Держитесь подальше от театра

– Позвольте вас спросить, – с грустью обратился он, – не подскажете, где помещается домоуправление дома № 302-бис на Садовой улице?

– Простите! – отрывисто ответила Маргарита.

– Покорнейше вас благодарю, – грустно сказал человек и пошел дальше.

Маргарита Николаевна сначала удивилась, как она сюда попала, хотя место было ей знакомо. Иногда меняя маршрут с работы домой, она проходила мимо пруда к Тверскому бульвару.

Стояла мертвая тишина. Природа словно замерла в ожидании какого-то чуда. Аллеи, как ни странно, не были безлюдны. У раскрашенной будочки «Пиво и воды» стояли два гражданина и пили пиво. Один маленького роста, упитан, лыс, в очках. Другой – молодой, в ковбойке, в заломленной на затылок клетчатой кепке. По главной аллее не спеша прогуливался мужчина в сером берете и с тростью под мышкой, окидывая взглядом окрестные дома, пруд, что свидетельствовало о том, что эти места он видит впервые. За ним шли двое. Тот, что в жокейском картузике и клетчатом пиджаке, вел на поводке большого черного косматого кота, который все время пытался встать и идти на задних лапах. На месте, где сидел знаменитый баснописец, на бронзовой скамье сидела пара, мужчина и женщина. Женщина в белом платье с серым пушистым боа, накинутым на обнаженные плечи. Мужчина тоже в белом костюме, красной в горошек бабочке, с моноклем в правом глазу и сигаретой в зубах. Он поманил Маргариту Николаевну пальцем.

– Вы знаете, что я бессмертен? Маргарита улыбнулась.

– Это невозможно.

– А я вам говорю, что я бессмертен, – настаивал он, начиная волноваться и постоянно поправляя выпадающий монокль. – Бессмертен, бессмертен…

Задребезжал звонок. Маргарита Николаевна обернулась. Старенький трамвайчик поворачивал с Ермолаевского на Бронную.

На боковой аллее, рассевшись по лавочкам, шумно спорила по квартирному вопросу курящая пишущая братия. Щуплый человечек с портфелем под мышкой, пробегая между спорящими, зажал пальцами нос и недовольно пробубнил.

– А чтоб вам провалиться! Загадят, все загадят.

У самого пруда на бетонном окаймлении молодая женщина со слезами на глазах в чем-то горячо убеждала угрюмого мужчину в халате, черной шапочке и шлепанцах на босу ногу, равнодушно смотрящего в сторону причала, где беседовали два человека в белых одеждах. Крупный, крепко сложенный, в белом плаще с кровавым подбоем, сидел в кресле, а перед ним стоял молодой человек лет двадцати семи в стареньком разорванном хитоне. О чем они говорили, Маргарита Николаевна не могла слышать, но вскоре молодой человек сел в лодку, стоящую у причала, и отплыл. И тут знойный воздух сгустился перед ним, и он растворился в сотканном из этого воздуха мареве.

Маргарита Николаевна не верила в мистические слухи, приписываемые Патриаршим, но, оказавшись здесь сегодня, сейчас, в этот аномально жаркий майский весенний вечер, как ей казалось, совершенно случайно, словно впала в состояние транса. Ее охватило новое, доселе незнакомое ей ощущение свободы, свободы от повседневной рутинной работы, свободы от постоянных переживаний прошлой жизни. Необычайная легкость, возникшая во всем теле, тянула ее вверх, душа вскипала от радости, каждая частичка тела наполнялась любовью, божественной благодатью.

Проходя мимо сидящего у пруда Семы, она остановилась и совершенно непроизвольно, игриво, чисто по-женски, спросила:

– Заболеть решили? Лечиться дороже.

– Что лечить тело, когда душа больная, – не поворачиваясь, тихо ответил Сема.

Маргарита присела рядом на бордюр.

– Меня зовут Маргарита. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Сема обернулся. Словно огненный вихрь ворвался в его израненную душу, воспламенив едва тлеющий огонек былых чувств, и он совершенно неожиданно понял, что всю жизнь любил именно эту женщину. Равнодушие сменилось внезапным удивлением.

– Простите, а мы с вами разве незнакомы?

– Еще, вроде, нет, – засмеялась Маргарита.

– Простите. Сема. Простите, Симеон Иванович. Простите, просто Семен.

Сема очень волновался. Напрягая память, на что он никогда не жаловался, мучился, что никак не мог вспомнить, где он уже видел это до боли знакомое, милое, улыбающееся лицо, эту женщину, которую уже давно любил. Единственная отличительная особенность от той – глубоко затаенное одиночество в глазах. Он понимал, что надо что-то сказать, или она уйдет, и он опять ее потеряет и никогда больше ее не увидит, но не мог вымолвить ни одного слова.

