Лучшие годы мисс Джин Броди. Девицы со скудными средствами

Сэнди даже спросила у Моники:

— Ты уверена, что мисс Броди целовал именно мистер Ллойд? Это не мог быть мистер Лаутер?

— Это был мистер Ллойд, — твердо ответила Моника, — и происходило это в кабинете рисования, а не музыки. Что бы делал мистер Лаутер в кабинете рисования?

— Они ведь похожи, мистер Ллойд и мистер Лаутер, — не сдавалась Сэнди.

Моника начала заводиться, что было видно по ее лицу:

— Это был мистер Ллойд, это ведь у него одна рука. Я их видела. Уже жалею, что рассказала вам. Только Роуз мне верит.

Роуз Стэнли действительно верила ей, но потому лишь, что ей было безразлично. Ее из всех девочек клана мисс Броди роман учительницы и вообще чьи бы то ни было любовные похождения интересовали меньше всего. Такой она осталась навсегда. Позднее, когда она прославилась эротичностью, ее исключительная привлекательность обусловливалась тем, что она не проявляла никакого любопытства к интимным отношениям и никогда о них не думала. Как выразилась мисс Броди, у нее просто был инстинкт.

— Роуз единственная, кто мне верит, — сказала Моника Дуглас.

Когда в пятидесятые годы Моника навещала Сэнди в монастыре, она ей сказала:

— Я действительно однажды видела, как Тедди Ллойд целовал мисс Броди в кабинете рисования.

— Я знаю, — ответила ей Сэнди.

Она знала это даже до того, как мисс Броди сама призналась ей в этом как-то после войны, когда они сидели в ресторане отеля «Брейд-Хиллз», ели сандвичи и пили чай, поскольку домашний рацион мисс Броди не позволял ей принимать гостей. Мисс Броди, пережившая предательство, сидела в своей давно уже не новой ондатровой шубке какая-то скукоженная. Ее уволили раньше срока.

— Пора моего расцвета миновала, — сказала она.

— Это был блистательный расцвет, — откликнулась Сэнди.

Сквозь широкие окна они смотрели на ленточку Брейдберна, струящуюся по полям, и холмы за нею, испокон веков такие аскетичные, что даже во время войны им нечего было утрачивать.

— Тедди Ллойд был безумно влюблен в меня, как ты знаешь, — сказала мисс Броди, — а я — в него. Это была великая любовь. Однажды, в кабинете рисования, он поцеловал меня. Мы так и не стали любовниками, даже после того, как ты уехала из Эдинбурга, когда искушение стало особенно велико.

Маленькие глазки Сэнди неотрывно смотрели на холмы.

— Но я отвергла его, — продолжала мисс Броди. — Ведь он был женатым мужчиной. Я отвергла великую любовь поры моего расцвета. Нас с ним роднило все, ведь мы оба были артистическими натурами.

Она рассчитывала, что ее расцвет продлится лет до шестидесяти. Но этот послевоенный год, пятьдесят шестой год ее жизни, оказался для нее последним. Она выглядела старше своих лет, и в ней росла опухоль. Это был последний год в этом мире и для нее, и — в другом смысле — для Сэнди.

Побежденная, мисс Броди сказала:

— Поздней осенью тысяча девятьсот тридцать первого года… Ты меня слушаешь, Сэнди?

Сэнди оторвала взгляд от холмов.

Поздней осенью тысяча девятьсот тридцать первого года мисс Броди отсутствовала в школе две недели. Считалось, что она хворает. Клан мисс Броди явился к ней после уроков с букетом цветов, но дома никого не оказалось. Порасспросив на следующий день кое-кого в школе, они выяснили, что она уехала поправляться в деревню к каким-то друзьям.

