Лучшие годы мисс Джин Броди. Девицы со скудными средствами

Мюриэл Спарк

Лучшие годы мисс Джин Броди

1

Выстроив из велосипедов защитное ограждение и придерживая их за руль, словно были готовы в любой момент сорваться с места, мальчики стоя переговаривались с девочками из школы Марсии Блейн.

Девочки были в шляпках-панамах, поскольку находились неподалеку от школьных ворот, а появляться на людях без головного убора считалось неприличным. На некоторые отступления от предписанного положения шляпки на голове смотрели сквозь пальцы, когда речь шла об ученицах четвертого класса и старше, если, конечно, те не напяливали их набекрень. Но и без того девочки изобретательно варьировали отклонения от правила загибать поля панамы кверху сзади и книзу спереди. Каждая из пяти девочек, тесно сплотившихся сейчас перед лицом мальчиков, носила панаму на особый лад.

Эти девочки составляли «клан Броди». Именно так прозвали их еще до того, как директриса школы презрительно припечатала их этой кличкой, когда они, двенадцатилетние, переходили из младшей школы в старшую. В то время их сразу же опознавали как учениц мисс Броди, поскольку они были широко осведомлены в массе предметов, не имевших никакого отношения к официально утвержденной программе и, по выражению директрисы, бесполезных для школы как таковой. Можно было обнаружить, что девочки наслышаны о бушманитах[1] и Муссолини, о художниках итальянского Возрождения, о преимуществах для кожи очищающего крема и косметики на основе гамамелиса перед скромными мылом и водой; что они знают слово «менархе»; что им подробно описали внутреннее убранство лондонского дома автора «Винни-Пуха», а также истории любви Шарлотты Бронте и самой мисс Броди; что им известно о существовании Эйнштейна, и они в курсе доводов тех, кто считает Библию фальсификацией; что они знакомы с начатками астрологии, но не могут назвать дату битвы при Флоддене[2] и столицу Финляндии. Все, за исключением одной девочки клана Броди, как и сама мисс Броди, считали на пальцах, получая точный — более или менее — результат.

Даже когда им исполнилось по шестнадцать, они перешли в четвертый класс старшей школы, после уроков слонялись за воротами и вполне приспособились к строго установленному школьному режиму, все они по-прежнему оставались безошибочно узнаваемыми «бродианками» и школьными достопримечательностями, то есть к ним относились с подозрением и не очень любили их. Никакого командного духа у них не было и в помине, и вообще они имели мало общего между собой — кроме продолжавшейся дружбы с Джин Броди. Она все так же преподавала в младших классах. И к ней относились с большим подозрением.

Женская школа Марсии Блейн была дневной школой, основанной в середине девятнадцатого века отчасти на пожертвования состоятельной вдовы некоего эдинбургского переплетчика. В последние годы жизни та стала поклонницей Гарибальди. Портрет этой мужеподобной дамы висел в актовом зале, и каждый год в День основательницы его чествовали практичным букетом долго не увядающих цветов, таких как хризантемы или георгины. Вазу с букетом ставили под ним на пюпитр, где лежала и открытая Библия с подчеркнутым красными чернилами стихом: «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов».

Каждая издевочек, тесно сгрудившихся сейчас в присутствии мальчиков и праздно топтавшихся поддеревом, была чем-нибудь знаменита. Моника Дуглас в шестнадцать лет была старостой класса и славилась главным образом математическими способностями, в том числе способностью к устному счету, и вспыльчивостью — когда у нее случалась особенно бурная вспышка гнева, она раздавала тумаки направо и налево. У нее были красный — независимо от времени года — нос, длинные темные косы и толстые, бесформенные, как колоды, ноги. С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, Моника носила панаму неестественно высоко на макушке, словно та была ей мала и словно девочка понимала, что все равно будет выглядеть нелепо, как ее ни надень.

Роуз Стэнли была эротически знаменита. Ее шляпка очень скромно сидела на коротко остриженных белокурых волосах, но тулью она приминала с обеих сторон.

