Лучшие годы мисс Джин Броди. Девицы со скудными средствами

— Он должен был быть в пижаме, — прошептала она в ответ.

Девочки бурно развеселились, представив себе однорукого мистера Ллойда, всегда торжественно шествовавшего в школу, в пижаме.

Потом Дженни сказала:

— Это делается в порыве мгновения. Именно так это случается.

Дженни была надежным источником информации, поскольку недавно обнаружилось, что девушка, работавшая в бакалейном магазине ее отца, беременна, и Дженни кое-чего наслушалась, пока шла вся эта кутерьма. Когда она поделилась открытиями с Сэнди, девочки предприняли кое-какие изыскания, которые называли своим «исследованием», складывая мозаику из фрагментов недозволенно подслушанных разговоров и тайно прочитанных в толстом словаре статей.

— Это происходит мгновенно, как вспышка, — сказала Дженни. — С Тинни это случилось, когда она гуляла с приятелем в Паддоки. Потом им пришлось пожениться.

— Но ведь порыв должен был пройти, пока она снимала одежду, — усомнилась Сэнди. Под «одеждой» она явно подразумевала панталоны, но в столь научном контексте слово «панталоны» представлялось неуместно грубым.

— Да, именно этого я и не могу понять, — согласилась Дженни.

В комнату заглянула мать Сэнди.

— Веселитесь, детки?

Из-за ее плеча показалась голова мамы Дженни.

— Бог ты мой, — воскликнула она, глядя на стол, — да они тут объедаются!

Сэнди почувствовала себя оскорбленной и униженной, как будто главный смысл ее праздника состоял в еде.

— Ну, а что вы собираетесь делать теперь? — спросила мать Сэнди.

— Сэнди одарила ее исполненным потаенной ярости взглядом, который говорил: ты обещала, что мы будем сами по себе, а обещание есть обещание, ты прекрасно знаешь, что это очень плохо — нарушать обещания, данные детям; не сдержав своего обещания, ты можешь разрушить всю мою жизнь, в конце концов, это мой день рождения.

Мать Сэнди ретировалась, уводя с собой и маму Дженни.

— Давайте предоставим их самим себе, — сказала она. — Веселитесь, детки, не будем вам мешать.

Сэнди иногда испытывала неловкость оттого, что ее мать была англичанкой и называла ее «деткой», не так, как эдинбургские матери, которые говорили «дорогая». У мамы было кричаще шикарное зимнее пальто, отороченное пушистым лисьим мехом, как у герцогини Йоркской, в то время как другие матери носили твид или в крайнем случае ондатру, которая служила им всю жизнь.

Шел дождь, и земля была слишком мокрой, чтобы идти заканчивать рытье туннеля в Австралию, поэтому девочки перенесли стол со всеми праздничными деликатесами в угол комнаты. Сэнди откинула сиденье стульчика для рояля и достала из устроенного под ним ящичка спрятанную между двумя пачками нот тетрадь. На первой странице тетради значилось:

Сэнди Стрейнджер и Дженни Грей             ГОРНОЕ ГНЕЗДО

Это было сочинение, пока не законченное, о возлюбленном мисс Броди — Хью Каррутерсе. Как оказалось, его не убили на войне — в телеграмму закралась ошибка. Он вернулся с полей сражения и приехал в школу в поисках мисс Броди, но первым встретившимся ему человеком была директриса, мисс Макей. Она злобно сообщила ему, что мисс Броди не желает его видеть, потому что любит другого. С горьким страдальческим смехом Хью удалился и нашел себе пристанище в хижине, прилепившейся к скале высоко в неприступных горах, где его, с ног до головы облаченного в кожу, в один прекрасный день обнаружили Сэнди и Дженни. На данном этапе повествования Хью держал Сэнди в плену, а Дженни удалось бежать под покровом ночи, и она в кромешной тьме пыталась найти дорогу в горах. Хью собирался за ней в погоню.

