Держитесь подальше от театра

– Слушай, что мы все о политике и о политике, – возмутился Косматый, – давай разливай.

Лукавый разлил по стаканам. Раздался шум мотора и сигнал автомобиля. Из-под арки во двор въехал раскрашенный экскурсионный автобус.

Лукавого и Косматого как ветром сдуло, только на капоте остались остатки еды, пустые стаканы и пустая бутылка от водки.

Из автобуса вывалила группа детей. Экскурсовод расставила их вокруг скульптуры и стала рассказывать о достопримечательностях этого исторического места.

– Итак, мы находимся во дворе дома номер десять по Большой Садовой, куда осенью 1921 года в голодный и бесприютный город приехал и поселился писатель Михаил Афанасьевич Булгаков с женой, заняв комнату в огромной коммунальной квартире номер пятьдесят. Мы туда еще зайдем. Здесь он написал первые московские произведения и задумал роман «Мастер и Маргарита», обессмертив дом и его обитателей в «нехорошей квартире». Перед вами бронзовая скульптура персонажей романа – Коровьев и кот Бегемот, установленная 15 мая 2011 года, в ознаменование 120-летия со дня рождения Михаила Афанасьевича Булгакова. Автор скульптуры – Александр Рукавишников.

Рыжий разбитной мальчишка, стоявший ближе к скульптуре, несколько раз пытался погладить бронзового кота по голове, но не мог дотянуться рукой. Тогда, улучив момент, он ногой ткнул по бронзовой ноге кота.

– Не сметь! – послышался яростный вопль.

Все оглянулись. На капоте машины сидел черный лохматый кот и доедал колбасу. Его зеленые глаза искрились от негодования.

– Лови его, – закричал кто-то из детей.

Вся толпа бросилась ловить кота, который, почувствовав опасность, соскочил с капота и не спеша, вальяжно, презрительно покосившись, махнул под днище дорогой иномарки. Шумная компания детей, окружив машину, разными способами пыталась извлечь спрятавшегося кота, пока машина не стала подавать тревожный сигнал.

Оставшись без присмотра, бронзовый Бегемот жалобно посмотрел на бронзового Коровьева, покачал головой и горько произнес:

– Опять гоняют.

Вортан Баринович проснулся с тяжелой от похмелья головой. Чтобы открыть глаза, надо было вытащить изпод себя руки.

– Где я? – жалобно простонал он. – Жив или умер? «Не все ли равно – живой ли, мертвый ли», – ответил незнакомый внутренний голос.

В голове то тише, то громче гудел колокол. Когда гул тише – отдавало в виски, когда громче – в затылок. Превозмогая боль, он попытался позвать жену.

– Жена.

«А кто отправил ее на Бали?» – спросил внутренний голос.

И от этой мысли он почувствовал облегчение. – «Слава тебе господи. Няня».

«Заткнись, выходной у нее», – как-то грубо отозвался внутренний голос.

У домработницы был заслуженный выходной, и она уехала на его дачу наводить порядок.

– Надо встать, – он попытался высвободить из-под себя руки, но попытка оказалась безуспешной. «Повязали. Повязали народного избранника», – мелькнуло в голове. – Ну, погодите, я вас всех, – он стал раскачиваться из стороны в сторону и в какой-то момент, не рассчитав силы, свалился с кровати на пол. Шум в голове прекратился. Сделав над собой усилие, он на четвереньках подполз к креслу и, упираясь в него руками, стал медленно подниматься. Первое, что он увидел в зеркале – большой круглый красный шар, который постепенно, как бы выходя из нерезкости, приобретал форму лица.

«В гроб кладут краше», – съехидничал незнакомый внутренний голос.

– Ты кто? – спросил Вортан Баринович у своего отражения. – Чья это пижама? – Он пощупал, раскрыл борта, оказалось, что это пиджак, одетый наизнанку. – Ничего себе, – он стал ощупывать себя ниже, не опуская головы, потому что опустить ее было просто невозможно. Брюк не оказалось, трусы были на месте. – Это хорошо!

