Помоги проекту - поделись книгой:
Она плела шерстяной коврик и потянула не ту петлю.
— Да? — повторил муж.
— Когда мы поедем в Эдинбург, — продолжила она, — напомни мне сходить на могилу мисс Броди.
— Кто такая мисс Броди?
— Моя учительница. Как она знала культуру! Она одна стоила целого Эдинбургского фестиваля. Бывало, она приглашала нас к себе домой на чай и рассказывала о своем расцвете.
— О каком расцвете?
— Расцвете жизни. Однажды во время путешествия она влюбилась в гида-египтянина и по возвращении рассказывала нам об увлечении. В классе у нее было несколько любимиц. Я была одной из них. Знаешь, когда я делала шпагат, она так хохотала!
— Я всегда догадывался, что ты получила несколько своеобразное воспитание.
— Да нет же, она не была сумасшедшей. Она была совершенно нормальной. И прекрасно понимала, что делает. И о своей любви она нам тоже рассказывала.
— Так-так, интересно послушать.
— О, это длинная история. А в сущности она была просто старой девой. Нужно отнести цветы на ее могилу… Найду ли я ее?
— Когда она умерла?
— Вскоре после войны. К тому времени она уже не работала. Уход из школы стал для нее трагедией — ее заставили уйти раньше срока. Директриса никогда ее не любила. С ее отставкой связана целая история. Кто-то из ее же любимых учениц, из выводка Броди, как нас еще называли, предал ее. Я так и не узнала, кто это был.
Теперь пора рассказать о долгой прогулке по старым кварталам Эдинбурга, куда мисс Броди повела своих цыплят, одетых в темно-лиловые пальтишки и черные велюровые шляпки с бело-зелеными хохолками, однажды в мартовскую пятницу, когда в школе сломалось центральное отопление и всех остальных детей, укутав, отослали домой. С еще покрытого льдом Форта[11] дул ветер, и небо набухло готовым просыпаться снегом. В паре с Сэнди шла Мэри Макгрегор, потому что Дженни отправилась домой. Моника Дуглас, впоследствии прославившаяся тем, что могла делать в уме сложные математические вычисления, а также вспыльчивостью, шла за ними — ярко-красная физиономия, широкий нос, темные косички, выглядывавшие сзади из-под черной шляпки, и обтянутые черными шерстяными чулками ноги, уже тогда формой напоминавшие колоды. Рядом с ней шагала Роуз Стэнли, высокая блондинка с желтоватой кожей, которая тогда еще прославилась сексапильностью и говорила только о поездах, подъемных кранах, автомобилях, детских конструкторах и прочих чисто мальчишечьих увлечениях. Как работает двигатель или что можно собрать из конструктора, ее не интересовало, но она знала все названия, все возможные варианты окраски, модели и мощности автомобилей, стоимость разных конструкторов. И еще она лихо лазала по заборам и по деревьям. И хотя из-за этих увлечений одиннадцатилетнюю Роуз Стэнли считали мальчишкой-сорванцом, увлечения эти, будучи поверхностными, сколько-нибудь существенно не повлияли на ее глубинную женственность, зато — словно она сознательно готовила себя к этому — несколькими годами позже сослужили ей добрую службу, помогая легко находить общий язык с мальчиками.
Далее следовала сама мисс Броди, голова высоко поднята, нос с горбинкой кверху — ни дать ни взять Сибил Торндайк. На ней были свободное коричневое твидовое пальто с бобровым воротником, плотно застегнутым вокруг шеи, и коричневая фетровая шляпа с полями, загнутыми с одной и опущенными с другой стороны. Позади мисс Броди, замыкая группу, миниатюрная Юнис Гардинер, которая двадцать восемь лет спустя скажет: «Я должна сходить на могилу мисс Броди», двигалась вприпрыжку, словно бы готовая здесь же, на тротуаре, начать крутить пируэты, так что мисс Броди была вынуждена время от времени оборачиваться к ней и одергивать: «Юнис, прекрати!» А иногда она отставала, чтобы составить Юнис компанию.