На время ее отсутствия класс поделили на группы и распределили между ее коллегами. Клан Броди разлучать не стали, их всех сунули в класс длинной и тощей, как скелет, учительницы с соответствующей фамилией мисс Скелетон; она была родом с Гебридских островов и носила юбку до колен, сшитую из чего-то, напоминавшего серое одеяло; даже когда юбки такой длины были в моде, ее юбка элегантной не казалась; Роуз Стэнли утверждала, что ее скроили такой короткой из экономии материала. Голова у мисс Скелетон была очень крупной и костистой; грудь почти плоской — и без того маленькие бугорки, расплющенные тугим бюстгальтером; а унылый темно-зеленый цвет ее вязаного жакета навевал тоску. Она не обращала ни малейшего внимания на клан Броди, ошеломленный неожиданным погружением в обстановку усердных занятий и выбитый из колеи чудовищной строгостью мисс Скелетон, требовавшей мертвой тишины в классе в течение всего дня.

— О господи, — однажды вслух произнесла Роуз, когда им задали писать сочинение. — Я забыла, как пишется слово «собственность» — с двумя «н» или…

Наказание последовало мгновенно:

— Выучишь наизусть сто строк из «Мармиона»[29].

«Черная книга», куда заносились замечания, сказывавшиеся на характеристиках, которые составлялись в конце семестра, уже к концу первой недели пестрела фамилиями девочек клана Броди. Мисс Скелетон не давала себе труда запоминать их и каждый раз спрашивала заново только для того, чтобы записать замечание, во всех остальных случаях она обращалась к ним просто: «Ты, девочка». От всего этого девочки Броди пребывали в таком полуобморочном состоянии, что не заметили отсутствия на той неделе урока пения, который по расписанию полагался в среду.

В четверг сразу после обеда их препроводили в кабинет рукоделия. Учительницы рукоделия мисс Элисон и мисс Эллен Керр, казалось, побаивались скелетоподобной мисс Скелетон, а потому при ее появлении быстро склонились к швейным машинкам и не отрывались от них, якобы обучая девочек пользоваться ими. Челноки швейных машинок сновали вверх-вниз, что обычно вызывало у Дженни и Сэнди нескромное хихиканье, поскольку в те времена все, что таило для них хоть какой-то намек, поддававшийся сексуальной интерпретации, именно так и интерпретировалось ими. Но отсутствие мисс Броди и присутствие мисс Скелетон производило парализующий эффект на сексуальные аллюзии, которые они прежде находили во всем, теперь же девочки не смели поднять голову, а нервозность сестер-рукодельниц еще добавляла ощущения сурового реализма происходящего.

Мисс Скелетон, видимо, посещала ту же приходскую церковь, что и сестры Керр, к которым она время от времени, продолжая вышивать салфетку, обращалась.

— Мой братец… — то и дело говорила она, — мой братец считает, что…

Брат мисс Скелетон, судя по всему, был священником этого прихода, чем и объяснялась сверхосторожность в поведении мисс Элисон и мисс Эллен в тот день, в результате которой большая часть работы была загублена.

— Мой братец встает в полшестого утра… Мой братец организовал…

Сэнди с тоской подумала об очередном отрывке из «Джен Эйр», чтением которого мисс Броди оживила бы этот урок. Сама Сэнди, покончив с Аланом Бреком, перешла теперь к мистеру Рочестеру[30], с которым и сидела в данный момент в саду.

«Вы боитесь меня, мисс Сэнди».

«Вы говорите, как Сфинкс, сэр, но я вас не боюсь».

«Вы так печальны и смиренны, мисс Сэнди… Вы уже уходите?»

«Уже пробило девять, сэр».

Сцену в саду нарушила реплика мисс Скелетон:

— Мистер Лаутер на этой неделе в школе не появлялся.

— Да, я слышала, — отозвалась мисс Элисон.

— Кажется, он будет отсутствовать еще по крайней мере неделю.

— Он болен?

— К сожалению. Насколько я знаю, — сказала мисс Скелетон.

— Мисс Броди тоже хворает, — подхватила мисс Эллен.

— Да, — подтвердила мисс Скелетон. — И она тоже, кажется, будет отсутствовать еще неделю.

— А что с ней?

— Этого я сказать не могу, — ответила мисс Скелетон, продолжая работать иглой. Потом, подняв голову, посмотрела на сестер. — Возможно, у мисс Броди такое же заболевание, как у мистера Лаутера, — добавила она.