Юнис Гардинер, маленькая, ладная, известная воздушной легкостью гимнастка и восхитительная пловчиха, заламывала поля панамы вверх спереди и опускала сзади.

Сэнди Стрейнджер равномерно заворачивала их кверху по кругу и сдвигала шляпку на затылок как можно дальше, а чтобы шляпка не падала, она пришивала к ней резинку, которую пропускала под подбородком. Она имела обыкновение жевать эту резинку и, когда та приходила в негодность, пришивала новую. Сэнди была пресловуто знаменита маленькими, почти отсутствующими глазками, но славилась также особым произношением гласных звуков, которое давным-давно, еще в младшей школе, привело в неописуемый восторг мисс Броди. «Ну а теперь иди сюда и почитай нам стихи — у нас был утомительный день».

Отложив рукоделье, она, С замираньем встает у окна. Там кувшинку качает волна, Гордый рыцарь привстал в стременах. Едет он в Камелот[3].

«Это возвышает дух», — обычно говорила мисс Броди, отнимая руку от груди и простирая ее к классу девочек, пребывавших в нежном предотрочестве и прислушивавшихся лишь к тому, когда же прозвенит звонок, который освободит их. «Там, где нет воображения, — уверяла мисс Броди, — люди обречены кануть в вечность. Юнис, иди сюда и сделай сальто, чтобы мы посмеялись для разрядки».

Но сейчас мальчики с велосипедами весело дразнили Дженни Грей из-за ее особой манеры говорить, приобретенной на уроках риторики. Она собиралась стать актрисой. Дженни была лучшей подругой Сэнди. Панаму она носила, низко надвинув на лоб опущенные спереди поля; она была самой хорошенькой и грациозной в клане, тем и славилась.

— Не хами, Эндрю, — проговорила она в обычной надменной манере.

Троих из пяти мальчиков звали Эндрю, и все трое принялись передразнивать Дженни: «Не хами, Эндрю», девочки же из-под своих приплясывающих панам смеялись.

Тут к ним подошла Мэри Макгрегор, последняя из шести представительниц клана. Известность ее состояла в том, что она считалась тихой дурехой, пустым местом, и каждый мог свалить на нее любую вину. Вместе с ней явилась чужачка, Джойс Эмили Хэммонд, девочка из очень богатой семьи, оторва, недавно переведенная родителями в «Блейн» в последней отчаянной надежде, поскольку никакая другая школа и никакие гувернантки с ней не справились. Она все еще носила зеленую форму своей предыдущей школы. У остальных девочек форма была темно-лиловой. Самое большее, что она пока себе позволяла, это иногда бросаться бумажными шариками в учителя пения. Она требовала, чтобы ее называли обоими именами — Джойс Эмили. Эта Джойс Эмили из кожи вон лезла, чтобы ее приняли в знаменитый клан, и полагала, будто двойное имя придаст ей значительности, однако у нее не было ни малейшего шанса, и она не могла понять почему.

— Вон учительница идет, — кивнула в сторону ворот Джойс Эмили.

Двое из трех Эндрю выкатили велосипеды на дорогу и отчалили. Трое других мальчиков демонстративно остались, отвернувшись, однако, в другую сторону и делая вид, что остановились полюбоваться облаками над Пентландскими холмами. Девочки сбились в кружок, будто о чем-то беседовали между собой.

— Добрый день, — сказала, подойдя к ним, мисс Броди. — Я не видела вас уже несколько дней. Думаю, нам не стоит задерживать этих юношей с их велосипедами. Всего доброго, молодые люди. — Знаменитый клан двинулся вслед за ней; Джойс, новенькая, оторва, тоже заспешила за ними. — Кажется, я не знакома с этой новой девочкой. — Мисс Броди пристально посмотрела на Джойс. А когда их представили друг другу, добавила: — Что ж, нам пора, дорогая.

Оглянувшись, Сэнди увидела, как Джойс Эмили повернула обратно и, сделав несколько шагов, резво запрыгала, длинноногая и какая-то неуемная для своего возраста, а клан Броди удалился предаться собственной тайной жизни, как это бывало шесть лет назад, в их детстве.