Сэнди, которая читала тогда «Похищенного»[12], вела мысленную беседу с героем, Аланом Бреком, и радовалась тому, что шла в паре с Мэри Макгрегор — это избавляло от необходимости поддерживать беседу.
— Мэри, ты можешь негромко поговорить с Сэнди.
— Сэнди не хочет со мной говорить, — отвечала Мэри, которая впоследствии, во время пожара в отеле, будет метаться туда-сюда, пока не задохнется.
— Сэнди не о чем будет говорить с тобой, если ты будешь такой бестолковой букой. Попытайся по крайней мере изобразить приветливость.
«Сэнди, ты должна перебраться через болото и передать это письмо Макферсонам, — говорил между тем Алан Брек. — Моя жизнь в твоих руках, как и все наше дело».
«Я ни за что не подведу тебя, Алан Брек, — отвечала Сэнди. — Никогда».
— Мэри, — донесся сзади голос мисс Броди, — пожалуйста, постарайся не отставать от Сэнди.
Сэнди стремительно шагала вперед, воодушевленная Аланом Бреком, чьи пылкость и признательность достигли душераздирающего накала в тот момент, когда она приготовилась ступить на зыбкую болотистую почву.
Мэри старалась идти с ней в ногу. Они как раз пересекали Медоуз, обширный, насквозь продуваемый ветрами бывший общинный выгон, вызывающе зеленый под зимним пасмурным небом. Конечной их целью был Старый город, ибо мисс Броди заявила, что они должны увидеть, где вершилась история; и дорога привела их на бульвар Миддл-Медоу.
Юнис, в хвосте колонны предоставленная самой себе, принялась подпрыгивать в такт стишку, который твердила про себя:
Потом меняла ногу и снова —
Мисс Броди повернулась, цыкнула на нее, потом крикнула вперед Мэри Макгрегор, которая глазела на приближавшегося к ним индийского студента:
— Мэри, веди себя прилично.
— Мэри, — подхватила Сэнди, — не пялься на коричневого дядю.
Измученная замечаниями девочка безмолвно посмотрела на Сэнди и постаралась ускорить шаг. Но Сэнди двигалась рывками: то бросок вперед, то остановка, когда, например, Алан Брек начинал петь ей песенку, перед тем как ей предстояло пересечь болото, чтобы спасти ему жизнь. Он пел:
Потом Алан Брек похлопал ее по плечу со словами: «Сэнди, ты храбрая девушка, ты не уступишь в храбрости ни одному из рыцарей короля».
— Не иди так быстро, — заныла Мэри.
— А ты не рой носом землю, — огрызнулась Сэнди. — Держи голову выше, выше!
Внезапно Сэнди захотелось проявить доброту к Мэри Макгрегор, и она начала думать: как будет хорошо ей самой, если она перестанет шпынять Мэри и станет добра к ней. Сзади послышалось, как мисс Броди говорит Роуз Стэнли:
— Всем вам, девочки, предстоит стать героинями. Британия должна быть страной, достойной, чтобы в ней жили героини. Лига наций…
Звук этого голоса, напомнивший о присутствии мисс Броди как раз в тот момент, когда у Сэнди уже вертелись на языке добрые слова, обращенные к Мэри Макгрегор, погасил ее порыв. Оглянувшись на спутниц, она вообразила их себе единым организмом, головой которого являлась мисс Броди. На один страшный миг ей представилось, что она сама, отсутствовавшая Дженни, вечно виноватая во всем Мэри, Роуз, Юнис и Моника, все они повязаны одной судьбой — повиноваться мисс Броди, словно Бог предназначил им родиться именно для этой цели.