– Я не уйду, – внезапно заговорила она. – Когда человеку есть что сказать, но он молчит, это лучше, чем попусту шлепать губами. Давайте вместе помолчим и послушаем тишину. А сейчас вытаскивайте из воды ноги и обуйтесь.

Сема послушно, словно ребенок, вытащил ноги и хотел надевать носки, но она остановила его, сняла с шеи платок и стала вытирать ему ноги. Внезапно набежавший порыв ветра всколыхнул пруд, приподняв возбужденных лебедей, помутилась вода, и раздался гул из-под воды. Затем все стихло. Сема даже не удивился, ибо понял, что на Патриарших прудах может происходить любая чертовщина.

Долго сидели рядком, прижавшись друг к другу, два одиночества. Уже и лебеди уснули, спрятав головы под крыло, уже и луна спряталась за макушки деревьев, покрыв аллеи длинными тенями.

– Надо идти, – как бы прервав беззвучную беседу душ, тихо, как бы сама себе, сказала Маргарита.

– Я провожу, – тихо, как бы сам себе, сказал Сема.

– Нет, нет, нет! – как бы проснувшись, запротестовала Маргарита. – У тебя и так дома будут неприятности.

Они одновременно встали, долго стояли друг против друга, не поднимая глаз, чтоб не бередить души, и каждый пошел своей дорогой. Он стоял и грустно смотрел ей вслед, а она временами останавливалась, оборачивалась в его сторону, как будто что-то вспомнила или что-то хотела сказать.

Но они не знали, что их судьбы уже давно предопределены и буквально скоро, даже очень скоро, пройдя определенный путь, они снова встретятся и уже навсегда, ибо для тех, кто владеет пятым измерением, удлинить или укоротить пространство и время не составляет большого труда.

Сема сидел дома, на кухне. Перед ним стояла тарелка с одной сосиской и кусочком хлеба.

– Сара, и это все? – обиженно спросил Сема.

– Сема, а ты что хочешь? Или быть умным, или сытым? Что я имею от твоей зарплаты? Расстройство желудка. Когда ты ее даешь, у меня, извини, начинается понос. А что мы имеем за собой? – она ткнула сковородкой в стенку с оборванными обоями. – Это же стыдно сказать людям.

– Сара, ты не понимаешь, у нас большое несчастье.

– Сема, пусть голова болит у твоего начальника, она большая.

– Они преследуют меня, они не люди, они не наши люди, – чуть не плача, жаловался он.

– Сема, у тебя мозги пошли в отпуск без денежного содержания.

Она бросила еще одну сосиску Семе в тарелку и вышла из комнаты. Он молчал, ковыряя вилкой холодную сосиску. Мысли его были где-то далеко-далеко.

– Шо я тебе имею сказать, – послышался голос Сары, – бери лопату и начинай работать, иначе я заберу Изю и уеду к маме.

Сема понимал всю безвыходность своего положения. Женился он на москвичке из приличной семьи, по окончании института. В то время семья жила в Одессе. После случая с дедом отец забрал всех поближе к родственникам матери. Таким образом, в Москве Сема оказался в примаках, как говорят на Украине. В памяти всплыли эпизоды приезда Семы в Москву.

После долгих переговоров родителей, бесконечных звонков из Одессы в Москву, Семе было дано «добро». Сема быстро простился с Одессой, и его срочно погрузили в поезд, в плацкартный вагон, и через двадцать четыре часа он оказался в Москве. На Киевском вокзале его встречали будущая жена Сара с мамой, сестра мамы и тесть. Прибыл состав «Одесса – Москва». Двери вагона открылись, и на свет появился торшер, а за ним Сема с подушкой, привязанной к чемодану. Радостно улыбаясь и громко заявив: «Я приехал!», – Сема предстал перед остолбеневшей и онемевшей «квадригой». – Я приехал, – уже чуть робко повторил Сема. Будущий тесть, потерявший, видно, ориентацию от увиденного, развернулся и хотел было сбежать, если бы не теща и ее сестра, повисшие у него на руках. Сара, отойдя от шока, стала нервно хохотать. Но жирная точка была поставлена в тот момент, когда двое носильщиков вынесли из вагона и поставили рядом с Семой радиолу «Ригонда». Вокзал опустел. Состав убрали. На перроне остались только «квадрига» с сидящим на ящике «Ригонды» растерянным Семой, прижимающим к груди пуховую подушку.

Теща была хорошей женщиной и даже любила его, но любовь к дочери была сильнее, и все семейные конфликты заканчивались на Семе. Тесть не вмешивался, так как был лишен права голоса. Соответственно, ребенок тоже воспитывался в неуважении к отцу. Расстаться не хватало ни сил, ни мужества, поэтому вся жизнь проходила с раной в сердце и болью в душе. Конечно, это не типично для еврейской семьи, но чего теперь ни бывает в нашем цивилизованном мире.