«Я делаю своих учениц не по годам мудрыми, — говорила им, бывало, мисс Броди, — и все они становятся crème de la crème»[4].

Следуя в фарватере мисс Броди, Сэнди взглянула маленькими глазками-щелочками на ярко-красный нос Моники и припомнила это высказывание.

— Девочки, я хочу, чтобы завтра вы пришли ко мне на ужин, — объявила мисс Броди. — Не занимайте завтрашний вечер.

— Драматический кружок… — промямлила Дженни.

— Предупреди, что не сможешь быть, — распорядилась мисс Броди. — Мне нужно посоветоваться с вами относительно зреющего нового заговора с целью заставить меня уйти. Излишне говорить, что я никуда не уйду. — Несмотря на звучавшую в ее словах непримиримость, говорила она, как всегда, спокойно.

Мисс Броди никогда не обсуждала своих дел с коллегами — только с теми бывшими ученицами, которых сама воспитала и которым она доверяла. Заговоры по выдворению ее из «Блейн» случались и прежде, но все проваливались.

— Мне снова предложили поискать работу в одной из этих новомодных передовых школ, где мои методы якобы будут более уместны, чем в «Блейн». Но я не стану работать ни в какой такой вывихнутой школе с претензиями. Я останусь на этой фабрике образования. Здесь нужны крепкие дрожжи. Дайте мне любую восприимчивую податливую девочку годами помладше — и она моя на всю жизнь.

Девочки клана Броди заулыбались — каждая в меру своего разумения.

Карие очи мисс Броди сверкнули многозначительным аккомпанементом спокойному голосу. В солнечном свете, со строгим римским профилем, она выглядела женщиной всемогущей. Ее клан ни минуты не сомневался: победа останется за ней. С таким же успехом можно было вообразить, что работу в новомодной школе стал бы искать Юлий Цезарь. Она никогда не подаст в отставку. Если школьная администрация хочет избавиться от мисс Броди, ей придется ее убить.

— Кто входит в шайку на этот раз? — спросила сексапильная Роуз.

— Тех, кто мне противостоит, мы поименно обсудим завтра, — ответила мисс Броди. — Но не волнуйтесь, у них все равно ничего не выйдет.

— Разумеется, — подхватили все хором. — Разумеется, не выйдет.

— Во всяком случае, пока я в расцвете лет, — добавила мисс Броди. — А расцвет я переживаю именно сейчас. Очень важно угадать пору своего расцвета, никогда об этом не забывайте. А вот и мой трамвай. Даю голову на отсечение, места мне никто не уступит. Это вам тысяча девятьсот тридцать шестой год. Времена рыцарей миновали.

Шестью годами раньше мисс Броди привела свой новый класс в сад, чтобы провести урок истории под раскидистым вязом. Идя по школьному коридору, они поравнялись с директорским кабинетом. Дверь туда была распахнута, в кабинете никого не было.

— Девочки, — призвала мисс Броди, — подойдите и взгляните на это.

Когда все столпились у открытой двери, она указала на большой плакат, прикрепленный кнопками к дальней стене. На нем крупным планом было изображено мужское лицо. Подпись внизу гласила: «Безопасность прежде всего».

— Это Стэнли Болдуин, он пролез в премьер-министры, но пробыл им всего ничего, — объяснила мисс Броди. — Однако мисс Макей не сняла его со стены, ибо верит в девиз «Безопасность прежде всего». Но безопасность вовсе не прежде всего. Прежде всего Доброта, Истина и Красота. Следуйте за мной.

Для девочек то был первый намек на разногласия между мисс Броди и учительским коллективом. Да что там, некоторые из них тогда вообще впервые осознали, что люди, спаянные в монолитный образ авторитета взрослых, могут чем-то отличаться друг от друга. Отложив это у себя в голове и испытывая пьянящее чувство причастности к скандалу, душок которого смутно ощущался, но им лично ничем не грозил, они устремились за опасной мисс Броди в безмятежную тень вяза.