После этого ее еще больше напугало недавнее искушение проявить доброту к Мэри Макгрегор, потому что этим она обособила бы себя от других и осталась бы в изоляции, заслужив порицание куда более суровое, чем получала Мэри, которая, хоть и была официальной виновницей всего, все же находилась внутри группы будущих героинь, каковых была намерена воспитать мисс Броди. Поэтому из чувства товарищеской солидарности Сэнди сказала Мэри:
— Я бы никогда не пошла
А Мэри просто ответила:
— Я знаю.
Тогда Сэнди, снова начиная себя ненавидеть, принялась привычно шпынять Мэри, убеждая себя в том, что, если делаешь что-то много раз, оно становится правильным. Мэри заплакала, но тихо, чтобы не услышала мисс Броди. Сэнди не могла этого вынести и зашагала вперед, вообразив себя замужней дамой, выговаривающей мужу: «Знаешь, Колин, у всякой женщины иссякнет терпение, если в доме перегорают пробки, а мужчина не способен их заменить». — «Но, дражайшая Сэнди,
Когда они уже почти пересекли Медоуз, навстречу им попалась группа девочек-скаутов. Выводок мисс Броди — все, кроме Мэри, — гордо проследовал мимо, глядя прямо перед собой. Только Мэри уставилась на взрослых девочек в темно-синей форме, с положенным по регламенту бодрым видом и более вольной манерой выражаться, чем та, что позволял себе клан Броди в присутствии предводительницы. Когда они прошли, Сэнди сказала Мэри:
— Глазеть неприлично.
А та ответила:
— Я не глазела.
Шедшие сзади девочки стали расспрашивать мисс Броди о брауни-гайдах[13] и скаутах, поскольку многие ученицы младших классов их школы входили в дружину брауни.
— Для тех, кому нравятся подобные организации, — отвечала мисс Броди, умело имитируя эдинбургский акцент, — это именно то, что надо.
Таким образом брауни и скауты были поставлены вне закона. Сэнди припомнила, как мисс Броди восхищалась марширующими отрядами Муссолини, и привезенную ею из Италии фотографию, на которой был запечатлен победный марш чернорубашечников в Риме.
— Это фашисты, — объяснила мисс Броди и повторила слово по буквам. — Кто эти люди, Роуз?
— Фашисты, мисс Броди.
Вся эта черная масса маршировала безукоризненно стройными шеренгами, взметнув правую руку под одним и тем же углом, а Муссолини стоял на возвышении, как учитель физкультуры или вожатая скаутской дружины, и наблюдал за парадом. Муссолини со своими фашистами положил конец безработице, и на улицах не стало мусора. Когда они добрались до конца бульвара Миддл-Медоу, Сэнди пришло в голову, что клан Броди — это фашисты мисс Броди, не потому, что они идут строем, что заметно и невооруженному взгляду, а потому, что они спаяны воедино ради цели, поставленной мисс Броди, и по-своему равняются на нее. Это было нормально, но в то же время казалось, что в неодобрительном отношении мисс Броди к скаутам была доля ревности, и это выглядело непоследовательным и неправильным. Вероятно, скауты составляли слишком сильную конкуренцию фашистам, и мисс Броди не могла этого перенести. Сэнди решила, что следует подумать, не вступить ли в отряд брауни. Затем страх отбиться от своих снова обуял ее, и она убедила себя отказаться от этой затеи, потому что любила мисс Броди.
«Мы отлично подходим друг другу, Сэнди, — сказал Алан Брек, давя каблуком осколки стекла, разбросанные по залитому кровью полу корабельной рубки. Он взял со стола нож, срезал серебряную пуговицу с камзола и добавил: — Где бы ты ни показала эту пуговицу, друзья Алана Брека всегда придут тебе на помощь».
— Сворачиваем направо, — скомандовала мисс Броди.