В гостинице «Метрополь», в номере тринадцать, шло совещание. Дениц в домашнем халате сидел в кресле и читал газету. Перед ним навытяжку стояли Азазель, Лукавый и Косматый. Мегира, служанка, стоя за креслом, массировала ему шею.

– Ну что, повеселились? Что же вы меня позорите перед Михаилом Авраамовичем? Вернуть вас всех обратно?

– Нет-нет, мы непременно исправимся, так сердце болит за народ, – оправдывался Лукавый.

– Босс, вы сами сказали, что надо как люди, – обиженно заметил Косматый.

– Но не уподобляться им.

– Да разгромить этот ресторан и сжечь, – решительно сказал Азазель.

– Спасибо, Мегира, – поблагодарил Дениц. Встал с кресла, подошел к окну. На площади, у памятника Карлу Марксу, шумели демонстранты. С одной стороны оратор, размахивая руками, произносил жаркие, пламенные речи, с другой стороны полиция через громкоговоритель предлагала разойтись, так как митинг был не санкционированный.

«Когда есть стадо овец, козел всегда найдется», – подумал Дениц и, отойдя от окна, сказал: – С завтрашнего дня все будете работать. Ты, – он указал тростью на Лукавого, – будешь чиновником в префектуре и приведи себя в порядок, что это за вид? Ты, – он посмотрел на Азазеля, подумал, – будешь работать в органах правопорядка, в полиции.

– Да там каждому второму надо голову оторвать.

– А ты действуй в рамках закона. Так, теперь ты.

– Начальником, – поспешил вставить Косматый.

Дениц улыбнулся. – Дворником при «ЖЭКе», гастарбайтером.

– Опять гонять будут, – махнул рукой Косматый.

– Нет счастья в жизни.

– Все готово, прошу за стол, – вежливо пригласила Мегира.

– А жить мы будем, – Дениц сел за стол и, немного подумав, сказал: – У Симеона Ивановича.

– Я возражаю! – заявил Косматый. – Двухкомнатная квартира, стены ободраны, санузел совмещенный, в унитазе постоянно льется вода из бачка, и потом, всего одна спальня, никакого комфорта. Я замучаюсь, Азазель храпит, этот, – указал на Лукавого, – во сне дрыгает ногами, а мне с утра рано на работу, за метлой бегать.

– А Симеона Ивановича что, на курорт? – оживился Лукавый.

– Разберитесь сами.

– Я ему голову оторву, – заявил Азазель.

– Ну как ты можешь? – упрекнул его Дениц. – Он же человек, Божие создание.

Азазель скривился.

– Человек – это звучит гордо, – вставил Лукавый, опрокинув рюмочку и закусывая соленым огурчиком.

– И потом он патриот, не бежал за границу, как другие, – добавил Косматый.

– Коммунист?! – ткнув вилкой в сторону Азазеля, выкрикнул, коверкая слово, Лукавый.

– Гражданин, – рявкнул Азазель.

– В общем, сделайте все деликатно и без рук, – промокая салфеткой губы, сказал Дениц, – с учетом его политической ориентации.

Задребезжал дверной замок. Сема оторвался от своей тетрадки, прикрыл ее, подошел к двери и посмотрел в глазок. В мутный глазок нельзя было различить лица стоящего в рабочей спецовке человека.

– Кто там, что вам надо?

– Работники «ЖЭКа». Сема открыл дверь.

– Милейший, дорогой вы наш Симеон Иванович, – входя, раскрыв объятия и улыбаясь, запел Лукавый, – как вы можете, мы ждем вас, ждем, а вы все не идете и не идете. Ну разве можно жить в таких условиях? – он обнял Сему за плечи. – Теперь я понимаю, почему жена забрала Изю и ушла к любимой мамочке, – горько, с дрожью в голосе посочувствовал он.

За Лукавым вошли Азазель и Косматый, с ведром и метлой.

– Разве можно так, – продолжал петь Лукавый. – Посмотрите на стены, а ванна, а туалет – это же дискомфорт.

– Идя навстречу человеку, – совершенно безразлично начал Косматый, – руководство «ЖЭКа» постановило, – он достал из ведра папку с надписью «Дело №», – вам, как ударнику коммунистического труда, вне очереди сделать капитальный ремонт, – и он с грохотом бросил папку в ведро.

– Спасибо, – спокойно сказал Сема, – я не нуждаюсь в ремонте. Вы не из «ЖЭКа», я знаю, кто вы.

– И все он знает, – начал нервничать Азазель, – кто много знает, тот плохо спит.