Сэнди достала из буфетного ящика карандаш и продолжила:

«— Хью! — взмолилась Сэнди. — Клянусь тебе всем, что есть у меня святого: мисс Броди никогда не любила никого другого, она, в полном расцвете лет, ждет тебя там, внизу, вознося молитвы и не теряя надежды. Если ты отпустишь Дженни, она приведет тебе твою возлюбленную Джин Броди, ты увидишь ее воочию и обнимешь после разлуки длиной в двенадцать лет и один день.

Его черный глаз сверкнул в тусклом свете масляной лампы.

— Прочь с дороги, девочка! — крикнул он. — Меня не обманешь. Я знаю, что юная Дженни откроет мое убежище насмеявшейся надо мной былой возлюбленной. Я знаю, что обе вы — соглядатаи, посланные ею, чтобы еще раз поглумиться надо мной. Отойди от двери, говорю тебе!

— Никогда! — ответствовала Сэнди, загораживая своим гибким телом засов и кладя руку на петлю замка. Ее огромные глаза горели лазурным пламенем мольбы».

Сэнди передала карандаш Дженни:

— Теперь твоя очередь.

Дженни написала:

«Одним взмахом руки он отбросил ее в дальний угол хижины и решительно вышел в освещенную лунным светом ночь; звук его шагов приглушил мягко падавший снег».

— Впиши насчет его ботинок, — сказала Сэнди.

Дженни вписала:

«Его высокие ботинки блестели в лунном свете».

— Не слишком ли у нас много лунного света? — задумалась Сэнди. — Ладно, исправим потом, когда дойдет до публикации.

— Как так? Это же секрет, Сэнди! — воскликнула Дженни.

— Знаю, — ответила Сэнди. — Не волнуйся, мы не будем это печатать, пока не наступит пора нашего расцвета.

— А как ты думаешь, у мисс Броди была половая жизнь с Хью? — спросила Дженни.

— В этом случае у нее должен был бы быть ребенок, разве не так?

— Не знаю.

— Я не думаю, что у них что-то такое было, — сказала Сэнди. — Их любовь была выше всего этого.

— Мисс Броди говорила, что во время его последнего отпуска они сливались в страстном забытьи.

— Не думаю, однако, что они при этом снимали одежду, — высказала предположение Сэнди. — А ты?

— Я тоже не думаю. Я этого не вижу, — согласилась Дженни.

— Я бы не хотела жить половой жизнью, — призналась Сэнди.

— И я. Я выйду замуж за целомудренного человека.

— Съешь ириску.

Сидя на ковре, они пожевали конфет. Сэнди подбросила угля в камин, и огонь вспыхнул ярче, бликами заплясав на локонах Дженни.

— Давай изображать ведьм у костра, как на Хэллоуин, помнишь?

В сумерках, поедая конфеты, они нараспев произносили колдовские заклинания.

— В музее есть греческий бог, — вспомнила Дженни, — он стоит там без ничего. Я видела его в прошлое воскресенье, но я была с тетей Кейт, так что не могла рассмотреть как следует.

— Давай сходим в музей в следующее воскресенье, — предложила Сэнди. — Нужно же продолжать исследование.

— А тебе позволят пойти без взрослых, только со мной?

Сэнди, про которую все знали, что ее никуда не отпускают без взрослых, вздохнула:

— Не думаю. Может, попросить кого-нибудь, чтобы нас туда повели?

— Можно попросить мисс Броди.

Мисс Броди часто водила девочек в картинные галереи и музеи, так что предложение показалось вполне осуществимым.

— А что, если она не позволит нам смотреть на голую статую? — спросила Сэнди.

— Думаю, она и не заметит, что статуя голая, — предположила Дженни. — Она просто не увидит этой штуковины.

— Да, — согласилась Дженни, — мисс Броди выше этого.

Дженни настала пора уводить. Им с матерью еще предстояло в наводненных привидениями эдинбургских ноябрьских сумерках трястись в трамвае через Дин-бридж. Сэнди помахала им на прощание из окна и подумала: интересно, у Дженни тоже есть ощущение, что она ведет двойную жизнь, полную проблем, с какими не сталкиваются даже миллионеры? То, что миллионеры ведут двойную жизнь, было широко известно. Вечерняя газета гремучей змеей вползла в почтовый ящик, и дом вмиг заволокла атмосфера, обычно воцарявшаяся в нем в шесть часов вечера.