Они приближались к Старому городу, которого ни одна из девочек до того толком не видела, ибо никто из их родителей не обладал историческим мышлением в достаточной мере, чтобы им пришло в голову тащить своих отпрысков в вонючий лабиринт трущоб, каковой представлял собой в те годы Старый город. Кэнонгейт, Грассмаркет, Лаунмаркет — эти названия ассоциировались с мрачным районом преступности и отчаяния: «Мужчина с Лаунмаркета заключен в тюрьму». Только Юнис Гардинер и Монике Дуглас довелось ранее побывать на Королевской миле[14], пешком пересекая Хай-стрит на пути из Замка[15] или Холируда[16]. Сэнди возили в Холируд на машине ее дяди, там она видела кровать, слишком короткую и слишком широкую, на которой спала королева Шотландии Мария, и крохотную, меньше, чем их домашняя судомойня, комнатушку, где королева играла в карты с Риццио[17].
Теперь они находились на площади Грассмаркет, над которой господствовал Замок, он был виден отовсюду, проглядывая в широком разрыве между домами, где раньше жила аристократия. Для Сэнди то был первый опыт знакомства с чем-то сродни чужой стране, которая входит в тебя постепенно своими незнакомыми запахами, абрисами, своими отличными от других нищими. На ледяном тротуаре сидел человек — просто сидел. Кучка ребятишек, некоторые босиком, играли в какую-то воинственную игру, кто-то из них стал кричать вслед лиловой стайке мисс Броди слова, которых девочки никогда прежде не слышали, но безошибочно опознали как непристойные. Из темных подворотен появлялись и ныряли туда дети и женщины, обвязанные на груди крест-накрест теплыми платками. В ошеломлении Сэнди поймала себя на том, что держит Мэри за руку, все девочки, в каждой паре, взялись за руки. Между тем мисс Броди читала им лекцию по истории. По мере того, как они углублялись в Хай-стрит, она рассказывала:
— Джон Нокс[18] был озлобленным человеком. Он никогда не чувствовал себя непринужденно в присутствии веселой французской королевы. Мы, эдинбуржцы, многим обязаны французам. Мы — европейцы. — На улице стоял на редкость мерзкий запах. Чуть дальше по Хай-стрит прямо посреди проезжей части собралась какая-то толпа. — Проходим мимо совершенно спокойно, — руководила мисс Броди.
Посреди образовывавшей круг толпы друг на друга орали мужчина и женщина, и мужчина дважды ударил женщину по голове. Другая женщина, очень маленькая, со стрижеными черными волосами, красным лицом и большим ртом, выступила вперед и, взяв мужчину за руку, произнесла:
— Я буду твоим мужем.
Всю жизнь Сэнди время от времени размышляла об этом — она была совершенно уверена: та маленькая женщина сказала не «я буду твоей женой», а именно «я буду твоим мужем», но так и не смогла понять, что это значило.
Впоследствии Сэнди не раз довелось снова испытать потрясение, когда она, разговаривая с людьми, чье детство прошло в Эдинбурге, узнавала, что у них — свои Эдинбурги, совершенно не похожие на тот, в котором выросла она и с которыми город ее детства объединяли лишь названия районов, улиц и памятников. Точно так же у разных людей, как оказалось, были разные тридцатые годы. Когда она пребывала уже в зрелом возрасте и ей было позволено принимать в монастыре посетителей — такой большой поток визитеров противоречил монастырскому уставу, но ей как автору Трактата было пожаловано особое разрешение, — и когда один человек сказал: «Мы, должно быть, учились с вами в Эдинбурге в одно и то же время, сестра Елена», Сэнди, уже несколько лет жившая в монастыре Преображения Господня и звавшаяся сестрой Еленой, вцепившись в прутья решетки и всматриваясь в него маленькими ослабевшими глазами, попросила его описать свои ученические годы, школу и Эдинбург, каким он помнил его по тем временам. И снова оказалось: его Эдинбург отличался от Эдинбурга Сэнди. Школа-интернат, где он жил пансионером, была серой и холодной. Его учителями были высокомерные англичане, или, как выразился посетитель, «почти англичане с третьеразрядными дипломами». Сэнди не могла припомнить, чтобы ее когда-нибудь интересовало качество дипломов ее учителей, а школа всегда представлялась ей залитой солнцем или — зимой — жемчужным северным светом.