Сэнди представила себе, что ее лицо — это лицо экономки из «Джен Эйр», пристально и многозначительно глядящее на нее, поздно возвращающуюся из сада, где она сидела с мистером Рочестером.

— Может быть, у мисс Броди роман с мистером Лаутером? — высказалась Сэнди подруге просто для того, чтобы рассеять лишенную всяких признаков эротики тоску, царившую вокруг.

— Но целовал-то ее мистер Ллойд, — возразила Дженни. — Она должна любить мистера Ллойда, иначе не позволила бы ему себя поцеловать.

— Может быть, она срывает свою злость на мистере Лаутере? Он ведь не женат, на нем можно.

В сущности, девочки просто сознательно фантазировали из духа противоречия по отношению к мисс Скелетон и ее противному братцу. Однако, припомнив выражение лица мисс Скелетон, когда она говорила: «Возможно, у мистера Лаутера то же заболевание, что и у мисс Броди», Сэнди вдруг подумала, что, вероятно, их фантазия не так уж и беспочвенна. По этой причине она, в отличие от Дженни, не стала вдаваться в подробности воображаемого романа.

А Дженни зашептала:

— Они ложатся в постель. Потом он выключает свет. Потом они соприкасаются кончиками пальцев ног. А потом мисс Броди… Мисс Броди… — Ее стал разбирать смех.

— Мисс Броди зевает, — закончила за нее Сэнди, пожелав вернуть все в рамки приличий теперь, когда она подозревала, что все это правда.

— Нет, мисс Броди говорит: «Дорогой». Она говорит…

— Тише, — зашипела Сэнди. — Юнис идет.

Юнис Гардинер подошла к столу, за которым сидели Сэнди и Дженни, схватила ножницы и удалилась. В последнее время Юнис ударилась в религию, так что при ней нельзя было вести такие разговоры. Она даже перестала прыгать и скакать. Продолжалось это недолго, но пока продолжалось, она была несносна, и ей никак нельзя было доверять. Когда она отошла достаточно далеко, Дженни сказала:

— У мистера Лаутера ноги короче, чем у мисс Броди, так что, думаю, она обхватывает его ноги своими и…

— Где живет мистер Лаутер, не знаешь? — спросила Сэнди.

— В Крэмонде. У него там большой дом с экономкой.

Тогда, спустя год после войны, когда Сэнди, сидевшая с мисс Броди у окна в отеле «Брейд-Хиллз», оторвала взгляд от холмов, чтобы показать, что она слушает собеседницу, мисс Броди сказала:

— Я отвергла Тедди Ллойда. Но решила завести роман — только в этом было исцеление. Я была одержима Тедди Ллойдом, он стал любовью моих лучших лет. Но осенью тридцать первого года у меня начался роман с Гордоном Лаутером: тот был холостяком, так что это больше отвечало приличиям. Вот тебе правда, и добавить тут нечего. Сэнди, ты меня слушаешь?

— Да, конечно.

— У тебя такой вид, будто ты думаешь о чем-то другом, дорогая. Итак, вот тебе и вся история.

Сэнди действительно думала совсем о другом. Она думала о том, что это не вся история.

— Разумеется, о нашей связи догадывались. Возможно, и вы, девочки, знали о ней. Ужу тебя-то, Сэнди, наверняка была смутная идея… Но доказать, что между Гордоном Лаутером и мной что-то было, не мог никто. Это так и осталось недоказанным. И предательство связано вовсе не с этим. Хотелось бы мне знать, кто меня предал. Не могу поверить, что это была одна из моих собственных девочек. Я часто думаю, не бедная ли это Мэри. Вероятно, мне надо было быть к ней добрее. Какая трагедия! Так и вижу этот пожар и несчастную девочку, мечущуюся в огне. Тем не менее не понимаю, как бы Мэри могла меня предать.

— Она оборвала все связи со школой после того, как уехала, — сказала Сэнди.

— А может быть, это Роуз меня предала?