В четверть четвертого мисс Броди читала классу стихи, чтобы вселить в девочек возвышенность духа перед тем, как отпустить их домой. Откинув назад голову и полуприкрыв глаза, она декламировала Теннисона:

Восточный ветер завывал, И бледно-желтый лес стонал, И грозно свод небес взирал, И дождь слезами заливал Притихший Камелот[7].

Сэнди наблюдала за мисс Броди, сощурив бесцветные маленькие глазки так, что они стали еще меньше, и плотно стиснув губы.

Роуз Стэнли выдергивала нитки из пояса школьного платья-сарафана. Дженни, очарованная стихами, сидела, приоткрыв рот; ей никогда не бывало скучно. Сэнди тоже никогда не бывало скучно, но для этого она была вынуждена вести собственную двойную жизнь.

Спустилась вниз — там старая ветла, И челн баюкает волна, И нарекла его она Волшебница Шелот[8].

«Интересно, чем ваша светлость написала свое имя на носу лодки?» — мысленно поинтересовалась Сэнди, все так же плотно сжимая губы.

«На поросшем травой берегу случайно оказалась банка белой краски и кисть, — любезно подсказала леди Шелот. — Наверняка их бросил там какой-нибудь безмозглый член Сообщества безработных».

«И это при таком-то дожде!» — не найдя ничего лучше, воскликнула в ответ Сэнди, в то время как голос мисс Броди воспарял все выше к потолку и клубился вокруг ног девочек из старшего класса, занимавшихся этажом выше.

Леди Шелот возложила бледную руку на плечо Сэнди и воззрилась на нее долгим взглядом. «И почему этому бедному существу, — проговорила она низким печальным голосом, — такому юному и прекрасному, предстоит быть таким несчастным в любви!»

«Что означают эти слова?» — не разжимая губ, в панике воскликнула про себя Сэнди, скосив на мисс Броди маленькие глазки.

Мисс Броди поинтересовалась:

— Сэнди, ты расстроилась?

На лице Сэнди отразилось удивление.

— Девочки, — продолжила мисс Броди, — вы должны научиться владеть лицом. Это одно из самых ценных женских качеств — умение владеть лицом в горе и в радости. Посмотрите на Мону Лизу, вон там!

Все головы повернулись, чтобы посмотреть на репродукцию, которую мисс Броди привезла из своих странствий и пришпилила к стене. На безмятежном лице Моны Лизы в расцвете лет играла едва заметная улыбка, даже несмотря на то, что она только что вернулась от зубного врача, о чем свидетельствовала все еще припухшая нижняя челюсть.

— Она — старее камня, на котором сидит. Ах, если бы вас вверили моему попечению, когда вам было по семь лет. А так я иногда опасаюсь, что уже слишком поздно. Если бы я воспитывала вас с семи лет, вы бы стали сливками общества. Сэнди, иди сюда и продекламируй несколько строф, дай нам насладиться твоими гласными.

Сэнди постаралась выжать все возможное из своих правильно — поскольку была наполовину англичанкой — произносимых гласных, единственного, чем она могла гордиться. Роуз Стэнли тогда еще не была знаменита своей сексуальностью, и не она, а Юнис Гардинер однажды подошла к Сэнди и Дженни с Библией в руках, тыча пальцем в стих: «Взыграл младенец во чреве ее». Сэнди и Дженни сказали, что она скверная девочка, и пригрозили все рассказать. Дженни тогда уже славилась миловидностью, и у нее был прелестный голос, поэтому мистер Лаутер, учитель пения, с восхищением смотрел на нее, когда она пела «Взгляни, как сердцем щедрая весна…», и ерошил ее локоны, что было весьма дерзко с его стороны, поскольку мисс Броди всегда присутствовала на уроках пения своих учениц. Ероша локоны Дженни, он всегда смотрел на мисс Броди, как ребенок, который шалит напоказ, словно испытывал ее: не пожелает ли она вступить с ним в заговор и тоже повести себя не по-эдинбургски.

