью, потребовалось бы 22 термоядерные бомбы мегатонной мощности. Если бы американцы атаковали его ракетами Minuteman-III, то им потребовалось бы 48 боеголовок или 16 ракет. Даже «Царь-бомба», которая способна уничтожить разом 366 кв. км, не смогла бы справиться с уничтожением Челябинска целиком и полностью.

И таких городов в СССР и в США были сотни. Скажем, американский план ядерной войны SIOP-5D предусматривал атаку 900 советских городов[126]. Сколько американских городов собирались сжечь советские составители планов ядерной войны, достоверно неизвестно, но сами американцы исходили в своих моделях из поражения 218 американских городов, в которых расположено 75 % всего промышленного производства. Даже сравнительно небольшие города занимали площадь иной раз в десятки квадратных километров, и в России в список городов площадью свыше 100 кв. км входит 122 города. Бывают и колоссальные по площади города, как Москва (2561 кв. км) или Нью-Йорк (1214 кв. км). Площадь Нью-Йоркской агломерации составляет 30 671 кв. км с населением 24 млн человек.

Города столь огромной площади уже весьма затруднительно уничтожить даже самыми мощными ядерными бомбами. Например, чтобы полностью уничтожить по всей площади Нью-Йоркскую агломерацию, потребовалось бы 84 «Царь-бомбы», или 1226 мегатонных термоядерных бомб, или 1518 750-килотонных боеголовок. Иными словами, чтобы как следует ядерно разбомбить все скопление городов на северо-востоке США, потребовалось бы израсходовать весь арсенал ядерных боеголовок, установленных на баллистических ракетах, и еще потом добавить обычными ядерными бомбами.

На это обстоятельство практически никогда не обращается должного внимания. Когда благочестиво ужасаются видами ядерной бомбардировки Хиросимы, обычно забывают, что тот японский город был по сравнению с современным градостроением, чем-то вроде большой деревни.

Современный город – это не просто огромная площадь, но и абсолютное преобладание в застройке капитальных зданий, возведенных из железобетона, конструкционной стали, кирпича. Помимо зданий в любом крупном городе хватает капитальных, железобетонных сооружений: путепроводов, эстакад, мостов, автомобильных развязок, транспортных тоннелей, метрополитена, подземных коммуникаций. В 2009 году при оценке возможного северокорейского ядерного удара по Сеулу (площадь 605 кв. км), я выяснил, что в городе имеется 2865 капитальных зданий, в том числе свыше 11 этажей, или 24 метров, 10 зданий выше 200 метров и 79 зданий выше 100 метров. В 12 из 25 муниципальных округов (ку) города находится более 100 крупных зданий[127]. Эти здания образуют плотную, ячеистую в плане застройку центральной части города. Взрыв 20-килотонной бомбы для такого мегаполиса все равно что булавочный укол.

Подобная картина наблюдается в любой более или менее крупной городской агломерации по всему миру. Азиатские города отличаются еще и тем, что там не только очень плотная капитальная застройка, но и тем, что здания построены с учетом сейсмостойкости, что немаловажно для условий ядерного взрыва. Сейсмостойкое здание, способное пережить толчок 6–7 баллов, гораздо устойчивее к ударной волне, чем обычное железобетонное здание таких же размеров.

Из этого следует, что поражение крупного современного мегаполиса любым типом ядерного оружия будет коренным образом отличаться от ядерной бомбардировки Хиросимы. На пути светового излучения и ударной волны будут стоять высокие капитальные здания, которые воспримут на себя разрушительную энергию ядерного взрыва. За ними будут возникать многочисленные пространства, закрытые от поражающих факторов. В Хиросиме Ясуо Кувахара выжил и отделался только лучевой болезнью, будучи в зоне поражения ядерной бомбы, потому что оказался за большим железобетонным баком. В современном городе подобных укрытий в сотни раз больше, они многократно больше по размерам и прочнее по конструкции.

Но это, скажем так, общие соображения. Можно рассмотреть и отдельные планы, например, план ядерного удара по основным нефтеперерабатывающим мощностям в СССР, представленный в отчете, подготовленном для Комитета по международным делам Сената США в 1979 году. В этом отчете анализировались вообще последствия ядерной войны, и удары по нефтеперерабатывающей промышленности в США и СССР были частью этих оценок.

Так вот, было выделено 10 крупнейших НПЗ, которые к 1979 году производили по американским оценкам 72 % нефтепродуктов. Мощность удара по каждому объекту от 0,9 до 1,2 мегатонны, по всей видимости, моноблочной боеголовкой. Для сравнения выберем Ангарский НПЗ. При ударе по нему, указывается в американских оценках, погибнет около 130 тысяч человек в одноэтажных домах и 54 тысячи человек в многоэтажных домах[128].

Однако Ангарский НПЗ расположен на довольно большой площадке длиной около 4 км и шириной около 2 км в самой широкой части. Завод отделен от ближайших жилых кварталов лесополосой шириной примерно 1,5 км. К востоку от него русло Ангары с островами, к югу и северу – промзоны и железнодорожные станции, а также две исправительные зоны к северу от завода. НПЗ можно было бы уничтожить мегатонной боеголовкой, если бы взрыв пришелся на центр заводской территории. Но в таком случае большая часть жилых кварталов Ангарска осталась бы в стороне от зоны поражения, граница которой прошла бы примерно вдоль улицы Карла Маркса.

КВО носителей мегатонных боеголовок составлял 1800 метров. Это вносит в оценки некий неопределенный характер. При таком КВО боеголовка могла взорваться над городом, скажем, над районом Лесопарка. Жертвы среди гражданских лиц были бы огромны, большая часть из 231 тысячи человек его населения погибла или была бы ранена. Но в этом случае завод получил бы умеренные повреждения и мог быть восстановлен. Была другая вероятность, что боеголовка взорвется за Ангарой, над обширным лесным районом, или над промзонами к северу или югу от завода. Во всех этих случаях Ангарский НПЗ получал бы умеренные повреждения и мог быть восстановлен. Вероятность промаха и нанесения умеренного ущерба населению и заводу-цели примерно 3:1.

Подобные же обстоятельства есть и в других случаях. Например, Московский НПЗ, стоявший в списке целей первым номером, имевший по американским данным 10,5 % советских мощностей переработки. Завод при мощности переработки 12 млн тонн в год занимал довольно компактную площадку примерно 1,5х2 км между излучиной Москвы-реки и лесным массивом. К югу от него находилась Капотня, а юго-восточнее проходила МКАД. В этом случае прямое попадание мегатонной боеголовой оставило бы и от завода, и от Капотни радиоактивные руины. Но существовала вероятность промаха и возможность взрыва боеголовки над лесным массивом между НПЗ и Волгоградским проспектом. Да и в конце 1970-х годов вокруг завода и Капотни еще не было плотной застройки, так что отклонение боеголовки вело к сильному снижению эффективности удара.

В списке советских НПЗ нет Ачинского НПЗ с мощностью 6 млн тонн нефти. В 1979 году он только строился и продукцию выдал лишь в декабре 1982 года. Этот завод был спроектирован и построен с учетом ядерной войны. Он размещен в 30 км от города, за довольно высокой горой, так, что не видно даже высоких факелов для сжигания попутного газа. Даже в случае прямого попадания городу никакого ущерба не наносилось, а вероятное отклонение вело к тому, что удар приходился бы на лесистые и болотистые районы вокруг завода.

Так что, рассматривая варианты оценок ядерных ударов по конкретным целям, всегда нужно помнить, что они, как правило, исходят из наиболее выгодного эпицентра ядерного взрыва. В этом варианте, как мы видели по американским данным, оценки достаточно адекватные. Но при этом всегда существовала вероятность промаха из-за довольно высокого вероятного кругового отклонения. Довольно часто, если боеголовка падала в районе двух радиусов КВО, удар приходился бы по пустому месту, а цели наносился умеренный или даже минимальный ущерб. Так что в случае реальной ядерной войны и масштабного удара реальный ущерб целям был бы примерно вдвое меньше, чем в планах, именно из-за вероятного кругового отклонения. При ударах по НПЗ это означало бы, что Советский Союз терял бы не 72 % своей нефтепереработки, а примерно 50–55 %, и это имело бы самые далекоидущие последствия.

Потому в планах ядерной войны из-за этого обстоятельства, что оценки ущерба обычно составлялись исходя из наиболее выгодного эпицентра ядерного взрыва при поражении той или иной цели, содержалась изрядная доля преувеличения разрушительной доли ядерного удара.

Забота партии о народе

Вопросы гражданской обороны и защиты городов возникли сразу же после появления ядерного оружия. Но на Западе меры по гражданской обороне сводились в основном к защите частных домов от пожаров, строительству семейных убежищ (в 1950-х годах, на волне ядерной истерии, строительство убужищ было весьма выгодным бизнесом), эвакуации населения. Иногда эти меры были весьма остроумны. Например, в Великобритании посоветовали окна, выходящие в сторону наиболее вероятного эпицентра ядерного взрыва, закрашивать белой краской или известью, или завесить плотными белыми шторами. Оказалось, что белая ткань весьма эффективно препятствует возникновению пожара от светового излучения ядерного взрыва. Если же по каким-то причинам этого сделать нельзя, то домохозяевам рекомендовалось убрать всю горючую мягкую мебель, столы, стулья, ковры, все темные материалы из той части комнаты, которая будет освещена лучами световой вспышки[129]. Ничего удивительного, черная хлопчатобумажная ткань вспыхивает при взрыве 200 килотонн и ясной погоде за 50 тысяч футов (15 км) от сияющей сферы ядерного взрыва. Впрочем, нет худа без добра: можно проводить наблюдения за ядерными взрывами с помощью простейших деревянных солнечных часов. Они обугливаются, но в противоположном от взрыва направлении на них остается нетронутая полоска, закрытая тенью гномона. Можно определить азимут и место ядерного взрыва.

Как видно по ссылке, в СССР к этим рекомендациям отнеслись серьезно, книгу перевели и переиздали на русском языке.

В США пошли дальше и провели серию испытаний специально для нужд гражданской обороны. Испытывались на прочность и устойчивость перед ударной волной различные типы и конструкции зданий, проверялась огнестойкость построек, материалов, домашней обстановки, одежды. Спалив несколько десятков домов, американцы выяснили, что окраска дома светлой, лучще белой краской, спасает его от пожара. Краска обугливается, но возгорания не происходит из-за отражения лучей. Дома, окрашенные темной краской, вспыхивали и сгорали дотла. Один из наиболее интересных экспериментов показал, что домашняя мебель и обстановка, пропитанные антипиренами, при световой вспышке ядерного взрыва не загораются, хотя потом ударная волна разбрасывает все в беспорядке. Мебель и обстановка без защиты вспыхнули за доли секунды.

Аналогичные эксперименты проводились и в СССР. Но в отличие от западных стран в Советском Союзе гражданская оборона была превращена в строгую науку, и ее выводы были учтены во многих сферах хозяйственной деятельности, в первую очередь в градостроении.

Есть все основания утверждать, что массовое строительство жилья в СССР имело не столько социальный, сколько военно-хозяйственный характер, и было в основном подчинено задачам гражданской обороны на случай (не столь уж невероятный) ядерной войны. Только так можно объяснить многие странности советской градостроительной политики, которые даже в специальной литературе практически не разъясняются.

Например, традиционным русским стройматериалом было дерево: легко доступное, легко обрабатываемое. Деревянное зодчество именно в России было развито, как нигде в мире; из леса строили крепости, избы, барские хоромы, церкви, колокольни, мосты, плотины, настилали гати и дороги. Зажиточные крестьянские избы украшались затейливой резьбой, кружевными наличниками. Много из дерева строили и при Советской власти. Например, Беломоро-Балтийский канал был одним из самых больших в мире объектов, сооруженных из дерева. На стройках заводов часто вместо железобетонных балок ставили деревянные, из досок сооружались цеха, склады, навесы. Деревянные конструкции использовались на строительстве Днепростроя, Магнитки и других великих стройках первой пятилетки. Конечно, из дерева также строились жилые дома и бараки.

Начиная с конца 1950-х годов произошла резкая и разительная перемена. Главным стройматериалом в СССР стал железобетон, в меньшей степени кирпич. Города теперь застраивались типовыми и серийными блочными и панельными домами. Деревянное домостроение где-то с начала 1960-х годов было фактически запрещено, под предлогом его большей пожароопасности, деревянные дома, за вычетом немногочисленных памятников архитектуры, старались расселять, сносить и заменять капитальными жилыми домами. Если посмотреть на фотографии городов, сделанные в 1950-х годах, то нетрудно убедиться, сколь много тогда было деревянных домов, изб и бараков, которых потом не стало.

Известно, когда стало вводиться в широкое использование железобетонное домостроение. Сами по себе методы сборного железобетона были в основном разработаны еще до войны, но первые, пробные проекты были реализованы в начале 1950-х годов. 19 августа 1954 года вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О развитии производства сборных железобетонных конструкций и деталей для строительства». С этого времени объем железобетонного строительства только нарастал. В апреле 1958 года состоялось Всесоюзное совещание по строительству, для которого был издан сборник статей «Сборные железобетонные конструкции»[130]. В нем были обобщены результаты проектирования самых разных конструкций и элементов зданий. В этом же 1958 году начала строиться самая массовая серия пятиэтажек-«хрущевок»: 1—335. В неизменном виде эта серия производилась и строилась до 1966 года, а в модернизированных вариантах до конца 1980-х годов. В России имеется 8500 жилых зданий, возведенных по этому проекту. Хотя это была самая неудачная серия жилых домов, это ей не помешало стать самой распространенной. Одна из причин столь широкой распространенности состояла в том, что такой дом можно было собрать за 3–4 месяца.