Было что-то жалко-тоскливое в ее голосе, когда она повторяла: «…предала меня, предала меня», и это утомляло и раздражало. Семь лет прошло, думала Сэнди, с тех пор, как я предала эту надоедливую женщину. Что она вообще подразумевает под словом «предать»? Сэнди напряженно всматривалась в дальние холмы, будто хотела разглядеть там ту, былую, несокрушимую, как утес, неуязвимую ни для какой критики, неподвластную никакому предательству мисс Броди.

Вернувшись после двухнедельного отсутствия, мисс Броди сообщила классу, что провела восхитительный отпуск, который вполне заслужила. Уроки пения в классе мистера Лаутера тоже возобновились, и он сиял, глядя на мисс Броди, когда она, горделиво шествуя впереди, приводила своих учениц, тоже высоко державших головы, в музыкальный кабинет. Теперь мисс Броди, которая очень хорошо смотрелась за роялем, аккомпанировала им, а иногда с несколько грустным выражением лица подхватывала глубоким вторым сопрано «Как сладостен пастыря сладкий удел» и другие музыкальные номера, какие они готовили для итогового годового концерта. Мистер Лаутер, коротконогий, застенчивый, златовласый, больше не играл локонами Дженни. Голые ветви скреблись в окна, и Сэнди была почти безоговорочно уверена, что учитель пения влюблен в мисс Броди, а мисс Броди влюблена в учителя рисования. Роуз Стэнли еще не проявила того потенциала, который мисс Броди захочет использовать, чтобы избыть свою страсть к однорукому Тедди Ллойду, и ее собственный расцвет все еще был в зените.

Невозможно было представить себе мисс Броди в постели с мистером Лаутером, ее вообще невозможно было представить в каком бы то ни было сексуальном контексте, но в то же время невозможно было и не подозревать, что нечто подобное происходит.

Во время пасхального семестра мисс Макей, директриса, приглашала девочек небольшими группами, а потом и по одной, на чай к себе в кабинет. Это была рутинная процедура, преследовавшая цель выяснить намерения девочек относительно высшей ступени: собираются ли они продолжить учебу по современной программе или хотят поступить на классическое отделение.

Мисс Броди уже напутствовала их следующим образом: «Не хочу сказать ничего дурного о современной программе. Современная ли, классическая ли — они равноценны, и каждая готовит к определенной жизненной функции. Вы должны сделать выбор самостоятельно. Классическое образование под силу не каждому. Вы должны сделать выбор совершенно свободно». Таким образом, у девочек не оставалось никаких сомнений в презрительном отношении мисс Броди к современной программе.

Из всего ее клана современное отделение выбрала только Юнис Гардинер, и то только потому, что ее родители хотели, чтобы она прошла курс домоводства, а сама она — чтобы было больше возможностей заниматься гимнастикой и спортивными играми, что обеспечивала именно современная программа. Усердно готовясь к конфирмации, Юнис по-прежнему была, с точки зрения мисс Броди, чуточку слишком набожной. Теперь она не соглашалась делать сальто за пределами гимнастического зала, душила носовые платки лавандовой водой, наотрез отказалась попробовать накрасить губы помадой тетушки Роуз Стэнли, проявляла подозрительно здоровый интерес к международному спорту, и, когда, воспользовавшись первой и последней возможностью увидеть выступление Павловой, мисс Броди повела свой выводок в «Эмпайр тиатер», Юнис отпросилась под предлогом того, что в это же время должна присутствовать на «другом».

— На чем «другом»? — поинтересовалась мисс Броди. Она всегда с подозрением относилась к словам, в которых чуяла ересь.

— Ну, это в церкви, мисс Броди.

— Да-да, но что это за «другое»? «Другое» — прилагательное, а ты употребляешь это слово как существительное. Если ты имеешь в виду какое-то общее мероприятие, то, конечно, иди на это общее мероприятие, а мы проведем свое «общее мероприятие» с участием великой Анны Павловой, женщины, одержимой собственным призванием, при первом появлении которой на сцене все остальные танцовщики начинают казаться слонами. Ноты, конечно, можешь идти на свое мероприятие. А мы увидим, как Анна Павлова танцует «Умирающего лебедя» — это явление, принадлежащее вечности.