У невысокого ростом мистера Лаутера были длинное туловище на коротких ногах и золотисто-рыжие волосы и усы. Он приставлял ладонь к уху и, склоняя голову поочередно к каждой девочке, проверял их голоса: «Спой ля-я-я-я!»

«Ля-я-я», — тянула Дженни высоким чистым голоском, представляя себя русалкой с Гебридских островов, о которой рассказывала Сэнди, и пытаясь, скосив глаза, поймать взгляд подруги.

Выведя девочек из класса пения и собрав в кружок, мисс Броди сказала:

— Девочки, в вас мое призвание. Если бы завтра герольдмейстер лорд-лайон[9] сделал мне предложение руки и сердца, я бы отклонила его. Будучи в расцвете лет, я безраздельно предана вам. А теперь, пожалуйста, постройтесь в затылок и идите с высоко — высоко! — поднятыми головами, как Сибил Торндайк[10], женщина с гордой осанкой.

Следуя в строю, Сэнди вытягивала шею, поднимала кверху веснушчатый нос и вперяла взгляд поросячьих глазок в потолок.

— Что ты делаешь, Сэнди?

— Иду, как Сибил Торндайк, мэм.

— Когда-нибудь ты зайдешь слишком далеко, Сэнди.

Лицо Сэнди приняло обиженно-озадаченный вид.

— Да, — подтвердила мисс Броди. — Я наблюдаю за тобой, Сэнди, и вижу, что по натуре ты легкомысленна. Боюсь, тебе никогда не принадлежать к элите, или, как говорится, к crème de la crème.

Когда они вернулись в класс, Роуз Стэнли сказала:

— Я испачкала блузку чернилами.

— Ступай в кабинет естествознания и попроси, чтобы тебе вывели пятно; но помни: это очень вредно для чесучи.

Иногда девочки нарочно ставили маленькое чернильное пятнышко на рукав шелковой блузки, чтобы иметь возможность побывать в кабинете естествознания старшей школы. Там учительница мисс Локхарт, загадочная волшебница в белом халате, с коротко остриженными седыми волосами, волнами зачесанными назад над смуглым и обветренным лицом бывалой гольфистки, наносила капельку белой жидкости из большой склянки на кусочек ваты. Этой ваткой она молча, придерживая руку девочки и полностью поглощенная своим делом, легкими движениями стирала пятно. Роуз Стэнли ходила с чернильным пятном в кабинет естествознания исключительно от скуки, а вот Сэнди и Дженни регулярно, стараясь лишь ради осторожности соблюдать приличный интервал в четыре недели, ставили такие пятна себе на блузки для того, чтобы их подержала за руку мисс Локхарт, которую посреди ее странно пахнущего кабинета, казалось, всегда окружала оболочка свежего воздуха дюймов в шесть толщиной. Эта длинная комната была естественной средой обитания мисс Локхарт, так что, когда однажды Сэнди увидела ее идущей как самая обычная учительница от школы к своему спортивному автомобилю — в твидовом жакете, в юбке с бантовкой, та отчасти утратила в ее глазах свою особость. В кабинете естествознания, окруженная тремя рядами длинных стеллажей, уставленных склянками, наполовину заполненными цветными кристаллами, порошками и жидкостями — охряными, бронзовыми, металлически-серыми, кобальтово-синими — и стеклянными сосудами причудливых форм: луковицеобразными или узкими и высокими, как трубки мисс Локхарт, навсегда осталась для нее чем-то отдельным. Лишь раз Сэнди попала в кабинет мисс Локхарт во время урока. Старшеклассницы, взрослые девочки, с уже оформившейся грудью, попарно стояли у лабораторных столов, в которые были вмонтированы зажженные в тот момент газовые горелки. У каждой в руках была высокая пробирка, полная какой-то зеленой жидкости, которую они встряхивали над пламенем, — десятки пляшущих зеленых трубочек и струек синего огня вдоль всех столов. Верхние ветки голых деревьев скреблись в окна этой длинной комнаты, а за ними проглядывало холодное зимнее небо с огромным красным солнцем на нем. Сэнди хватило тогда присутствия духа вспомнить, что школьным годам полагается быть самыми счастливыми в жизни, и она сообщила Дженни захватывающую новость: учиться в старших классах будет потрясающе интересно, а мисс Локхарт — чудесница.