В ту солнечную осень, когда позволяла погода, мисс Броди рассаживала девочек на трех скамейках, окружавших вяз, и там проводила уроки.

— Возьмите учебники, — часто говорила она им той осенью, — и держите их перед собой на тот случай, если появится какой-нибудь незваный гость. Если он явится, мы занимаемся историей… читаем стихи… изучаем английскую грамматику.

Маленькие девочки держали учебники перед глазами, но смотрели не в них, а на мисс Броди.

— Тем временем я расскажу, как провела летние каникулы в Египте… Я расскажу вам, как ухаживать за кожей и за руками… о французе, я познакомилась с ним в поезде, когда ехала в Биарриц… и непременно — об итальянской живописи, я любовалась ею в музеях. Кто есть величайший итальянский художник?

— Леонардо да Винчи, мисс Броди.

— Ответ неправильный. Правильный ответ — Джотто, это мой любимый художник.

Бывали дни, когда Сэнди казалось, что грудь у мисс Броди плоская, совсем без выпуклостей, прямая, как ее спина. В другие дни ее грудь обретала положенную ей и притом весьма пышную форму, становилась очень заметной, так что Сэнди было на что посмотреть крохотными глазками, пока мисс Броди, проводя урок в классе, что-нибудь рассказывала, стоя у окна с прямой спиной и высоко поднятой темноволосой головой — ни дать ни взять Жанна д’Арк.

— Я не раз говорила вам, и только что закончившиеся каникулы снова убедили меня в этом, что пора моего расцвета началась. Расцвет — период трудноуловимый. Вы, девочки, когда вырастете, должны постоянно быть начеку, чтобы не пропустить пору своего расцвета, когда бы она ни наступила в вашей жизни. И уж тогда прожить ее на пределе возможностей. Мэри, что там у тебя под столом, что ты там разглядываешь?

Мэри тупо сидела, как и сидела, она была слишком глупа, чтобы что-то придумать. Она была слишком глупа, даже чтобы соврать; она не знала, как выкрутиться.

— Это комик, мисс Броди, — выдавила она наконец.

— Ты хочешь сказать, комедийный актер, паяц?

Все прыснули со смеху.

— Смешной журнал, — объяснила Мэри.

— Смешной журнал? О господи! Сколько тебе лет, Мэри?

— Десять, мэм.

— В твоем возрасте уже не увлекаются «смешными журналами». Дай его сюда.

Мисс Броди взглянула на цветные картинки.

— «Тигренок Тим», ясно. — И она отправила книжонку в мусорную корзину. Потом, заметив, что все взоры устремлены на «Тигренка», вынула ее, разорвала на мелкие кусочки — без надежды на восстановление — и снова швырнула в корзину.

— Слушайте меня внимательно, девочки. Пора расцвета — это момент, ради которого человек является на свет. Сейчас, когда для меня наступила пора расцвета… Сэнди, где ты витаешь? О чем я только что говорила?

— О поре вашего расцвета, мисс Броди.

— Если кто-нибудь сюда пожалует, — сказала мисс Броди, — помните: у нас урок английской грамматики. А я пока немного расскажу вам о своей жизни, о том времени, когда я была моложе, чем теперь, хотя и на шесть лет старше того мужчины.

Она прислонилась спиной к вязу. Стоял один из тех последних осенних дней, когда листья легкими стайками облетают с деревьев. Они падали на детей, а те радовались тому, что можно на законном основании двигаться, ерзать, стряхивая их с волос и колен.

— «Пора плодоношенья и дождей…»[5] Я была помолвлена с молодым человеком в начале войны, но он пал во Фландрском сражении, — начала мисс Броди. — Сэнди, ты что, собираешься устраивать стирку?

— Нет, мисс Броди.

