Лучшие годы мисс Джин Броди. Девицы со скудными средствами

Пока они ждали трамвая, мисс Броди сказала:

— Когда я студенткой впервые приехала в Эдинбург, я жила на этой улице. Я обязательно должна рассказать вам историю о своей тогдашней хозяйке. Она была очень прижимиста и имела обыкновение приходить ко мне каждое утро и спрашивать, что я желаю на завтрак. Говорила она так: «Красну селедку будьте? Не-а, не будьте. А варено яйцо? Не-а, тоже не будьте». В результате, пока я жила у нее, я ела на завтрак только хлеб с маслом, да и того мне доставалось не много.

Девчачий смех смешался со смехом мужчин на противоположной стороне улицы, в этот момент очередь начала медленно, рывками втягиваться в здание бюро. Как только Сэнди перестала смеяться, ее снова охватил страх. Глядя на то, как, дергаясь и пульсируя, движется эта змея, состоящая из отдельных живых людей, она представила ее себе единым целым, телом дракона, который не имел права находиться в городе, однако находился и не желал его покидать, он был совершенно неуязвим. Она вспомнила об умирающих с голоду детях, и страх немного отпустил ее. Ей захотелось плакать, как было всегда, когда она видела уличного музыканта или нищего. Ах, если бы Дженни была рядом, она так легко заливалась слезами при малейшем упоминании о бедных детях! Но змееподобное существо на другой стороне улицы начало дрожать от холода, и Сэнди снова обуял страх. Она повернулась к Мэри Макгрегор, которая терлась о ее рукав:

— Прекрати толкаться.

— Мэри, дорогая, не надо толкаться, — сказала мисс Броди.

— Я не толкалась, — ответила Мэри.

Когда они ехали в трамвае, Сэнди отпросилась домой под тем предлогом, что у нее якобы начинается простуда. Она и впрямь дрожала, ей хотелось немедленно очутиться в тепле своего дома, вдали от которого даже связанный тесными корпоративными узами клан Броди казался холодноватым убежищем.

Однако позднее, когда Сэнди представила себе, как Юнис крутит сальто и делает шпагат на линолеуме в кухне мисс Броди, пока остальные девочки моют посуду, она пожалела, что не пошла на чай. Достав спрятанную между нотных страниц секретную тетрадь, она приписала еще одну главу к «Горному гнезду» — правдивой истории любви мисс Джин Броди.

3

Шли дни, ветер с Форта не утихал.

Не нужно думать, что мисс Броди была уникальна в своей поглощенности идеей относительно поры расцвета или что (поскольку такие вещи связаны между собой) у нее что-то сдвинулось в голове. Исключительным можно считать лишь то, что она преподавала в такой школе, как школа Марсии Блейн. В тридцатые годы женщин, подобных ей, был легион: обездоленных войной, перешагнувших порог тридцатилетия и компенсировавших свое «стародевство» вылазками в пространство новых идей и активной деятельностью в области искусства, благотворительности, образования или религии. Прогрессивные эдинбургские старые девы не работали в школах, особенно в школах традиционного образца, какой являлась женская школа Марсии Блейн. Именно поэтому мисс Броди была, как выражались тамошние школьные старые девы, несколько чужеродна среди них. Зато она вовсе не была чужеродна среди себе подобных — энергичных дочерей покойных или одряхлевших коммерсантов, священников, университетских профессоров, врачей, бывших владельцев крупных торговых домов или рыбных промыслов, которые наделили дочерей острым умом, румяными щеками, лошадиной статью, логическим мышлением, бодростью духа и собственными средствами. Не было редкостью увидеть их часа в три дня нависающими над демократическими прилавками эдинбургских бакалеей и дискутирующими с хозяином по поводу самых разных предметов: от подлинности Писания до значения слова «гарантированный» на банках с джемом. Они посещали всевозможные лекции, испытывали на себе медово-ореховую диету, брали уроки немецкого, а потом совершали пешие путешествия по Германии; они покупали кемперы и отправлялись в них к горным озерам; они играли на гитаре и оказывали поддержку возникавшим повсюду маленьким театральным труппам; они селились на время в трущобах и, раздавая соседям банки с красками, учили их искусству элементарного декорирования интерьера; они пропагандировали идеи Мэри Стоупс[21]; ходили на собрания Оксфордской группы[22] и, ничего не принимая на веру, бдительно присматривались к спиритизму. Некоторые оказывали содействие движению шотландских националистов; другие, как мисс Броди, называли себя европейками, а Эдинбург — европейской столицей, городом Юма[23] и Босуэлла[24].