— Но Эдинбург, — сказал тот человек, — был очаровательным городом, гораздо более очаровательным, чем теперь. Разумеется, трущобы теперь снесли. Я всегда больше всего любил Старый город. Мы обожали обследовать закоулки Грассмаркета и его окрестностей. Что же касается архитектуры, то во всей Европе нет города прекрасней.
— Меня однажды водили на экскурсию через Кэнонгейт, — сказала Сэнди, — но я была ошарашена грязью и убожеством.
— Ну, так ведь то были тридцатые годы, — возразил мужчина. — Скажите, сестра Елена, кто оказал на вас тогда наибольшее влияние? Ну, тогда, когда вы были подростком. Вы читали Одена и Элиота?
— Нет, — ответила Сэнди.
— А мы, мальчишки, были помешаны на Одене и его единомышленниках, мечтали уехать в Испанию участвовать в Гражданской войне. На стороне республиканцев, безусловно. А у вас в школе было разделение на сторонников франкистов и сторонников республиканцев?
— Не сказала бы, — ответила Сэнди. — У нас вообще все было по-другому.
— Вы тогда еще, разумеется, не были католичкой?
— Нет.
— Подростковый период оказывает огромное влияние на жизнь человека, — заметил мужчина.
— О да, — согласилась Сэнди. — Даже если это влияние от противного.
— Что же тогда оказало наибольшее влияние на вас, сестра Елена? Политика, что-то личное? Может быть, кальвинизм?
— О нет, — ответила Сэнди. — Это была некая мисс Джин Броди в расцвете лет.
Она стояла, вцепившись в решетку, будто хотела вырваться из тускло освещенной монастырской приемной у себя за спиной, ибо не обладала смирением других монахинь, которые принимали своих редких гостей, сидя в затемненной глубине комнаты со сложенными на коленях руками. Сэнди всегда наклонялась вперед и, обеими руками сжимая прутья, пристально всматривалась в человека по ту сторону решетки; это не ускользнуло от внимания других монахинь, они сочли, что, с тех пор как сестра Елена опубликовала свою философскую книгу, неожиданно завоевавшую широкую известность, на нее обрушилось слишком тяжкое мирское бремя. Однако Сэнди навязали эту обязанность, и она, сжимая железные прутья, принимала избранных посетителей — психологов, людей, ищущих истины в католичестве, известных дам-журналисток и ученых, жаждавших расспросить ее о ее странном психологическом трактате «Преобразование банального», посвященном природе нравственных представлений.
— В Сент-Джайлс мы не пойдем, — сказала мисс Броди, — уже поздно. Но я полагаю, в этом соборе все вы бывали.
Они все действительно бывали в Сент-Джайлсе и видели обтрепанные, пропитанные кровью древние знамена. Сэнди там не бывала, но ее туда и не тянуло. Внешний облик старых эдинбургских церквей пугал ее: они были сложены из такого темного камня, что напоминали привидения цвета Замковой скалы и, грозя указательными пальцами шпилей, являли собой воплощенное предостережение.
Как-то мисс Броди показала девочкам фотографию Кельнского собора, он был похож на свадебный торт и словно бы предназначался для развлечений и празднеств, устраивавшихся Блудным сыном в начале жизненного пути. Зато шотландские церкви более ободряюще выглядели изнутри, так как во время служб были заполнены людьми, а вовсе не привидениями. Сэнди, Роуз Стэнли и Моника Дуглас происходили из верующих семей, не состоявших, впрочем, из усердных прихожан. Дженни Грей и Мэри Макгрегор были пресвитерианками и посещали воскресную школу. Юнис Гардинер принадлежала к епископальной церкви и утверждала, что не верит в Иисуса, а верит в Отца, Сына и Святого Духа. Сэнди, которая в духов верила, вполне допускала существование и Святого Духа. Вопрос о верованиях в ту зиму был поднят самой мисс Броди, которая, с юности следуя установлениям строгой Шотландской Церкви и соблюдая день отдохновения, в пору своего расцвета начала в то же время посещать вечерние лекции по сравнительному религиоведению в университете и, разумеется, все пересказывала ученицам. Тогда они впервые узнали, что некоторые достойные люди не веруют ни в Бога, ни даже в Аллаха. Тем не менее девочкам полагалось со всем прилежанием изучать Евангелия ради заложенных в них Истины и Доброты и читать их вслух, дабы наслаждаться их Красотой.