— Тогда зачем закатала рукава? Мне не нужны девочки, которые закатывают рукава на блузке, какая бы распрекрасная ни стояла погода. Немедленно отверни их, мы же воспитанные люди. Он погиб за неделю до объявления Перемирия. Упал, как осенний листок, а было ему всего двадцать два года. Когда, вернемся в класс, найдем на карте Фландрию и то место, где полег мой возлюбленный, когда вас еще на свете не было. Он был крестьянином из Эршира, бедным, но трудолюбивым и очень способным к наукам. Когда он просил меня выйти за него замуж, он сказал: «Будем пить воду и ходить не спеша». В тех краях, где Хью родился, так говорят, когда хотят сказать: мы будем жить скромно. Пить воду и ходить не спеша. Что означает эта поговорка, Роуз?

— Что вы собирались жить скромно, мисс Броди, — ответила Роуз Стэнли, шесть лет спустя снискавшая известность благодаря исключительной женской притягательности.

Рассказ мисс Броди о ее павшем в бою женихе был в полном разгаре, когда директриса, мисс Макей, появилась на лужайке и направилась в их сторону. Из свинячьих глазок Сэнди уже начали капать слезы, и это так подействовало на ее подругу Дженни, впоследствии прославившуюся на всю школу своей красотой, что она всхлипнула и потянулась за носовым платком, заткнутым над коленкой за резинку панталон.

— Хью был убит за неделю до Перемирия, — повторила мисс Броди. — После этого прошли всеобщие выборы, и народ кричал: «Кайзера — на виселицу!» А Хью присоединился к «Цветам Шотландии»[6] и покоится в могиле.

Теперь уже рыдала и Роуз Стэнли. Сэнди, скосив зареванные глаза, наблюдала, как, выставив вперед голову и плечи, к ним приближалась мисс Макей.

— Я зашла лишь взглянуть на вас и тут же уйду, — сказала она. — Почему вы плачете, девочки?

— Они тронуты историей, которую я им рассказывала. У нас урок истории, — пояснила мисс Броди, подставив ладонь под планирующий листок.

— В десять лет плакать над какой-то историей?! — удивленно воскликнула мисс Макей, пока девочки заторможенно вставали со скамеек: перед их мысленными взорами все еще стоял Хью-Воин. — Я заглянула лишь на минутку, посмотреть на вас, и тотчас ухожу. Ну, девочки, новый семестр начался. Надеюсь, вы прекрасно провели летние каникулы, и мне не терпится прочесть ваши прекрасные сочинения о том, как вы их провели. Не стоит в десять лет плакать над историей. Поверьте мне!

— Вы правильно сделали, что не ответили на поставленный вам вопрос, — похвалила мисс Броди класс, когда мисс Макей удалилась. — В трудной ситуации лучше не говорить ни слова, ни плохого, ни хорошего. Слово — серебро, молчание — золото. Мэри, ты меня слушаешь? Что я только что сказала?

Мэри Макгрегор, размазня, два глаза, нос и рот — снежная баба, да и только, — которая впоследствии прославится одною тупостью и тем, что вечно будет служить козлом отпущения, и которая в возрасте двадцати трех лет погибнет в пожаре, отважилась на ответ:

— Золото.

— И что же есть золото, как я сказала?

Мэри забегала глазами по сторонам, потом подняла их к небу.

— Падающая листва, — шепотом подсказала Сэнди.

— Падающая листва, — повторила Мэри.

— Ясно, ты меня не слушала, — попеняла мисс Броди. — Если вы, девочки, будете слушать меня, я сделаю из вас crème de la crème.