Эти женщины не участвовали в каких бы то ни было комитетах и не преподавали в школах. Старые девы, которые участвовали в комитетах, были менее предприимчивы и отнюдь не склонны к бунтарству, они исправно посещали церковь и усердно трудились. Школьные же учительницы вели еще более традиционный образ жизни: сами зарабатывали на хлеб, жили с престарелыми родителями, совершали прогулки в горах и проводили отпуска в Северном Бервике.

Женщины типа мисс Броди очень любили поговорить, они были феминистками и, как большинство феминисток, с противоположным полом разговаривали, как мужчина с мужчиной.

«Вот что я вам скажу, мистер Геддес, контроль за рождаемостью — единственное решение проблемы рабочего класса. Свободный доступ контрацептивов в каждый дом…»

Или в те же три часа пополудни перед прилавком преуспевающего бакалейщика: «Мистер Логан, хоть вы и старше меня, я — женщина в расцвете своей жизни, так что поверьте мне: воскресные концерты профессора Тоуви куда больше приобщают к религии, чем службы в вашей кирке».

В свете сказанного внешне ничего странного в мисс Броди не было. Внутренне — дело иное, и оставалось только гадать, до каких крайностей может довести ее собственное естество. Внешне она отличалась от учительского коллектива тем, что пребывала еще в неустойчивой позиции продолжающегося развития, между тем как они, что неудивительно, достигнув двадцатилетнего возраста, уже опасались менять убеждения, особенно в вопросах этики. Мисс Броди хвастливо заявляла, что нет на свете ничего такого, чего она не могла бы выучить и теперь. И мисс Броди, говорившая девочкам: «Я переживаю период расцвета, и вы пожинаете его плоды», действительно не была фигурой застывшей, ее внутренний мир развивался у них на глазах одновременно с формированием самих девочек. Он длился, этот расцвет мисс Броди, и продолжал становление еще и тогда, когда девочки приближались к двадцатилетию. А принципы, сделавшиеся для него определяющими в конце, изумили бы ее самое, узнай она о них вначале.

Летние каникулы тридцать первого года знаменовали собой первую годовщину начала расцвета мисс Броди.

Предстоявший год должен был стать во многих отношениях годом сексуальных открытий для ее избранниц, которым исполнялось кому одиннадцать, кому двенадцать лет, то был год, насыщенный волнующими откровениями. Позднее интимные отношения стали для них лишь одной из составляющих жизни. Но в тот год они были для них всем.

Новый семестр начался по обыкновению бодро. Мисс Броди, бронзовая от загара, стоя перед классом, говорила:

— Я снова провела большую часть летних каникул в Италии и еще неделю в Лондоне и привезла массу картинок и фотографий, которые мы можем развесить на стенах. Вот, например, Чимабуэ[25]. А вот крупное формирование фашистов Муссолини, здесь их видно лучше, чем на прошлогоднем снимке. Они делают поразительные вещи, о них я расскажу вам позднее. Мы с моими друзьями присутствовали на аудиенции у папы. Мои друзья целовали перстень на его пальце, я же сочла, что правильнее будет просто склониться к его руке. На мне было длинное черное платье с кружевной мантильей, я выглядела потрясающе. В Лондоне мои состоятельные друзья — у их маленькой дочери две воспитательницы, или няни, как говорят англичане, — водили меня к А. А. Милну. У него в холле висит репродукция «Примаверы», то есть «Весны», Ботичелли. На мне было шелковое платье с огромными красными маками, которое мне очень к лицу. Муссолини — один из величайших людей в мире, гораздо более великий, чем Рамсей Макдональд[26], а его фашисты…

— Доброе утро, мисс Броди. Доброе утро, садитесь, девочки, — проговорила директриса, поспешно входя в класс и оставив дверь настежь открытой.

Мисс Броди, гордо подняв голову, прошла у нее за спиной и многозначительно закрыла дверь.