Далее их маршрут пролегал по широкой Чемберс-стрит. Группа совершила перестроение, и теперь они шли шеренгами по три, впереди, между Сэнди и Роуз, шагала мисс Броди.
— Директриса вызывает меня к себе в понедельник во время утренней перемены, — говорила мисс Броди. — Не сомневаюсь, мисс Макей попытается поставить под сомнение мои педагогические методы. Такое прежде уже случалось. Случится и снова. Однако я твердо следую собственным принципам воспитания и отдаю вам все лучшее, что есть во мне в пору моего расцвета. Слово «воспитание» по латыни звучит как «educatio» и происходит от гласного «е» слова «экс», то есть «из», «от», и «duco», то есть «я веду». А следовательно, означает — выводить наружу. Для мисс Макей воспитывать — значит вкладывать внутрь то, чего там нет. Я называю это не воспитанием, а вторжением — по латыни «in-trudo», «я навязываю». Метод мисс Макей состоит в том, чтобы впихивать массу информации в головы учеников; мой — в том, чтобы вытягивать, извлекать знание отовсюду, и в этом состоит истинное воспитание, как следует из корневого значения слова «educatio». И после этого мисс Макей еще смеет обвинять меня в том, что я вбиваю в головы своих девочек идеи, а на самом деле этим занимается
— Извлечение знания, — ответила Сэнди, которая мысленно составляла официальное приглашение Алану Бреку год и один день спустя после их захватывающего дух побега через болото.
«Мисс Сэнди Стрейнджер имеет честь и удовольствие пригласить мистера Алана Брека отужинать у нее во вторник шестого января в восемь часов».
Героя «Похищенного» должно было удивить послание, неожиданно пришедшее с нового адреса Сэнди, из графства Файф, где на берегу гавани стоял одинокий дом, описанный в романе дочерью Джона Бакана[19], хозяйкой которого хитроумным способом стала теперь Сэнди. Алан Брек прибудет в полном облачении шотландского горца. А что, если во время ужина страсть овладеет ими и они, отбросив все сомнения, предадутся половой жизни? Сэнди попыталась представить себе эту картину, но не могла свести концы с концами. Как ни верти, а все равно у людей остается время
— Это «ситроен». — Роуз Стэнли указала на проезжавший мимо автомобиль. — Французская машина.
— Сэнди, дорогая, не спеши. Дай мне руку, — попросила мисс Броди. — Роуз, у тебя голова забита машинами. Разумеется, в машинах нет ничего дурного, но существуют и более возвышенные предметы. Я уверена, Сэнди не думает о машинах, как воспитанная девочка она внимательно следит за тем, что я говорю.