2

Мэри Макгрегор даже на двадцать четвертом году жизни не вполне отдавала себе отчет в том, что своими откровениями мисс Броди не делилась ни с кем из учителей и что историю своей любви она рассказывала только им, своим ученицам. Когда через год после начала Второй мировой войны Мэри вступила в Женскую вспомогательную службу ВМС, где, по обыкновению, проявляла себя неуклюжей неумехой и вызывала массу нареканий, она почти не вспоминала о Джин Броди, хотя, разумеется, никогда не испытывала к ней неприязни. Но однажды, в минуту подлинного отчаяния, когда первый и последний ее ухажер, капрал, с которым они были знакомы две недели, не явился на свидание, а потом и вовсе исчез из поля ее зрения, она, окинув мысленным взором свою жизнь, вдруг поняла, что если и был в ней действительно счастливый период, то это первые годы, проведенные с мисс Броди, когда она сидела и слушала ее удивительные истории и суждения, не имевшие ничего общего с реальностью. Да, то было самое счастливое время в ее жизни. Эта мысль мимолетно промелькнула у нее в голове, и больше она никогда не вспоминала о мисс Броди, но это помогло ей преодолеть отчаяние, и она снова впала в обычное для нее состояние полного отупения, в коем и пребывала до тех пор, пока во время отпуска, который проводила в Кумберленде, не погибла в горящем отеле. В стремительно сгущающемся дыму Мэри Макгрегор металась по коридорам: бежала в одну сторону, потом в другую, каждый раз в конце натыкаясь на стену огненных всполохов. Она не слышала никаких криков, потому что мощный рев огня поглощал все прочие звуки, и не кричала сама, потому что задыхалась от дыма. На третьем витке она столкнулась с кем-то, упала и умерла. Но тогда, в начале тридцатых, когда Мэри Макгрегор было десять лет, она безучастно сидела среди других учениц мисс Броди.

— Кто пролил чернила на пол? Это ты, Мэри?

— Не знаю, мисс Броди.

— Подозреваю, что ты. Никогда не встречала такой неловкой девочки. Кстати, если тебе неинтересно то, что я рассказываю, будь добра, сделай, по крайней мере, вид, будто тебе интересно.

И это были дни, которые позднее, оглянувшись назад, Мэри Макгрегор сочтет самыми счастливыми днями своей жизни!

У Сэнди Стрейнджер уже в то время было предчувствие, что в будущем эти первые школьные годы окажутся самыми счастливыми годами ее жизни, так она и сказала в свой десятый день рождения лучшей подруге Дженни Грей, которую пригласила к себе домой на чай. Коронным блюдом праздника были ананасные кубики со сливками, а коронным удовольствием дня — то, что девочек предоставили самим себе. Для Сэнди дотоле неведомый ананас воплощал аромат и вид счастья, и прежде чем начать орудовать ложкой, она долго и пристально разглядывала крохотными глазками бледно-золотистые кубики, а острый вкус, который она ощутила на языке, показался ей вкусом особого счастья, какое не имело ничего общего ни с едой, ни с той безотчетной радостью, какую испытываешь во время игры. Обе девочки сливки оставили напоследок и зачерпывали их теперь полными ложками.

— Девочки, вы у меня будете сливками общества, — сказала Сэнди, и Дженни, не сдержав смеха, едва успела прикрыть платком рот, из которого брызнули эти самые сливки. — Ты знаешь, — добавила Сэнди, — когда-нибудь мы будем вспоминать эти дни как самые счастливые в нашей жизни.

— Да, так принято говорить, — отозвалась Дженни. — Всегда говорят: берите от школьных лет все, что возможно, потому что никогда не знаешь, что ждет впереди.

— А мисс Броди говорит, что лучшие годы — это годы расцвета, — напомнила Сэнди.

— Да, но у нее никогда не было семьи, как у наших родителей.

— Зато у них не было расцветов.

— Зато у них есть половая жизнь, — возразила Дженни.

Девочки помолчали, для них это было пока шокирующим открытием, которое они сделали совсем недавно и все еще не могли в него поверить; само звучание слов и их значение завораживали новизной. Потом Сэнди сказала:

— На прошлой неделе у мистера Ллойда родился ребенок. Для этого они с женой должны были жить половой жизнью.

Эту мысль было легче переварить, и девочки визгливо захихикали в розовые бумажные салфетки. Мистер Ллойд преподавал рисование в старших классах.

— Ты представляешь себе, как это происходит? — шепотом спросила Дженни.

Сэнди, постаравшись мысленно нарисовать нужную картину, сощурила глаза, от чего они стали еще меньше.