— Я заглянула к вам всего на минутку, мне нужно бежать, — продолжила мисс Макей. — Итак, девочки, сегодня первый день нового учебного семестра. Мы ведь не падаем духом, правда? Нет. Вы, девочки, должны усердно трудиться в этом году над всеми предметами и блестяще сдать переходные экзамены. На будущий год вы переходите в старшую школу, помните это. Надеюсь, все вы прекрасно провели летние каникулы — выглядите прелестно, загорели. В положенное время с нетерпением жду ваших сочинений о том, как вы их провели.

После ее ухода мисс Броди долго суровым взглядом смотрела на дверь. Девочка — не из ее клана — по имени Джудит хихикнула. Мисс Броди оборвала ее: «Прекрати», потом повернулась к доске и стерла тряпкой длинный пример на деление, который всегда писала на случай вторжения посторонних во время урока арифметики, на котором она, случалось, учила девочек вовсе не арифметике. Очистив доску, она повернулась лицом к классу:

— Мы не падаем духом, нет, мы не падаем духом, нет. Как я уже говорила, Муссолини демонстрирует блестящие достижения, безработица при нем уменьшилась, даже по сравнению с прошлым годом. В этом семестре я смогу рассказать вам очень много всего. Как вы знаете, я не считаю, что, разговаривая с детьми, нужно снисходить до них, я уверена: вы способны понять гораздо больше, чем обычно думают взрослые. Воспитание, educatio, означает выведение наружу: от «е», то есть «из», и «duco», «я веду». Переходные экзамены — не переходные экзамены, но рассказ об опыте, полученном мной в Италии, будет вам полезен. В Риме я видела Форум и Колизей, где умирали гладиаторы и где рабов бросали на съедение львам. Один пошляк-американец сказал мне: «Это похоже на превосходную гигантскую каменоломню». Они произносят гласные назально. Мэри, что значит произносить назально?

Мэри не знала.

— Тупа, как всегда, — констатировала мисс Броди. — Юнис?

— Произносить в нос, — ответила Юнис.

— Отвечай полным предложением, пожалуйста, — попросила мисс Броди. — В этом году вы должны научиться отвечать полными предложениями, постараюсь, чтобы вы усвоили это правило. Ответить надо было так: «Говорить назально означает говорить в нос». Так вот, этот американец сказал: «Это похоже на превосходную гигантскую каменоломню». И это о том самом месте, где сражались гладиаторы! Они восклицали: «Хайль, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Мисс Броди в коричневом платье вскинула руку в приветствии, как гладиатор, ее глаза сверкали, словно лезвие клинка.

— Хайль, Цезарь! — еще раз воскликнула она и, лучезарно сияя, повернулась к окну, будто Цезарь сидел именно там. — Кто открыл окно? — строго спросила она, резко опустив руку.

Никто не ответил.

— Кто бы его ни открыл, он открыл его слишком широко, — попеняла мисс Броди. — Шести дюймов вполне достаточно. Больше — уже пошлость. Такие вещи нужно чувствовать нутром. Согласно расписанию сейчас у нас должен быть урок истории. Достаньте учебники истории и держите их перед глазами. А я тем временем расскажу вам еще кое-что об Италии. Как-то раз у фонтана я познакомилась с молодым поэтом. Вот картина, на которой изображена встреча Данте с Беатрис — по-итальянски произносится Беатриче, звучит очень красиво, — на Понте Веккьо. Он влюбился в нее с первого взгляда. Мэри, сядь прямо, не сутулься. То был возвышенный момент возвышенной любви. Кто написал эту картину?

Никто не знал.

— Ее написал Россетти. Дженни, кто такой Россетти?

— Художник, — ответила Дженни.

Мисс Броди посмотрела на нее выжидательно.

— И гений, — поспешила на помощь подруге Сэнди.

— Он был другом… — подсказала мисс Броди.

— Суинберна, — подхватила девочка.

Мисс Броди улыбнулась.