— Все девочки в кабинете естествознания делают то, что им нравится, — сказала Сэнди, — и это в порядке вещей.

— Мы у мисс Броди тоже делаем много такого, что нам нравится, — вставила Дженни. — Моя мама говорит, что мисс Броди дает нам слишком много воли.

— В то время как должна давать не волю, а уроки, — добавила Сэнди. — А в классе естествознания разрешается давать волю. Там так положено.

— А мне нравится у мисс Броди, — призналась Дженни.

— Мне тоже, — согласилась Сэнди. — Моя мама говорит, что она расширяет наш кругозор.

Тем не менее визиты в кабинет естествознания были тайной радостью Сэнди, и она тщательно соблюдала интервалы между чернильными пятнами, чтобы мисс Броди не заподозрила, что они появляются не случайно. Пока мисс Локхарт, держа ее за руку, аккуратно промокала чернильное пятнышко, Сэнди стояла, завороженная длинной комнатой, где по праву царила эта учительница, и колдовским блеском всего того, что находилось здесь. Но однажды, как раз когда Роуз Стэнли после урока пения отправилась в класс естествознания выводить чернильное пятно с блузки, мисс Броди сказала своим ученицам:

— Вам следует осторожней обращаться с чернилами. Я не могу позволить, чтобы мои девочки то и дело бегали в класс естествознания. Мы должны беречь собственное доброе имя. — И добавила: — Искусство выше науки. Сначала — искусство и только потом наука.

На доске висела большая карта — начинался урок географии. Мисс Броди повернулась к ней, чтобы указкой обвести контуры Аляски, но передумала, снова повернулась к классу и продолжила:

— Искусство и религия идут первыми; потом философия; и только в конце — наука. Таков порядок главных предметов жизни — по убыванию их важности.

То была первая из двух зим, которые классу предстояло провести с мисс Броди. Наступил тысяча девятьсот тридцать первый год. Мисс Броди уже выбрала себе фавориток, вернее, тех, кому считала возможным доверять, а еще точнее, тех, чьи родители, как она полагала, не станут жаловаться на передовые, революционные аспекты ее преподавательской методики; эти родители были либо слишком просвещенными, чтобы жаловаться, либо слишком темными, либо благоговейно дорожили тем, что им повезло дать дочерям образование по столь высокому разряду при умеренной цене, либо просто слишком доверчивы, чтобы сомневаться в качестве знаний, какими наделяет их дочерей школа со столь солидной репутацией. Приближенных мисс Броди приглашала домой на чай, запрещая говорить об этом другим, и поверяла им свои тайны; девочки были посвящены в ее частную жизнь, в ее вражду с директрисой и союзниками директрисы. Они знали, какие неприятности она претерпевала из-за них в карьере. «И все это ради вас, девочки, ради того, чтобы иметь возможность влиять на вас именно теперь, когда я нахожусь в расцвете сил». Так родился клан Броди. Юнис Гардинер поначалу вела себя так робко, что трудно было понять, что привлекло в ней мисс Броди. Но вскоре она раскрепостилась настолько, что с удовольствием делала сальто на ковре во время чаепитий у наставницы. «Ты — наш Ариэль», — говаривала мисс Броди. А потом Юнис сделалась и болтушкой. По воскресеньям ей не разрешалось крутить сальто: во многих отношениях мисс Броди была эдинбургской старой девой самого строгого образца. Юнис Гардинер демонстрировала акробатику на ковре только по субботам, перед ранним ужином с чаем или после него, в кухне на линолеуме, пока другие девочки мыли посуду и передавали по цепочке, чтобы убрать в буфет, пчелиные соты, слизывая с пальцев прилипший к ним мед. Спустя двадцать восемь лет после того, как Юнис Гардинер садилась на шпагат в квартире мисс Броди, она, ставшая медсестрой и вышедшая замуж за доктора, сказала однажды вечером мужу:

— В будущем году, когда поедем на фестиваль… — Да?..