Весь тот семестр она пыталась склонить Юнис к тому, чтобы та стала хотя бы миссионером-первопроходцем в каком-нибудь богом забытом и опасном уголке земли, так как для мисс Броди было невыносимо думать, что кто-то из ее девочек вырастет, не посвятив себя важному предназначению. «Ты кончишь тем, что станешь вожатой скаутской дружины в каком-нибудь пригороде вроде Корсторфайна», — стращала она Юнис, которую втайне эта идея весьма привлекала, тем более что жила она именно в Корсторфайне. Семестр прошел под знаком легенд о Павловой и ее преданности призванию, о ее диких истериках и нетерпимости ко всему второразрядному. «Она закатывает скандалы кордебалету, — рассказывала мисс Броди, — но великая актриса имеет на это право. Она бегло говорит по-английски с очаровательным акцентом. А после спектакля, дома, медитирует, созерцая лебедей, которых держит у себя в усадьбе на озере».

«Сэнди, — сказала Анна Павлова, — вы единственная после меня истинно преданная искусству балерина. Ваш „Умирающий лебедь“ — совершенство, он так чувствен, а прощальное касание сцены коготками…»

«Я знаю», — ответила Сэнди (сознательно предпочитая правду ложно-скромному «О, я лишь делаю, что могу»), позволив себе расслабиться за кулисами.

Павлова понимающе кивнула и устремила взгляд, исполненный трагической тоски по родине и преданности искусству, поверх головы Сэнди.

«Каждый артист знает, не так ли? — проговорила она и голосом, в котором уже зрела угроза истерики, с очаровательным акцентом добавила: — Никто так и не понял меня. Никогда. Никогда».

Сэнди сняла с ноги балетную туфлю и небрежно швырнула ее в другой конец кулис, где ее почтительно поднял и принес обратно кто-то из кордебалета. Прежде чем снять другую, Сэнди сказала Павловой: «Уверена, что я вас понимаю».

«Да, это правда, — воскликнула Павлова, стискивая руку Сэнди, — потому что вы — настоящая актриса и вам нести факел искусства дальше».

Мисс Броди сказала:

— Павлова созерцает лебедей, чтобы совершенствовать свой лебединый танец, она изучает их. Вот что значит истинное призвание. Когда вырастете, вы все должны стать женщинами, посвятившими жизнь собственному призванию, точно так же, как я посвятила свою вам.

За несколько недель до смерти, когда в доме престарелых, сидя в постели и опираясь на подушки, мисс Броди узнала от навестившей ее Моники Дуглас, что Сэнди ушла в монастырь, она произнесла:

— Какая потеря. Это совсем не то призвание, какое я имела в виду. Ты не допускаешь, что она сделала это, чтобы досадить мне? Я начинаю думать: уж не Сэнди ли предала меня?

Директриса пригласила Сэнди, Дженни и Мэри на чай прямо накануне пасхальных каникул и задала им обычные вопросы о том, чем бы они хотели заняться в старшей школе и на какое отделение хотели бы поступить: современное или классическое. Мэри Макгрегор классическое было заказано, поскольку ее отметки не отвечали положенным требованиям. Ее это сообщение явно привело в уныние.

— Почему тебе так хочется поступить на классическое отделение, Мэри? Ты для него не предназначена. Неужели твои родители этого не понимают?

— Мисс Броди так хочет.

— К мисс Броди это не имеет никакого отношения, — сказала мисс Макей, удобней устраивая в кресле свой внушительный антифасад. — Значение имеют лишь твои отметки и то, что думаете по этому поводу ты сама и твои родители. А в твоем случае отметки не соответствуют требованиям.

Когда желание учиться на классическом отделении выразили Сэнди и Дженни, она спросила:

— Полагаю, потому, что его предпочитает мисс Броди? Какой толк будет вам от латыни и греческого, когда вы выйдете замуж или пойдете работать? Немецкий пригодится куда больше.

Но девочки твердо стояли на своем, и, смирившись с их выбором, директриса начала откровенно втираться к ним в доверие, восхваляя мисс Броди:

— Прямо не знаю, что бы мы и делали без мисс Броди. Ее ученицы всегда выделяются на фоне остальных, а в последние два года, я бы сказала, решительно выделяются.