— Вы не забыли. — Она окинула класс довольным взглядом. — Несмотря на каникулы. Поднимите повыше учебники на случай, если к нам еще кто-нибудь нагрянет. — Она неодобрительно посмотрела на дверь и с достоинством вскинула темноволосую голову со знаменитым римским профилем. Мисс Броди часто говорила девочкам, что покойный Хью восхищался ее романской внешностью. — На будущий год, — продолжила она, — у вас будет отдельный учитель по истории, отдельный по математике, отдельные по языкам; учитель для того, учитель для этого, сорок пять минут на то, сорок пять на другое. Но за этот последний год, что вы проводите со мной, вы сполна вкусите плодов моего расцвета. И они останутся с вами до конца ваших дней. Однако прежде, пока я не забыла, проведем перекличку. У нас две новенькие. Новые девочки, встаньте.

Те, с вытаращенными от удивления глазами, встали. Мисс Броди, напротив, села за стол.

— Вы привыкнете к нашим порядкам. Какой церкви вы принадлежите? — Мисс Броди занесла перо над страницей классного журнала; а за окном, над школой, по небу носились чайки, прилетевшие с Форт-оф-Файфа, зеленые и золотистые верхушки деревьев качали ветками, заглядывая в окна.

— «Пророчат осени приход и выстрел в отдаленье, и птицы взлет среди болот, и вереска цветенье…»[27] — Роберт Бернс. — Мисс Броди закрыла журнал. — Вот мы и вступаем в тридцатые годы. У меня в столе — четыре фунта румяных яблок, подарок мистера Лаутера из его сада, давайте съедим их, пока на горизонте никого нет — не потому, что я не могу распоряжаться этими яблоками по своему усмотрению, а потому, что осмотрительность это… осмотрительность это… Сэнди?

— Залог доблести, мисс Броди. — Маленькие глазки Сэнди посмотрели на мисс Броди с легким прищуром.

Еще до вступления мисс Броди в пору расцвета ее коллеги по младшей школе были настроены против нее. Учительский коллектив старшей школы относился к ней безразлично или с легкой иронией, поскольку еще не почувствовал влияния клана Броди; им предстояло его ощутить лишь годом позже, но даже и тогда эффект того, что они называли экспериментальными методами мисс Броди, не вызывал у них чрезмерного раздражения. Кипятились от возмущения учителя младших классов, в основном женщины, ниже оплачивавшиеся и менее квалифицированные, с кем ей приходилось ежедневно иметь дело. Но и среди педагогов младшей школы два преподавателя составляли исключение: они не только не выказывали неприязни или даже равнодушия по отношению к мисс Броди, но, напротив, поддерживали ее во всех отношениях. Одним из них был учитель пения мистер Гордон Лаутер, преподававший как в младших, так и в старших классах. Другим — мистер Тедди Ллойд, учитель рисования преимущественно в старших классах. Единственные учителя-мужчины во всей школе, оба тому времени были уже немного влюблены в мисс Броди, поскольку лишь в ней одной из их повседневного окружения находили женскую привлекательность, и хотя сами этого еще не осознавали, уже начинали соперничать за ее благосклонное внимание. Однако ее интереса они как мужчины еще не пробудили, для нее они оставались лишь преданными сторонниками, чем она гордилась и за что была им глубоко признательна. Первыми, раньше мисс Броди и, разумеется, раньше самих этих мужчин, то, что мистер Лаутер и мистер Ллойд, каждый по-своему претендуя на исключительность, землю готовы рыть, чтобы представить себя перед ней в выгодном свете, заметили девочки ее клана.

Клану Броди Гордон Лаутер и Тедди Ллойд казались на одно лицо до тех пор, пока при более близком знакомстве не выяснилось, что они очень разные. Оба были золотисто-рыжими. Тедди Ллойд, учитель рисования, был гораздо лучше сложен, имел более приятные черты лица и являл собой более утонченную личность. По слухам, он был наполовину валлиец, наполовину англичанин. Говорил он хриплым голосом, будто страдал хроническим бронхитом. Золотистый локон постоянно ниспадал ему на лоб, прикрывая глаза. Самое же примечательное заключалось в том, что у него была только одна рука, правая, которой он рисовал. С другой стороны был пустой рукав, заправленный в карман. Содержимое рукава он потерял во время мировой войны.