Держась за стены, Вортан Баринович неуверенной походкой направился в ванную.

Большие каминные часы неожиданно издали возмущенный скрип и пробили двенадцать часов дня, чем не на шутку испугали Вортана Бариновича. Он замахнулся на них и матерно выругался.

Какой же русский, как говорил товарищ Гоголь, не любит быстрой езды, имея такие бренды, как «Dodge», «Jeep», «Toyota», «Lexus»? Какой же еврей, имея гешефт, не занимается коллекционированием живописи и прочих ценностей? Какой же образованный человек сегодня не пишет? Только ленивый. Поэтому не будем мелочными и вредными в оценке эпистолярного жанра.

Сема, в позе йога, сидел на аккуратно застеленной кровати и смотрел перед собой в одну точку. Через широко открытые глаза можно было увидеть, как в его голове булькает мысль. Как только она прерывалась, он быстро возвращал ее назад и заносил в тетрадь.

Здесь пора рассказать о безрадостной судьбе Семы, вернее, Симеона Ивановича. Если честно, то Сема был совсем не Сема. Его дед был известным советским поэтом, отец – мелкий служащий, но тоже баловался писаниной, пока жена не нашла и не сожгла весь его творческий труд. А говорят, что рукописи не горят. Горят, и еще как. Женился отец, прости меня господи, на зловредной бабе еврейского происхождения. Это было что-то. В ней было много всего, начиная от пышно растрепанной прически и кончая пятками голых ног, потому что тапочки она не носила принципиально, но душа была ангельская. Таким образом родившийся ребенок, по традиции, в которой был сильнее женский ген, и стал Симеоном Ивановичем, то есть Семеном. (Русская форма древнеиудейского имени Симеон (Шимон), имеющего значение «слушающий», «услышанный Богом»). Рос он здоровеньким, смышленым мальчиком. С детских лет понял, что бежать впереди паровоза не надо, блистать умом перед дураками не стоит, лучше молчать, чем говорить правду, а если ее и говорить, то с юмором, как бы шутя, врать надо серьезно, а вообще лучше быть, как все. Одаренный божьей искрой, быстро овладевал наукой, увлекался философией, поэзией и даже втихую пописывал. Сокурсники уважали его за усидчивость и ум, но, как говорится, не до такой степени, и шутя прозвали «Фаустом». Несмотря на это, он с отличием окончил институт по специальности квантовая механика и был направлен на работу в престижный научно-исследовательский институт. Но штурмовать науку не пришлось – пришла нежданная перестройка с долгожданной свободой и демократией, и институт за ненадобностью ликвидировали. Умные люди, чтобы не захлебнуться ветром свободы, метнулись за границу, а Сема, поддавшись всеобщей эйфории, решил открыть свое дело. Но так как денег не оказалось, то и дело не получилось. Зато получилась выгодная женитьба, но обещанных денег не дали. Разочаровавшись в этой жизни, прислушавшись к своему внутреннему голосу, оценив свои умственные способности, Сема решил примкнуть к большому бизнесу. Так он оказался незаменимым человеком для Вортана Бариновича. Надо сказать, что Сема по наследству получил дар эпистолярного жанра, и когда в голове начинало булькать, у него чесались руки и, как говорится, «рука тянулась к перу, перо к бумаге».

Так он просидел, не меняя позы, всю ночь и половину дня. Время для него остановилось. Если Вортан Баринович пил реже, но помногу, то Сема пил чаще, но помалу. Однако его ничто не брало. Голова была свежей, и мозги работали четко. Он точно знал, что бизнесмен и профессор-налоговик не те люди, за которых себя выдают.

– Не те, не те эти люди, – не переставал повторять Сема.

– Натурально не те, – согласился внутренний голос, прозвучавший вдруг сурово, где-то не то внутри, не то над ухом, и как бы не принадлежащий Семе. – И ежу ясно. Взять хотя бы этих – худого и лохматого.

– Точно! Банда, шайка мошенников. Неужели мошенники? Иностранец, такой солидный. Не может быть, – и тут, как вспышка молнии, в голове Семы мелькнула мысль. – Гипнотизер, точно – гипнотизер.

– Бери выше, – посоветовал внутренний голос.

– Иностранный шпион?

– Дурак! – отчетливо сказал бас.

– Ну, это уж слишком, – не согласился первый Сема.

– Действительно, а если они с добрыми намерениями? Что они задумали?

– А ты послушай, – сказал бас.

Надо сказать, что Семе Боженька даровал способность слышать не только то, что люди говорят, но и то, о чем они думают. Это тяжкое бремя, но Сема его использовал с умом и по назначению, за что его и уважал Вортан Баринович. Сема даже сейчас смутно догадывался, о чем говорили между собой «не те люди».

– Хотят сговориться! – и как бы проснувшись от летаргического сна, соскочил с кровати и начал собираться.

– Надо срочно предупредить шефа.

Дениц ступил на трап, соединяющий пристань с легким прогулочным катером. За ним шли Азазель и Лукавый, на плече которого сидел черный косматый то ли кот, то ли черт знает что. Поднявшись на катер, Дениц увидел на корме фигуру Михаила, стоящего к ним спиной и беседующего с капитаном.

– Отдыхайте, – не оборачиваясь к идущим сзади, бросил Дениц. – Мое почтение, милейший Михаил Авраамович, – и, повернувшись к капитану, спросил: – Как здоровье вашей супруги, уважаемый Иван Афанасьевич? Принимает она снотворное? Имейте в виду, этим злоупотреблять нельзя.

– Можно, – Михаил кивнул капитану. Тот взял под козырек и пошел на мостик. – Честно говоря, мне не очень хотелось с вами встречаться, но сами понимаете, я не мог Ему отказать, тем более, за вас ходатайствовали, – тихо произнес Михаил, глядя куда-то в сторону.

– Неужели, чтобы встретиться, надо дожидаться конца света? Он и так уже не за горами. Разве вы не понимаете, что нас постоянно сталкивают, сеют раздор? Все жаждут зрелища, исполнения апокалипсиса, придуманного этим, как его, «рыбаком человеческих душ», Иоанном, где начнется армагеддон, священная война между небесным воинством, носителем добра, заступником верующих, возглавляемым архангелом Михаилом, и Сатаной, носителем зла. – Дениц сделал паузу и уже тише добавил: – Почему они постоянно воюют? – Мотор рявкнул, и катер тихо отчалил от пристани. – Пришло время разобраться. Слишком много греха накопилось в мире и стало трудно различать, что есть добро, а что есть зло.

Михаил с любопытством посмотрел на Деница. – И вы говорите о добре?

– Да, милейший Михаил, за эти тысячелетия люди так извратили мое имя и мои поступки и творят такое, что мне в страшном сне плохо не покажется. Самое время поговорить.

Катер плавно скользил по черной глади Москвы-реки, рассекая большие пятна мазута и прочей нечисти.

Азазель, Лукавый и Косматый сидели в салоне и резались в карты.

– Хорошо тасуй карты, – попросил Косматый.

– Ты меня просто удивляешь, – возмутился Лукавый, – разве можно играть нечестно в азартные игры? Пусть я три раза заболею гриппом, чем обману партнера. И вообще, не заставляй меня нервничать.

– Все ошибаются, – продолжал Дениц, – я, пусть он услышит, не хотел зла. Ведь вы сами знаете, я всегда раньше был рядом с Ним, и Он мне доверял. Он же сам доверил мне контроль над земной твердью и своими созданиями. Ну, скажите мне, кто были эти Адам и Ева? Что они собой представляли?

– «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему», – сложив руки и закрыв глаза, произнес Михаил. – По образу Божию сотворил и дал владычествовать над всеми земными живыми существами.

– Созданные по подобию Его, – продолжил мысль Дениц, – следовательно, они уже были наделены свободой воли и жаждой познаний, поэтому я не возражал против вкушения плода с «Древа познания».

– А кто сказал, «вы будете как боги, знающие добро и зло»?

– Я сказал, что вы, как боги, будете знать, что есть хорошо, что есть плохо, чтобы могли избегать ошибок.

– Это Божие право решать. А человек проявил непослушание, нарушил запрет и совершил большой грех, за что был изгнан из Эдема, и вы виноваты в этом.

– Не знаю, не знаю. Он всезнающ, Ему известно и будущее. Он должен был предвидеть, что произойдет. Но вот в чем вопрос – плоды «Древа жизни» не были запрещены, почему тогда Адам и Ева не воспользовались ими? Я думаю, что Он сам хотел этого. Я выполнял его волю и не преследовал никаких собственных интересов. Он же простил Адаму его личный грех, вочеловечив в мир сына своего и послав его на мученическую смерть, искупил, тем самым, грехи человеческие. Так почему потомки до сих пор расплачиваются за них?

Ровно в два часа Вортан Баринович вошел в двери офиса. Из-за стойки ресепшна выскочила молодая девушка.

– Добрый день, Вартан Баринович!

«Почему не знаю? – спросил он сам у себя. – Откуда она взялась с этой дурацкой стойкой?»

В коридоре было пусто. Проходя в кабинет через приемную боком, чтоб не показывать лицо, бросил секретарю:

– Главного ко мне, кофе.

Пройдя в кабинет прямо к столу, сел в кресло, достал из сейфа бутылку коньяка, налил в стакан. Голова еще немного побаливала, а организм требовал оздоровительной дозы для восстановления. Легкий шорох привлек его внимание. Он поднял голову – в кресле, что в дальнем углу, сидел Сема.

– Сема? – удивился он. – Простите, Симеон Иванович. Вы что, здесь жить собрались? Я дорого беру, и вашей, извините за выражение, зарплаты, – он развел руками, – ну никак не хватит.

Сема вскочил с кресла и, подбежав к Вортану Бариновичу, чуть ли не в самое ухо, оглядываясь по сторонам, стал громко шептать:

– Шеф, горе какое. Вы даже не представляете, во что мы вляпались. Эти люди не те люди, совсем другие люди, и они даже не люди.

В это время дверь распахнулась, Сема спрятался за спину шефа. Вошла секретарша с подносом, а за ней семенил главный бухгалтер, как обычно, с толстой папкой, прижатой к тощей груди.

– Сема, не надо грязи, сядь и молчи, – сказал Вортан Баринович, не поворачивая головы.

Секретарша поставила на стол две чашечки кофе, одну перед шефом, другую рядом.

– А вторую зачем? – строго спросил Вортан Баринович.

Секретарша фыркнула и пошла к выходу. Как ни шумело в голове у Вортана Бариновича, но он с удовольствием отметил красиво уходящую попку и ножки.

– Пей, – он пододвинул одну чашку с кофе Семе и, повернувшись к главбуху, спросил: – Ну, что будем делать, Cоломон?

– Ничего, шеф, жить, как жили.

– С налогами или без?

– С налогами у нас полный порядок, с дебетом-кредитом тоже, – он похлопал по папке.

– А с объектами?

– Процесс идет, медленно, но идет. Вы ведь знаете, мировой кризис, – жалобно посочувствовал он. – На стройки, что за бугром, все акты в порядке. Природные катаклизмы, непредвиденные ситуации, цунами, метеориты.

– А там, как это, в этой ну, где мы только фундамент заложили?

– Шеф, бомбе все одно, что разрушать – или фундамент, или дом. Акт сдачи объекта составлен и подписан.

– За взятку?

– Материальная помощь городу. Взятки расписаны по мертвым душам, пусть земля им будет пухом. Одним словом, с государством мы дружим, с налогами все в полном порядке.

– Смотри у меня, Соломон. Головой отвечаешь.

– Пусть ищут. Но это бесполезно.

– Ладно, иди. Да, Соломон, ты хоть сейчас не воруй, дай профессору уехать.

– Боже мой, что вы говорите, шеф, – возмутился главный бухгалтер, и в глазах его сверкнули зеленые огоньки.

– Молчи, Муня. Я что, не знаю, что у тебя три квартиры на жену, дача на дочь, особняк в Хорватии на сына, машина, якобы служебная – это только у тебя. Иди, иди, бедный родственник.

Вортан Баринович устало откинулся в кресле. Он, конечно, все знал о каждом своем сотруднике. Зато сотрудники ничего не знали ни о нем, ни даже друг о друге. Ни о том, кто сколько получает, деньги выдавали в конверте, как говорится, «конвертированные», ни о том, кто чем занимается, все сидели в отдельных клетках и работали, работали, работали. Секретность была строгой. То, что было при советской власти в так называемых «почтовых ящиках», это были цветочки. Вортан Баринович посмотрел на притихшего в углу Сему. Вот даже о Семе никто толком ничего не знает. Даже отдел кадров не знает, кем он числится, какие у него функции и какая у него зарплата. Вортан Баринович никогда не называл его по должности, всегда говорил – мой человек. Сослуживцы его не то что уважали, но относились с почтением и немного побаивались, потому что только он мог говорить Вортану Бариновичу правду в глаза, иногда. За это Вортан Баринович платил ему премиальные или недоплачивал, в зависимости от настроения. Но это ему нравилось – вот так смело, прямо в глаза, перед сотрудниками, Сема становился на защиту справедливости, правда, по мелочевке. Но главное, за что он уважал Сему, так это за то, что тот всегда был в курсе всех дел и мог предугадывать события. Такое ощущение, что он был и здесь, и там, и даже там, где его не было. Одним словом – незаменимый человек.

– Сема, так о чем ты говорил?

Сема медленно, усталой походкой подошел к столу, сел и заплакал.

– Да ладно тебе, Симеон Иванович, обиделся, что я вчера сказал, что уволю? Шутка старого мишутки. Ты же знаешь, как я тебя уважаю. А чтобы загладить вину, вот прямо сейчас выписываю тебе премию – пятьдесят тысяч рублей. Мир?

Сема вытер платком глаза, взял протянутый шефом чек, как-то жалостливо посмотрел на него и тихо сказал:

– Спасибо. Я знаю, зачем они приехали.

– Ну ладно, Симеон Иванович, ты устал, я устал после вчерашнего, поехали по домам.

Не успел Вортан Баринович встать с кресла, как зазвонил телефон.

– Да, – и уже мягче, – хорошо, хорошо. Где? В «Раю»? Понял, едем. Так, отдых отменяется.

В уютном ресторанчике, под нежным названием «Райский уголок», с эстрады тихо лилась музыка.

В затемненном зале, за столиком в отдельном кабинете с хорошим обзором зала, сидели Дениц и Михаил за чашечкой кофе.

– Ну, вы сами подумайте, милейший Михаил Авраамович, какое отношение имеет смерть Авеля к грехопадению Адама? Молодые резвились, Авель упал и случайно наткнулся на острый предмет. И Каин тут совершено ни при чем, – рассуждал Дениц.

– Вас послушать, так не убийца, а херувимчик, – улыбнулся Михаил. – Вместе с первым существом, рожденным женщиной, в мир пришло зло. И вы к этому тоже причастны. До сих пор ходят слухи, что Каин – плод вашего сближения с Евой. Не случайно у Евы при рождении вырвалось восклицание: «Я породила человека от ангела Божьего». Хорошо маскируетесь, «милейший» Самаэль.