– Спокойно, товарищи, – успокоил его Лукавый, – Симеон Иванович просто еще не знает, что для него обслуживание делается совершенно бесплатно.

– Сегодня бесплатно только сыр в мышеловке, – спокойно ответил Сема. – Это не коммунизм.

– Да что он заладил? – окончательно взорвался Азазель.

– А ты его отправь в коммунизм, – хитро вставил Косматый.

– Надоел ты мне, – рявкнул Азазель и стукнул Сему по лбу.

Решетчатые ворота, с красной звездой на створках, со скрипом открылись. Духовой оркестр дружно грянул «в коммунистической бригаде с нами …». Санитарная машина въехала во двор. На площадке в праздничной форме, выстроенные по линейке, стояли члены «КОМИНТЕРНа, коммунистического интернационала, согласно оперативным документам. В народе бытовало как «приют» или «профилакторий». Мужчины – отдельно, женщины – отдельно. Немного в стороне стояла небольшая группа в белых халатах, из-под которых выглядывали офицерские штаны с лампасами. Впереди, в штанах с генеральскими лампасами, стоял Главврач, в компетентных органах кличка «Агасфер», среднего роста, круглолицый, с доброй улыбкой на лице, на котором торчала черная с проседью клиновидная бородка. За ним, с равнодушным выражением на однообразных лицах, стояли двенадцать «апостолов» от медицины.

Санитары скорой открыли заднюю дверь и выкатили каталку. К вставшему с каталки удивленному Семе подбежала маленькая сморщенная старушонка и, отсалютовав, четко отрапортовала:

– Дорогой Симеон Иванович, мы рады приветствовать вас в нашем дружном оздоровительном «Коммунистическом интернационале» № 4, – она взяла его правой рукой за шею и, резко пригнув, завязала галстук. – Добро пожаловать! – и, отсалютовав, побежала в строй. В ответ снова грянул оркестр.

К Семе подошел Главврач, обнял за плечи, как старого знакомого, и они пошли по чисто убранной аллее.

– Знаю, знаю, сам пописываю. Я тоже, так сказать, творческий человек. Работаю над диссертацией по теме «Дегенерация и ее лечение» и, только идя навстречу обществу, взял на себя ношу хозяйственника, – говоря это, он пощипывал бородку и как-то странно посмеивался. – У нас здесь все равны – нет ни руководителей, ни подчиненных. Это высокоорганизованное общество свободных и сознательных тружеников на основе самоуправления. Труд на благо общества – жизненная потребность каждого. Каждый, как говорится, делает по возможности, получает по заслугам. Вы здесь станете совсем другим человеком. Милейший, сегодня не подают, – обратился Главврач к маленькому человечку, стоящему у дверей старинного особняка со скромной вывеской, на которой мелкими буквами было выгравировано «ФНД», Фонд новой демократии, и, повернувшись к Семе, с улыбкой заметил: – Это наш «головастик», тоже из пишущих.

Ровно в десять часов «головастик» постучал. Дверь открылась, на площадку вышел швейцар, поздоровался и очень вежливо напомнил:

– «Фонд» по объективным причинам прекратил свою деятельность и выплат больше не будет.

На это «головастик» улыбнулся и тоже очень вежливо отвечал:

– Спасибо, мы не спешим. Подождем, – и затем многозначительно изрек: – Время – деньги!

От руки Главного шло тепло, глаза искрились сердечностью и доброжелательностью. Сема почувствовал облегчение, как говорят французы, déjà vu, после долгого, утомительного и напряженного дня. Все: уход жены, встреча с иностранцами, – удалилось, и их как бы и не существовало. Сема попал в другой мир. Он шел, прижимая к груди тетрадку, и на душе у него было светло, спокойно и радостно.

– Да, да, вы здесь станете совсем другим человеком. У нас все для человека и ради человека. Вы не будете скучать ни днем, ни ночью. Работа по зову сердца, отдых – яркое проявление вашей индивидуальности. Здесь вы напишете свой эпохальный роман, – и как-то странно захохотал. – А хотите – пойте, танцуйте, вяжите, у нас много разных кружков и вы обязательно будете их членом.

– А кто руководит кружками?

– Ну что вы, Симеон Иванович, я же вам сказал, у нас нет руководителей. Каждый проявляет свои способности самостоятельно. Вот, кстати, завтра будет концерт, посвященный девизу «Пролетарии всех стран – объединяйтесь».

К главному подошел внушительного вида Пионервожатый.

– Все готово.

– Отлично, отлично, – и, повернувшись к Семе, Главврач с улыбкой сказал: – Ну, на поселение, милейший Симеон Иванович, – и показал в сторону жилого корпуса. – Устраивайтесь, с дороги устали, отдыхайте. В изолятор, – тихо сказал санитару.