Держитесь подальше от театра

– Знаю, знаю, – Вортан Баринович знал, что это один из самых лучших номеров гостиницы.

В пустом холле его никто не встретил, и он поднялся на второй этаж. Подойдя к представительскому гранд-люксу, он остановился у приоткрытой двери.

– Входите, входите – пригласили из номера.

Дверь сама по себе открылась, и он увидел сидящего в антикварном кресле коренастого мужчину средних лет в дорогом черном костюме от Кордена, еще не разношенном, дорогих туфлях в цвет костюма. Яркий галстук отбрасывал цвет на лицо, отчего оно становилось моложе, но возраст определить было сложно.

– Добрый день, милейший Вор Баранович, – вставая и идя навстречу, заговорил хозяин с иностранным акцентом.

Произошла пауза, после которой Вортан Баринович, сделав над собой усилие, вежливо и членораздельно поправил:

– Вор-тан Ба-ри-но-вич, к вашим услугам.

– Извините, извините милейший Вор-тан Ба-ри-нович, это с дороги, это там день, – он показал куда-то

пальцем. – Добрай ночь, Вортан Баринович. Присаживайтесь, прошу. – Дружелюбно усмехнулся, вынул из кармана большие золотые часы. – Двенадцать! – сказал он как-то странно.

– Простите, – смущенно спросил Вортан Баринович, – как вас…?

– Как? Вы забыли мое имя? – удивился иностранец. – Мы с вами познакомились на международном симпозиуме, неоднократно встречались и заключили предварительный контракт о совместной приватизации евроазиатских железных дорог. Мое имя – Дэниц, милейший Вортан Баринович.

– Простите, – сконфужено прохрипел вдруг осевшим голосом Вортан Баринович, чувствуя нарастающий прилив головной боли.

– Да, кстати, я вчера прислал к вам своего секретаря с контрактом, – напомнил Дениц.

Вортан Баринович наморщил лоб, но вспомнить ничего не смог.

– Он от любовницы заехал в офис, там мы и встретились, – сказал неизвестно откуда появившийся Азазель.

– А он, – ткнув пальцем в сторону Азазеля, удивленно прохрипел Вортан Баринович, – по услуге МОСЭНЕРГО, за пятьдесят тысяч рублей.

– Что? – удивился Дениц и как-то странно посмотрел на Азазеля. – Ты взял у уважаемого человека деньги?

– Да ладно, ладно! Пусть заберет свои деньги, – недовольно пробурчал Азазель и, достав толстую пачку долларов, вытащил половину и бросил на стол. – Что мне, жалко? Да могу все отдать, – добавил он, засовывая оставшиеся доллары себе в карман пиджака.

Вортан Баринович собрал кучу долларов, повертел, сразу же вспотел, почувствовав некоторое беспокойство, в голове его мелькнула мысль сказать, что выплата была произведена в рублевом эквиваленте, но из скромности промолчал и положил деньги в карман.

– Исчезни, – бросил Дениц в сторону Азазеля. Затем встал, опираясь на палку, подошел к столу, снял салфетку. На сервированном подносе стояло все, что необходимо и даже больше. – Я вижу, уважаемый Вортан Баринович, что у вас болит голова от выпитого в машине некачественного коньяка? Не поручайте больше своему водителю покупать для вас коньяк. Он вас обманывает.

В дверь постучали.

– Входите, входите, мы ждем вас, – пригласил Дениц. В номер тринадцать вошел налоговый инспектор, а за ним улыбающийся Сема.

Попался, – пронеслось в голове Вортана Бариновича. Он почему-то икнул, сердце его сильно стукнуло и на мгновение куда-то провалилось.

– Присаживайтесь, господа, – по-хозяйски пригласил Дениц, – отметим нашу встречу.

– Интересный человек Симеон Иванович, – садясь за стол, начал профессор социологии, – большая умница, настоящий советолог.

Вортан Баринович зло посмотрел на Сему. «Иуда, продал за тридцать серебряников, уволю гада.

Дениц ловко разлил коньяк по специальным бокалам. – Ну, господа, выпьем за встречу. Сколько веков мы не встречались? – он многозначительно посмотрел на Михаила.

– Да, а надо было бы раньше, – так же многозначительно ответил Михаил, – не допустили бы такого.

Сема заметил, что в проеме открытой двери прошли высокий, щуплый, нагло улыбающийся мужчина в красном клетчатом пиджаке, под руку с кем-то лохматым, который чуть приостановился и помахал лапой. Дверь сама медленно закрылась.

Обласканная лунным обманчивым светом, Москва медленно погружалась в короткий сон. Реже суетились прохожие, боязливо забегая в свои дворы. Последние полупустые троллейбусы и трамваи спешили к своим ночлежкам. Наступало время субботнего покоя.

По лунной дорожке ночного города шли два субъекта. Один высокий, щуплый, в смысле худощавый, в узких джинсовых брюках, коротком красном клетчатом пиджаке, поверх которого накинут легкий шарф, на голове помятая мичманка. На яйцеобразном лице играла неопределенная и изменчивая лукавая усмешка. Рядом шло большеголовое, с повязкой на один глаз, волосатое, черного цвета черт знает что, похожее на облезлого кота с торчащими из косматой шевелюры ушами, вроде рогов.

– Что ни говори, а мне нравится эта планета. Чувствуешь себя как-то уютно среди этих улочек, переулков, подворотен, наглых дворников, мусорок, где всегда можно чем-то поживиться, – поглаживая усы, мурлыкал Косматый.

– Еще бы, – ответил Лукавый, – многие зарятся на нее. Ни одна цивилизация здесь не проходила без их вмешательства, – он ткнул пальцем куда-то вверх. – Земляне недооценивают опыт прошлых цивилизаций и сигналы, посылаемые космическими братьями. Все делают во вред себе.

– Что ты имеешь в виду?

Лукавый посмотрел по сторонам и, нагнувшись к самому уху Косматого, резко произнес:

– Десять заповедей.

– Фу ты, – замахал лапами Косматый, – чуть не оглушил. При чем тут они?

– А при том, что это нравственная категория, данная Моисею на горе Синай. И пока эти предписания не будут выполнены, не может быть гармонии веры и разума.

– Но какая-то истина должна быть главной?! – возразил Косматый.

– В этом была ошибка Бэкона и Канта. Ближе к решению двойственной природы человека концепция Фомы Аквинского о гармонии веры и разума. Сегодня мир может спасти только единство этих противоположностей. А истина – она одна, и другой быть не может. Хотя надо отметить, что в наше время истина – величина не постоянная.

– Умно сказано! – восхищенно польстил Косматый.

– Кто на что учился, – гордо ответил Лукавый.

– Ба, знакомые места, Патриаршие пруды, – радостно завопил Косматый.

– А вот и лавочка, на которой сидел босс.

– Как мне их жаль, как жаль, прямо сердце разрывается от жалости, – смахивая набежавшую слезу, жалобно простонал Лукавый.

– Ах, ах, как мы расчувствовались! Атеистов пожалел, – завертел головой Косматый.

– Когда это было?! Теперь все атеисты стали верующими демократами.

– Нет, я так не могу. Надо сесть и немного успокоиться. Принеси мне, пожалуйста, нарзану.

Косматый вскочил и хотел бежать, но Лукавый его остановил движением руки.

– Да какой, к черту, нарзан, ночь на дворе, да и ларька «Пиво и воды» уже нет. А жаль.

– Не выражайся. Если хочешь, могу достать, – предложил Косматый и, заложив руки за спину, с вожделением стал прохаживаться по главной аллее взад и вперед, любуясь еще живыми, спящими лебедями и вдыхая полной грудью запах цветущих лип. – Какой аромат. Ах, какой аромат, даже лучше валерьянки. Чувствую себя, как в своем болоте.

– А ты знаешь, – спросил Лукавый, направляясь к пруду, – один из очень высоких чиновников хотел засыпать пруд и на этом месте возвести гаражи?

– Не может быть! – возмутился Косматый.

– Представь себе.

– И что ему помешало?

– Жители этих домов устроили «майдан», денно и нощно стояли стеной в осаде вокруг Патриарших.

– И что дальше?

– А дальше чиновника обвинили в злоупотреблении служебным положением и отстранили от должности.

– Наверное, жена очень горевала?

– Да, обливалась горькими слезами на фазенде за бугром.

– Видать, бедность замучила. А его что, приговорили? – Да нет, его даже не судили. А если бы и судили, то оправдали. У них очень гуманный суд. Поэтому можно воровать, но в рамках закона.

– Не может быть?! Это же Клондайк! И где сейчас он?

– Ну… скажем, на Багамах.

Вортан Баринович уже не реагировал на многозначительные намеки, залпом выпил и принялся за еду, так как кроме пива и чашки кофе в его изголодавшийся желудок сегодня ничего не попадало.

– Так вот, – смакуя коньяк, продолжал дискуссию Михаил, – Симеон Иванович ратует за коммунизм, за равенство, за общественную собственность.

– Я вас прошу, – на лице Деница появилась кривая усмешка, – это уже было, Уинстэнли, Мор, Кампанелла, Сен-Симон, Фурье, все эти утописты-марксисты… Милейший Михаил, мы с вами все это прошли.

– Я не понял, – вдруг возник Вортан Баринович, – Сема, ты что, против частной собственности? Уволю без содержания. Пойдешь в дворники.

– Господа, минутку! Михаил Авраамович не совсем правильно меня понял. Я не против частной собственности. Пожалуйста, бытовые услуги, мелкий бизнес, кафе, рестораны – пусть будут частными, но основные энергоемкие производства, полезные ископаемые должны быть в руках государства. Это народное достояние, вернее, достояние всего народа, и я должен от этого что-то иметь в денежном эквиваленте, а не бумажки от этой прихватизации.

Вортан Баринович разлил всем коньяк, а себе полный бокал и, не дождавшись тоста, залпом выпил.

– Сема, то есть Симеон Иванович, все хотят иметь право на чужое имущество. Ты хочешь тоталитарную систему правления под контролем единой авторитарной партии? Но этого не будет! – Вортан Баринович сделал паузу и удивился самому себе, откуда у него такая глубина мышления. Его понесло дальше. – Уже было: и примитивный, и военный, и мировой, и анархокоммунизм, и коммунизм с человеческим лицом и без человеческого лица. И во что вылилось? Я вас спрашиваю! Отвечаю. Сын пошел против отца, брат против брата. Белые, красные, зеленые. Ужас! Общество разрушено, семья разрушена. А судьи кто? – он махнул рукой. – Сема, я тебя увольняю с завтрашнего дня. Нет, уже с сегодняшнего. Вот дай тебе сейчас ружье и скажи – иди и экспроприируй богатых, убей их, и все будет твое. А потом тебя обязательно обманут. Что ты будешь делать?

Сема загрустил. Таких речей от шефа он никогда не слышал, да и подумать не мог, что шеф такой гигант мысли. Но больше всего его расстроило то, что с сегодняшнего дня он безработный, такой работы он до конца своих дней не найдет.

– Вот истинное жестокое лицо капитализма, – чуть слышно прошептал Сема.

– Ладно, не огорчайся, – махнул рукой Вортан Баринович, – я тебя не уволю, буду проводить с тобой идеологическую работу.

Дениц и Михаил молча наблюдали за дискуссией между Вортаном Бариновичем и Семой, стараясь не вмешиваться в этот поток красноречия. Они понимали, что это русский менталитет. Как только выпьют – разговор о политике, на работе – о бабах, с бабами – о работе. Они знали наверняка, что коммунизм и прочие «измы» – это утопия и «от каждого по способности и каждому по потребности» – архиутопия. Равенства между людьми никогда не будет, ибо у каждого разные возможности и разные потребности. В природе все сбалансировано, и каждый выполняет свою функцию, тем самым сохраняет экологию и поддерживает равновесие. Но человек тем и отличается от животного, что он наделен разумом, от чего сам и страдает. В нем всегда сидит два начала, которые постоянно борются друг с другом. Кто победит? Добро или зло?

Дениц разлил всем коньяк, поднял бокал. – Ну, господа, начнем!

За душевной беседой Лукавый и Косматый, бродя по переулкам, оказались на Спиридоновке, затем у Никитских ворот, вышли на Арбатскую площадь, заглянули к «Дому журналистов». Здесь Лукавый неожиданно остановил Косматого и, облокотившись на ограду, с тоской в глазах предался воспоминаниям.

– Друг мой, ты даже не представляешь, как приятно вспомнить, что под этой крышей томились в поте лица и вызревали инквизиторы человеческих душ, сознательно отдавшие свою жизнь служению Мельпомене, – он принюхался. – Все уже не то. А какие были порционные судачки а натюрель, стерлядь в серебряной кастрюльке, а особенно филейчики из рябчиков, которые, как помнится, так и не удалось отведать. Эх-хо-хо! Было время.

Затем компания появились на Садовой у дома 10, где их застал рассвет. Прочитав текст на памятной доске, друзья переглянулись и, пожав плечами, вошли в подворотню. Не дойдя до конца, Косматый, что-то вспомнив, стрелой метнулся назад и рядом с памятной доской сделал надпись крупными буквами: «ЗДЕСЬ БЫЛ Я». Войдя во двор, он увидел рыдающего Лукавого.

– Радость какая! При жизни в бронзу одели. Увековечили, благодетели, – радостно всхлипывая, указал на стоящую у входа одного из подъездов скульптуру. – Увековечили за труды праведные. Радость разрывает мое сердце. А это твой младшенький, – он погладил бронзового кота по голове. – Сил нет. Надо немедленно отметить.

Косматый медленно, с опаской подошел к бронзовой скульптуре и робко прикоснулся к холодному металлу, чтобы убедиться, что это не сон, а явь. Наконец, освоившись, отошел на несколько шагов назад, чтобы оценить шедевр.

– Красавец! – безотносительно кого-либо произнес он.

– Красота – страшная сила.

– Иди, надо это дело обмыть, – услышал он голос Лукавого.

На капоте дорогой машины на газете «Комсомольская правда» была разложена закуска: нарезка сырокопченой колбасы, семга, бутерброды с черной икрой, кусочки бородинского хлеба. Лукавый достал из внутреннего кармана бутылку водки «Президент» и разлил по граненым стаканам.

– За искусство, – залпом выпили. – Закусывай, – предложил Лукавый. – Позаимствовал в ресторане «Пекин».

– Благодарствую, я лучше свое, – сказал Косматый и, достав из заднего кармана плавленый сырок «Дружба», развернул, стал закусывать.

– Ты что, меня не уважаешь? – обиделся Лукавый. – Продукты первой свежести.

– Да уважаю, уважаю. Но ты же знаешь, я не привык к изыскам, мне что-нибудь попроще.

– Тогда давай выпьем, – разлив по стаканам водку, Лукавый торжественно произнес, положив руку на грудь.

– Даю честное, – посмотрел на газету, – комсомольское слово, – поднял руку в пионерском салюте, – что своим трудом так же, как наши братья и сестры, оправдаю доверие народа, партии и правительства за оказанное мне доверие. – Он подошел к скульптуре и чокнулся. – Братан, твое здоровье, – и залпом выпил.

– Да нет сейчас партии, – опротестовал Косматый, закусывая сырком.

– Ты не прав, дружище. А Россия справедливая, а коммунисты России, а либералы «батьки» Жириновского, а…

– Какие это партии?!

– Не важно! Главное – ввязаться в борьбу за власть.