Классу мисс Броди лишь раз выпала возможность получше рассмотреть его, да и то в тусклом свете, поскольку шторы в классе рисования были задернуты: мистер Ллойд показывал диапозитивы. В класс рисования девочек привела мисс Броди; она собиралась присутствовать на уроке, сидя на скамье вместе с ними, с краю, но учитель рисования своей единственной рукой вынес стул и, слегка согнув колени, словно лакей, предложил ей сесть на него. Мисс Броди величественно — истинное воплощение Британии — воссела, расставив ноги под широкой коричневой юбкой, которая низко прикрывала колени. Мистер Ллойд демонстрировал картины, снятые им самим на выставке итальянского искусства в Лондоне. Водя указкой, он объяснял хриплым голосом композицию полотен. О сюжетах он не говорил ни слова, лишь повторял каждый изгиб, каждую линию, прерванную художником где-нибудь у кончика локтя и снова подхваченную, например, у кромки облака или на спинке кресла. Женские фигуры с картины «Весна», запечатленные в позах игроков в нетбол[28], заставили мистера Ллойда поработать указкой. Он неоднократно обвел ею их пышные округлости, просвечивающие сквозь одежды. Когда он сделал это в третий раз, по переднему ряду прокатилась волна веселья, перекинувшаяся и на задние. Чтобы не рассмеяться, девочки плотно сжимали губы, но чем плотней они их сжимали, тем громче смешки вырывались через носы. Мистер Ллойд посмотрел на них раздраженно-укоризненным взглядом.

— Совершенно очевидно, — заметила мисс Броди, — что эти девочки происходят отнюдь не из культурных семей, имеющих глубокие традиции. Нас захлестывает мещанство, мистер Ллойд.

Это шокирующее замечание тут же отрезвило девочек, желавших быть потомками высококультурных и бесполых предков. Но стоило мистеру Ллойду возобновить демонстрацию художественных форм и снова направить указку на задрапированные интимные части тела одной из боттичеллиевых женских фигур, как у Сэнди и еще нескольких девочек, сидевших позади нее, случился приступ безудержного кашля. Другие полезли под лавки, делая вид, будто что-то уронили. А еще две девочки, не таясь, привалились друг к другу и, зажимая рты ладошками, откровенно-беспомощно хохотали.

— Ну уж ты меня определенно удивляешь, Сэнди, — сказала мисс Броди. — Я-то считала, что ты сделана из другого теста.

Сэнди, продолжая кашлять, подняла голову и, притворно моргая, невинно посмотрела на мисс Броди. Но та уже сосредоточила взгляд на Мэри Макгрегор, сидевшей к ней ближе всех. Мэри смеялась просто за компанию, ей не хватило бы собственного ума понять, в чем дело, и урок мистера Ллойда никогда не произвел бы на нее никакого впечатления, если бы сначала он не произвел впечатление на класс. Но теперь она хихикала открыто, как испорченная девочка из некультурной семьи. Мисс Броди схватила ее за руку, рывком подняла на ноги, потащила к выходу, вышвырнула в коридор и, захлопнув дверь, вернулась на место с видом человека, благополучно решившего проблему. Так оно и было, ибо ее суровые действия привели девочек в чувство, дав понять, что официально зачинщик безобразия выявлен, а следовательно, с них вина в дальнейшем снимается.

Поскольку теперь мистер Ллойд, перезарядив проектор, перешел к описанию Мадонны с младенцем, они были вдвойне благодарны мисс Броди за ее акцию, так как чувствовали бы себя особенно неловко, если бы смех напал на них тогда, когда указка мистера Ллойда скользила бы по контурам столь священного сюжета. На самом деле их немало потрясло то, что интонация хриплого голоса мистера Ллойда ничуть не изменилась по этому случаю, он продолжал бесстрастно констатировать действия художника; было даже нечто вызывающее в том, как методично он очерчивал линии на фигурах Богоматери и Сына. Сэнди перехватила взгляд, брошенный им на мисс Броди — словно он искал ее одобрения своему сугубо профессиональному подходу к искусству, — и ее ответную улыбку: ни дать ни взять богиня, наделенная высшим пониманием, улыбалась богу с горних высот.

Как раз вскоре после этого Моника Дуглас, впоследствии знаменитая математическими способностями и вспыльчивостью, заявила, что видела, как мистер Ллойд целовал мисс Броди. Она сообщила это пяти другим девочкам клана твердо, не оставив места сомнениям, чем привела всех в большое волнение: в это трудно было поверить.

— Когда?

— Где?

— Вчера, в кабинете рисования, после уроков.

— А ты что делала в кабинете рисования? — спросила Сэнди, принявшая на себя роль дознавателя.

— Ходила туда за новым альбомом.

— Зачем? У тебя же старый еще не закончился.

— Закончился, — возразила Моника.

— Это когда ж ты успела весь его изрисовать?

— В прошлую субботу, когда вы играли в гольф с мисс Броди.

В минувшую субботу Дженни и Сэнди и впрямь играли с мисс Броди партию из девяти лунок на Брейд-Хиллз, пока другие девочки клана бродили поблизости от поля в поисках натуры.

— Моника действительно изрисовала альбом. Она сделала наброски Ти-Вудз в пяти ракурсах, — подтвердила Роуз Стэнли.

— В какой части класса они стояли? — спросила Сэнди.

— У дальней стены, — сказала Моника. — Я успела заметить, как он обвивал ее рукой и целовал. Когда я открыла дверь, они отскочили друг от друга.

— Какой рукой? — вырвалось у Сэнди.

— Правой, конечно, левой у него нет.

— Ты была в комнате, когда увидела их? — продолжала допрос Сэнди.

— Ну, я заглянула и тут же выскочила. Но говорю же тебе, я их видела.

— И что они сказали? — спросила Дженни.

— Они меня не заметили. Я сразу повернулась и убежала.

— Это был долгий и томительный поцелуй? — требовательно поинтересовалась Сэнди, а Дженни подошла поближе, чтобы услышать ответ.

Моника скосилась на потолок, как будто что-то подсчитывала в уме, и, закончив подсчеты, сказала:

— Да.

— Откуда ты можешь это знать, если сразу же убежала?

— Знаю. — Моника начинала сердиться. — Мне достаточно было увидеть и то немногое, что я увидела. Это был маленький кусочек очень большого поцелуя, я сразу поняла это по тому, как он ее обнимал, и…

— А я не верю, — пискляво-задиристо сказала Сэнди: она была крайне взволнованна и старалась убедиться в достоверности сообщения Моники, устранив любые сомнения. — Тебе это наверняка примерещилось.

Моника больно, с вывертом, ущипнула Сэнди за руку. Сэнди завизжала. Моника, постепенно багровея лицом, замахнулась атташе-кейсом, в котором носила учебники, на девочек, стоявших рядом, и те прыснули от нее в разные стороны.

— Она начинает злиться, — прыгая на одной ножке, заметила Юнис Гардинер.

— А я все равно не верю в ее россказни, — заявила Сэнди, отчаянно пытаясь одновременно представить себе сцену в кабинете рисования и склонить лаконичную Монику к более прочувствованному повествованию.

— А я верю, — сказала Роуз. — Ведь мистер Ллойд художник, а мисс Броди — артистическая натура.

— Неужели они не слышали, что дверь открылась? — с сомнением произнесла Дженни.

— Слышали, — ответила Моника, — потому и отскочили друг от друга, когда я ее открыла.

— А откуда ты знаешь, что они тебя не видели? — настаивала Сэнди.

— Я убежала раньше, чем они обернулись. Они стояли в дальнем конце комнаты возле драпировки для натюрмортов.

Она подошла к классной двери и продемонстрировала стремительное бегство. Это наглядное представление не удовлетворило Сэнди, она сама вышла из класса, открыла дверь из коридора, заглянула в класс, вытаращила глаза якобы от удивления, безмолвно ахнула и в мгновение ока исчезла. Собственный эксперимент, похоже, убедил ее больше, но он привел в такой восторг подруг, что ей пришлось повторить его. Мисс Броди подошла сзади, когда она, донельзя расцветив деталями, исполняла этюд в четвертый раз.

— Сэнди, что ты делаешь? — спросила мисс Броди.

— Просто играю, — ответила Сэнди, запечатлевая новый образ мисс Броди маленькими глазками.

Вопрос о том, могла ли действительно мисс Броди позволить кому-то поцеловать себя и поцеловать кого-то сама, занимал девочек до самого Рождества, поскольку ее военный роман породил в их воображении почти бесплотный образ более молодой мисс Броди, принадлежавший к доисторической эпохе, еще до их рождения. Тогда, когда, сидя под вязом, девочки слушали рассказы мисс Броди из серии «когда я была молоденькой девушкой», они представляли себе все гораздо менее реальным, но, как ни странно, более правдоподобным, чем нынешний репортаж Моники Дуглас. Клан Броди решил сохранить происшествие в тайне, понимая, что, стань оно известно другим девочкам в классе, слух пойдет дальше и в конце концов достигнет ушей кого-нибудь, кто может доставить Монике неприятности.

А с мисс Броди действительно произошла перемена. Дело было не только в том, что Сэнди и Дженни, мысленно представляя ее себе, начали воображать, как кто-то называет ее «Джин». Перемена случилась в ней самой. Теперь она носила более модные платья и к ним светящееся изнутри янтарное ожерелье, сделанное из такого настоящего янтаря, что, как она однажды продемонстрировала им, потерев камешек о ткань и потом поднеся к листку бумаги, он являл магнетические свойства.

Перемена в облике мисс Броди была особенно заметна в сравнении с другими учительницами младшей школы. Достаточно было посмотреть на них, а потом на мисс Броди, чтобы без труда представить себе, как она открывается для поцелуя.

Дженни и Сэнди гадали, не зашли ли мистер Ллойд и мисс Броди дальше поцелуя в тот день в кабинете рисования, не захлестнула ли их тогда страсть. Они внимательно следили за животом мисс Броди: не стал ли он расти? Иногда, когда бывало скучно, им казалось, что он вырос. Но когда уроки мисс Броди проходили весело, они сходились во мнении, что ее живот такой же плоский, как обычно, а Моника Дуглас все наврала.

В те дни другие учительницы младших классов при встрече с мисс Броди произносили обычное «доброе утро, мое почтение» в более чем эдинбургской манере, то есть весьма любезно, и ни одна из них не уклонялась от приветствия, но Сэнди, которой уже исполнилось одиннадцать, заметила, что слово «почтение» некоторые коллеги мисс Броди намеренно произносили очень похоже на слово «презрение», так что с равным успехом они могли бы говорить: «Доброе утро, мое презрение». В ответ мисс Броди более обычного, подчеркнуто, англизировала свой акцент и, протяжно выговаривая «До-о-оброе у-у-утро», на ходу поворачивала голову в их сторону не более чем на оскорбительные полдюйма, отчего все их презрение оказывалось распластанным под колесами колесницы ее превосходства. Она шла, горделиво вскидывая голову все выше, выше, и зачастую, добравшись до своего класса и войдя в него, позволяла себе с облегчением прислониться спиной к двери и дать себе минутную передышку. Она редко пользовалась случаем отдохнуть в учительской, пока у ее класса были уроки пения или рукоделия, предпочитая сопровождать своих девочек и на эти уроки.

Тем более что две преподавательницы рукоделия держались несколько особняком от всего педагогического коллектива, который не воспринимал их всерьез. Они были младшими сестрами третьей, ныне покойной старшей сестры, чья руководящая роль в их жизни была столь велика, что утрата оказалась для них невосполнимой. Их звали мисс Эллен и мисс Элисон Керр; эти не в меру суетливые дамы со взбитыми волосами, сухой синюшной кожей и птичьими глазками были органически не способны донести до учениц какую бы то ни было информацию, поэтому вместо того, чтобы учить их шить, они по очереди брали девчачьи работы в руки и почти все доделывали сами. В наиболее безнадежных случаях они распарывали то, что наворотила девочка, и, приговаривая: «Ну нет, это никуда не годится» или «Ну какой же это запошивной шов», перешивали заново. Сестры-рукодельницы не позволяли себе критиковать мисс Броди, поскольку для них было непреложной данностью, что их высокоученые коллеги — вне критики. Вот почему уроки рукоделия были для всех настоящим отдыхом: мисс Броди до самого Рождества каждую неделю использовала их, чтобы читать классу «Джен Эйр», а девочки, слушая, насколько могли вытерпеть боль, прокалывали себе иголками пальцы, чтобы увидеть, как на ткани остается интересное маленькое пятнышко крови, некоторые даже умудрялись составлять узоры из таких пятнышек.

Уроки пения проходили совсем по-иному. Через несколько недель после сообщения Моники о поцелуе в кабинете рисования постепенно начало становиться очевидным, что мисс Броди очень волнуется до, во время и после уроков пения. В дни певческих уроков она надевала самые новые наряды.