А если люди раздеваются друг перед другом, думала тем временем Сэнди, то это так непристойно, что они должны на миг устыдиться своей страсти. А если они устыдятся хоть на миг, то
— Поэтому я намерена, — продолжала мисс Броди, — просто указать мисс Макей на то, что между нашими профессиональными принципами существует радикальное отличие. Слово «радикальный» восходит к слову «корень», на латыни — «radix». Мы, директриса и я,
— Это что-то насчет рассуждений, мэм, — ответила Роуз, которой впоследствии, но еще в подростковом возрасте, предстояло вызвать удивление мисс Броди, потом благоговение и, наконец, горячее воодушевление, с коим она увидела в ней самую подходящую исполнительницу роли, которую, как казалось, начинала тогда разыгрывать Роуз: роли великой любовницы, чудесным образом вознесенной над массой заурядных любовников и законами нравственности, воплощения Венеры, чего-то совершенно исключительного. На самом же деле, вопреки тому, что думала мисс Броди, у Роуз тогда еще не было никакого романа, хотя так казалось, потому что Роуз славилась эротичностью. Но во время той зимней прогулки, в свои одиннадцать лет, Роуз замечала только автомобили, а мисс Броди еще не продвинулась в своем расцвете настолько, чтобы говорить с девочками о сексе иначе, чем завуалированными намеками, как, например, тогда, когда она назвала своего возлюбленного-воина «целомудренным человеком» или когда, процитировав строку из поэмы Джеймса Хогга «Прекрасная Килмени»[20] — «Как сама непорочность была непорочна Килмени» — добавила: «Это означает, что она не спускалась в горную долину на свидания с мужчинами».
— Когда я встречусь с мисс Макей в понедельник утром, — говорила мисс Броди, — я укажу ей на то, что по условиям моего контракта никто не имеет права осуждать мои методы, пока не будет доказано, что они хоть в какой-то мере аморальны или неблагонадежны, а мои девочки не получают знаний, достаточных как минимум для того, чтобы сдать положенные экзамены. Я верю, что вы, девочки, подналяжете на учебу и как-нибудь выкрутитесь, даже если назавтра забудете все, что выучите сегодня. Что же касается аморальности, то им никогда не удастся вменить мне ее, если только не найдется предатель, который чудовищно извратит факты. Но я не думаю, что меня кто-нибудь когда-нибудь предаст. Мисс Макей моложе меня, и зарплата у нее выше. Но это случайность. Просто принято считать, что самая высокая квалификация, какую возможно было получить в университете в мое время, уступает той, какая стала доступна в годы учебы мисс Макей. Вот почему она занимает более высокое положение. Но у нее очень слабые способности к логическому мышлению, поэтому я нисколько не боюсь нашей понедельничной встречи.
— Лицо у мисс Макей жутко красное и все в прожилках, — вставила Роуз.
— Роуз, я не могу позволить подобных высказываний в моем присутствии, — одернула ее мисс Броди. — Это было бы непорядочно.
Миновав пожарное депо, они дошли до конца Лористон-плейс, где должны были сесть на трамвай, чтобы ехать на чай к мисс Броди, в ее квартиру на Черч-хилл. Там они увидели очень длинную очередь мужчин в потертых куртках без воротников. Разговаривая, они поминутно сплевывали на землю и курили короткие бычки, зажимая их между средним и большим пальцами.
— Перейдем на другую сторону, — сказала мисс Броди и повела выводок через дорогу.
Моника Дуглас зашептала:
— Это бездельники.
— В Англии их называют безработными. Они стоят в очереди за пособием, которое им выплачивает бюро по трудоустройству, — объяснила мисс Броди. — Вы все должны молиться за безработных, я напишу вам специальную молитву. Все знают, что такое пособие?
Юнис Гардинер никогда не слыхала этого слова.
— Это деньги, которые государство еженедельно выдает не имеющим работы, чтобы облегчить их участь и участь их семей. Иногда они получают пособие и тут же пропивают его, не донеся до дому, в то время как их дети умирают от голода. Они — наши братья. Сэнди, сейчас же прекрати пялиться. В Италии проблема безработицы решена.
Сэнди сознательно не пялилась на бесконечную очередь братьев на другой стороне улицы, но та помимо воли притягивала ее взгляд. Она снова очень испугалась. Некоторые из этих мужчин, казалось, смотрели на девочек, но в действительности не замечали их, они продолжали переговариваться, постоянно сплевывая, кое-кто смеялся, заходясь сухим лающим кашлем и снова сплевывая. Девочки подошли к трамвайной остановке.
Поделиться книгой: