Любовь и небо

– Ну, здравствуй, моя сладкая, – ласково прошептал я, обнимая девушку за талию.

Наши лица сблизились, и в полумраке я увидел приоткрытые, готовые к поцелую губы. Сердце трепетно заколотилось, волна нежной легкости, как наркотик, пробежала от головы до ног, и я осторожно прикоснулся к её жаркому ротику.

Руки этого небесного создания сначала робко, а потом уже смелее обвились вокруг моей шеи, и мы слились в долгом сочном поцелуе. Будто не мои, ладони скользнули вдоль хрупкой спины девушки, остановились на бёдрах и стали собирать подол её платья в гармошку.

Сообразуясь с обстановкой, моё мужское достоинство поднялось и грозило оборвать все пуговицы на галифе. Горячее тело девушки плотно прилипло к моим чреслам, и мы молча, не переставая терзать губы, занялись лихорадочным приготовлением к любви. Она приспустила свои трусики, а я торопливо освобождал застоявшийся в стойле фал.

Через секунду мы слились, как два нашедших друг друга притока, я зарычал от восторга, а она издала долгий сладострастный стон. Откинув назад бюст и голову и жарко дыша, она неистово поддавала передком, накрепко вцепившись в мои напряжённо-каменные ягодицы. Девушка была на голову ниже меня, я стоял на полусогнутых, любить в такой позе – одно мучение. И тогда, повинуясь инстинкту, я приподнял её лёгкое тело и усадил на широкий подоконник. Дело пошло на лад, и я втолкнул свой пестик в пламенный цветок любви в полный рост.

Чтобы не умереть от наслаждения и перевести дух, я приостановил движения и почувствовал, как мощные сокращения её губ продолжают ласкать моего неукрощённого разбойника.

Через несколько лёгких движений она мелко затрепетала, и из глубин её груди вырвался вздох облегчения. В ту же секунду обжигающая жидкость фонтаном рванулась из моего сердца, орошая и цветок и кустарник, в котором он прятался.

Поспешно, будто боясь быть застигнутыми врасплох, мы привели себя в порядок, обнялись, и она произнесла, наконец, первые слова:

– Добрый вечер, любимый.

И засмеялась счастливо. Поостыв и успокоившись, мы поболтали о новостях, обговорили время и место будущего свидания и начали прощаться.

– А ты знаешь, я сначала подумала, что ты самодовольный гордец.

– А теперь?

– Просто ты настоящий парень.

…– Тебя только за смертью посылать, – выговорила мне повариха, когда я вернулся на кухню. – Где картошка?

Я молча поставил бачок, взял нож и принялся за чистку…

Из моей встречи с Зоей я сделал для себя некоторые выводы. Во – первых, несмотря на юный возраст, девушка успела потерять невинность. Это обстоятельство несколько разочаровывало, но и имело определённые преимущества. Во всяком случае, снимало моральную ответственность за последствия. Во-вторых, заниматься любовью стоя – головная боль. Неудобства, связанные с этим, отвлекали и не давали возможности получить стопроцентный кайф. В-третьих, несомненным достоинством партнёрши была страсть. К большинству молодых женщин это волшебное чувство приходит не сразу. Здесь многое зависит от обстоятельств. И хотя природа – мать наделила их мощным инстинктом к размножению и, подчиняясь ему, они отдаются без оглядки любому самцу, будь он красавчиком или уродом, дураком или умником, светлой или серой личностью, но непременным условием любви был и остаётся ритуал ухаживания. Временной период его непредсказуем и продолжается от нескольких минут до десятков лет. Однако одно непреложно: ни одна нормальная женщина в мире не устоит под напором оказываемых ей знаков внимания. И это надо бы поиметь в виду женатым мужчинам, самодовольно считающим, что свадьба – финиш, за которым кончаются шашни жён. На самом деле – это старт нескончаемому изнуряющему семейному марафону, где женщине и мужчине необходимы постоянная подпитка в ласке, внимании, комплиментах и твоей надёжности. Если, конечно, хочешь бежать с ней в одной упряжке.

И если она не получит этого в своём доме, то начнёт искать на стороне, потому что женщина без достойного к себе внимания просто не умеет жить. Старый воробей, я имею право на такие суждения, чтобы уберечь от возможных ошибок своего подрастающего сына. Надеюсь, буду услышан не только им.

Впрочем, глупости всё это, и потому с чистой совестью беру свои слова обратно…

Между тем из Главного штаба ВВС пришло распоряжение активизировать процесс обучения и начать вывозную программу в зимний период. В истории училища это было впервые. Интенсивность занятий по теории заметно возросла, и к середине февраля экзамены по двум десяткам ведущих дисциплин были сданы.

В течение последнего месяца с капитаном Сулимой мы встречались ежедневно. Он стал требователен, строг и придирчив. Под его руководством мы почти наизусть выучили инструкцию по эксплуатации и технике пилотирования УТИ– МиГ-15, назубок знали действия в особых случаях в полёте, с закрытыми глазами определяли месторасположение любого прибора, тумблёра или переключателя в кабине.

После празднования годовщины Вооружённых Сил нас посадили в учебно-тренировочные машины, и мы впервые приступили к рулению по аэродрому.

Взлётно-посадочная полоса и все прилегающие к ней рулёжные дорожки были покрыты чёрно-ржавыми железными плитами, сплетёнными между собой, как пальцы рук. Железку содержали в идеальной чистоте. Кроме специальной техники, на её уборку выходил весь переменный состав полка, в особенности курсанты. Работа была не в тягость, поскольку мы понимали, что всякий предмет, засосанный турбиной, мог стать причиной отказа двигателя.

Переплетённый двумя рядами привязных ремней, в застёгнутом шлемофоне и с ларингофонами на шее, я удобно сидел на парашюте, утопленном в чаше сиденья, и выполнял много раз проигранные на земле действия по запуску и прогреву двигателя. Мощный рёв турбины проникал через плотно закрытый фонарь в загерметизированную кабину, но голос Сулимы чётко прослушивался по переговорному устройству.

Закончив пробу двигателя и запросив разрешение у руководителя полётов на выруливание, я развёл руки в стороны, и, повинуясь этому приказу, техник выдернул из-под шасси, выкрашенные в красный цвет стояночные колодки.

Я плавно подал сектор газа вперёд и неторопливо двинулся по предписанному маршруту. Отдаваемые ногами и руками команды самолёт выполнял безупречно. Мы быстро пробежали вдоль взлётной полосы и свернули на рулёжку.

Несмотря на рёв турбины, снаружи отчётливо прослушивался лязг железа. Говорили, между прочим, что был случай, когда на посадке у самолёта подломилась передняя стойка. Самолёт вспорол носом уложенные плиты, нырнул под них, и экипаж сгорел заживо. Что и говорить, страшная и нелепая смерть. Но ещё страшнее – видеть, как погибают товарищи на твоих глазах и ты не можешь ничем помочь.

В третьем заходе по полосе мы разогнались почти до скорости взлёта, но в последний момент Сулима убрал обороты, и я зарулил на стоянку.

– Неплохо, – подвёл итоги моей работы инструктор. – Движения немного резковаты, но это явление временное. Зови сюда Забегаева…

Пройдёт ещё сто лет, но очарование первого вывозного на реактивном самолёте никогда не изгладится. Усаживаясь в кабину УТИ, я весь горел, как в лихорадке, но старался показаться невозмутимым. Однако блуждающая глупая улыбка, ненужная суетливость и поспешность выдавали моё состояние. Техник самолёта, стоя на стремянке, прислонённой к борту кабины, заботливо помог справиться с привязными ремнями, помог закрыть кабину, широко улыбнулся, показал большой палец и исчез внизу.

– Как настроение, – поинтересовался Сулима из задней кабины и пошутил: – Нигде не жмёт?

– Всё нормально, – бодро ответил я, окидывая взглядом приборную доску.

–Тогда запрашивай разрешение на выруливание.

На линии исполнительного старта инструктор посоветовал:

– Расслабься и делай так, как учили. Велосипед нам не нужен.

– Понял, – коротко ответил я, раздумывая, причём здесь велосипед, и запросил у руководителя полётов разрешение на взлёт.

– Разрешаю, триста двенадцатый! – получил я «добро» и вывел обороты на максимальный режим.

Через несколько секунд турбина запела на две октавы выше, под действием сотен лошадиных сил нос самолёта просел, словно тигр перед прыжком,, и я плавно отпустил гашетку тормозов. Разбег начался.

Белая осевая линия вдоль взлётной полосы помогала удерживать направление, но я за ней следил всего несколько секунд, истребитель уже набрал скорость отрыва. Об этом я догадался по лёгкому давлению ручки на себя. В то же мгновение толчки и лязг железки прекратились, самолёт был в воздухе.

Я сбавил газ и перевёл машину в набор высоты.

– Шасси, – подсказал по СПУ инструктор.

Не глядя на приборную доску, перевёл рычаг управления вверх, проконтролировал загорание красных лампочек и поставил его в нейтральное положение. Но пока занимался этим немудрёным делом, прозевал начало первого разворота.

Шум от турбины почти прекратился. Лишь тонкий её мотив напоминал, что она на месте и исправно трудится.

– Второй разворот, горизонт, – напомнили мне из задней кабины о моих дальнейших действиях.

– Понял, выполняю, – с досадой огрызнулся я, понимая, что испытываю дефицит времени.

От второго до третьего разворота было не меньше двух минут, и я успел оглядеться и сориентироваться относительно взлётно-посадочной полосы. Высотомер показывал четырехсотметровую отметку, и весь военный городок и прилегающие к нему окрестности смотрелись, как на ладони. Однако было не до этого. Впереди маячил третий разворот, от точности выполнения которого зависел расчёт на посадку.

– Посмотри влево вниз, – подал голос инструктор. – Видишь два длинных здания? Как только накроешь их носом, выполняй разворот.

– Понял, – ответил я и переключился на внешнюю связь:

– 312 – на третьем. Разрешите посадку.

– Шасси, – снова напомнил мне Сулима и предупредил: – Не упусти момент начала четвёртого разворота, мы его вместе сделаем.

Выполняя мои команды, машина безупречно слушалась рулей. Не было впереди привычного пропеллера, и казалось, что самолёт не летит, а мягко скользит в атмосфере, словно кухонный нож в масле.

Сулима помалкивал. Это могло означать только одно: с четвёртым разворотом мы разделались неплохо. Прямо передо мной лежала тёмно – коричневая узкая посадочная полоса в снеговой оправе. Мелькнула и осталась позади ближняя приводная радиостанция.

– Вот точка выравнивания, – направил инструктор нос истребителя на начало полосы, – запомни.

Не беспокойся, шеф, запомню. Чего-чего, а зрительной памяти мне не занимать.

Земля распахивала свои объятья, словно хозяин, идущий навстречу дорогому гостю. Однако, как женщина, грубых прикосновений к себе она не терпела. «Земля – она круглая. Она всех примет», – припомнилась мне присказка майора Чивкина, нашего замкомэска из аэроклуба, когда он рассказывал об особенностях выполнения посадки. Это верно, она примет. Только каждого по-разному.

Сулима прибрал обороты турбины, изменил траекторию полёта, и мы понеслись параллельно подстилаемой поверхности, с каждой секундой теряя скорость.

– Подбирай ручку… так… ещё, – подсказывал он по мере приближения к железке. – Вот так, – с удовлетворением проговорил учитель, когда из-под шасси раздался жёсткий металлический перезвон плит.

– Не опускай нос самолёта, он сам это сделает. И не передирай ручку…

– Ну что, мои дорогие, – подытожил нашу работу Сулима на разборе полётов, – будем считать, что все летали неплохо. Однако у каждого проявляется типичная ошибка – нет должного распределения внимания. Отсюда – дефицит времени. Так что делайте выводы…

Полёты начали проводить каждый день. Не знаю, по каким соображениям, но начальству требовалось во что бы то ни стало добиться, чтобы наш поток начал летать самостоятельно зимой. И хотя март месяц по календарю относится к началу весны, на Алтае ей пока и не пахло. Снег надёжно покрывал промёрзшую до костей землю, и робкие попытки солнца с ним справиться успеха не имели.

Я настолько увлёкся полётами, что совершенно забыл о плотских развлечениях. С Зоей мы виделись только в столовой во время приёма пищи. Ко всему прочему, плотный распорядок дня и бдительность отцов – командиров исключали возможность самовольных отлучек. Нет, при желании смотаться куда – либо на пару часов не составляло труда, курсант – животное смышлёное и умеет адаптироваться к любым условиям, но не хотелось рисковать. В противном случае любого нарушителя ожидала жестокая кара, вплоть до отстранения от полётов.

Да и должность обязывала: меня назначили старшиной экипажа. В связи с этим я надеялся, что мне присвоят сержантское звание, как и всем. Очень уж хотелось показаться Светке с лычками на погонах. Но по каким – то причинам из всех старшин в полку я был единственным рядовым. Втайне я обижался, но у меня хватило ума, чтобы не высказывать своего недовольства вслух.

Наш экипаж волею судьбы состоял из пяти человек. Двое из них были моими земляками. Вечно чем – то напуганный и со всем согласный Вовка Забегаев, и Женя Девин из Копейска – спокойный, обстоятельный и не по возрасту рассудительный малыш. Гена Чирков, выходец из потомственных сибиряков, уроженец города Новосибирска, относился к числу мечтателей и фантазёров. Он страдал коньюктивитом, и его огромные зелёные глаза вечно слезились и воспалялись, особенно при резкой смене температур. Его любили за простоту, сердечную отзывчивость и верность слову.

Что касается Варнавского, то этот был зациклен на строительстве и запуске миниракет, одна из которых в прошлом году взлетела в высоту метров на сто. Он постоянно что – то пилил, строгал, полировал и клеил и первым выточил из плексигласа модель нашего самолёта.

Сломанные часы весь полк чинил у Варнавского.

На двадцать первом вывозным полётом Сулима, пряча довольную улыбку, сказал:

– Ну, хватит зря керосин жечь, готовься к самостоятельному вылету.

Это означало только одно: завтра я выполняю контрольные полёты с командиром звена капитаном Рудковским, а потом – при хорошем раскладе – с командиром полка или его заместителем на предмет определения готовности летать на боевом самолёте.

Гордость и тщеславие переполняло моё сердце. Ещё бы – только троим из полка выпала честь открыть дорогу в небо всему курсантскому набору.

Наутро, внешне невозмутимый, а внутренне натянутый, как тетива, я успешно слетал с командиром звена, получил «добро», вместо Рудковского сзади устроился подполковник Паршин, заместитель командира полка по лётной подготовке, и весело приказал по СПУ:

– Давай, сынок, трогай потихонечку.

Два контрольных полёта по кругу я выполнил без сучка и задоринки. Паршин не произнёс ни одного слова, и только на заправочной стоянке, на земле, коротко оценил мои действия:

– Молодец! Так и летай.

Вкус первого самостоятельного полёта на боевом реактивном самолёте «МиГ – 15 бис» передать практически невозможно. Одна только мысль о том, что в руках у тебя самая современная, густо напичканная электроникой и боевым оружием техника, переполняла сундук моих эмоций. Адреналин мощными порциями вливался в кровь и грозился выплеснуться через край. Я рулил по земле, но чувствовал себя на седьмом небе. Это тебе не прыжок с парашютом и не оргазм во время любовных потех, это – ощущение власти над миром!

Я находился в кабине боевого МиГа, в которой несколько лет назад сидел Герой Советского Союза Здоровцев, и широко улыбался всему свету и людям, меня провожающим. Со стороны, наверное, это выглядело глупо, но я ничего не мог с собой поделать. Самолёт в моём полном распоряжении, подчинялся моей воле, моим командам. Он был составляющей моего организма, неотъемлемой частью моего тела, как рука или нога. Я чувствовал себя независимым, и только команды руководителя полётов были выше власти, которой я обладал.

На стоянке меня встретили, словно я с войны вернулся. Поздравляли все: и командиры, и техники и друзья. В « Боевом листке», выпущенном по такому случаю, доморощенные художники изобразили меня ковбоем, оседлавшим фюзеляж объезженного истребителя. Этот пожелтевший от времени листок до сих пор хранится в моём личном архиве, напоминая о том, что и мы когда-то были рысаками.

Секс и полёты сродни друг другу. И в том, и в другом случае тебе приходится кувыркаться. Обстановка только и состав команд разные. Если в постели ты находишься в паре, то в небе выписываешь пируэты один. Но и в одиночестве получаемое наслаждение в атмосфере ничуть не меньше. И всё же я больше склонен думать, что высший пилотаж в кровати предпочтительней…

Последний раз мы виделись с Зоей в канун женского праздника. Небольшая прогулка по территории военного городка мне совершенно не понравилась. Светиться с девушкой, которую все знают, как облупленную, – удовольствие ниже среднего. Поэтому я нашёл какой-то повод, чтобы по – быстренькому расстаться. Но она успела взять с меня слово, что на день её рождения я обязательно приду. Откуда мне было знать, что финал этой встречи будет более, чем скверным.

В последнюю апрельскую субботу я с трудом раздобыл герань в горшочке (пижон, я не мог явиться к девушке без цветов), флакончик популярных в то время духов «Ландыш серебристый» и к вечеру явился к девушке по указанному адресу.

Зоя встретила меня с неподдельной радостью. Широкая открытая улыбка, немного косметики и сияющая физиономия делали ей вполне привлекательной. И даже длинный нос с небольшой горбинкой, как Эверест, поднимающийся из россыпи веснушек, показалась мне не столь уж высокой.

Мы мило расцеловались в щёчки, я вручил подарки, и именинница познакомила меня со своими друзьями. Подружки, как это водится, выглядели намного симпатичнее Зои, и парни, мирно курившие у окна, были ничего. После коротких представлений все дружно уселись за празднично накрытый стол и произнесли здравицу в честь виновницы торжества. Вначале я хотел было отказаться от спиртного, но дьявольский голос осудил это решение, мотивируя тем, что не выпить бокал шампанского по такому случаю просто невежливо. Девушки потянулись за конфетами, а парень, как потом оказалось, уже пятый год служивший в лесничестве, быстро свернул белую головку водочной бутылки, широко улыбнулся и подмигнул:

– Под дичь! Кстати, анекдот, – сказал он, разливая водку по стаканам. – Заходит в буфет мужик, спрашивает, водка есть? А как же, отвечает буфетчица. Тогда налей одиннадцать стопарей, говорит. Ну, та налила, мужик махом выпил со второй по десятую стопки, расплатился за все и пошёл на выход.

– А что же крайние – то оставил, – любопытствует ему вслед буфетчица.

– Будто не знаешь, – отвечает мужик. – Первая всегда идёт колом, а последняя – лишняя…

Все рассмеялись, а я подумал, что камешек, конечно, в мой огород. Дурачок, он ещё не знает, как умеют пить лётчики. Тем более, за мной тост. Поднявшись из-за стола, я сердечно поздравил именинницу и под одобрительные возгласы одним махом проглотил обжигающую жидкость.

Разговор оживился, застучали ножи и вилки, расправляясь с красиво оформленными блюдами. Продукты, наверное, из лётной столовой. Копчёная колбаса – это уж точно, поскольку в Топчихинском сельпо и варёной – то не водилось. Господи, какие мелочи лезут в голову.

За окном смеркалось, но света не включали. Зоя зажгла высокую свечу, установила её в центре стола и завела проигрыватель. И вся обстановка приобрела вдруг какой-то особый, романтический шарм. Тени танцующих пар скользили по стенам, ребята всё плотнее прижимались к девушкам, нашептывая что-то, отчего они поощрительно смеялись и в смущении опускали глаза. Я кожей чувствовал, как воздух насыщается желанием и страстью.

Алкоголь притупил во мне врождённую осторожность. Весёлое настроение, не покидавшее меня весь вечер, сменилось тревожной озабоченностью, когда я, обуреваемый нехорошими предчувствиями, под сильными порывами сырого ветра спешил в казарменную обитель, боясь опоздать на вечернюю проверку.

Однако и марш-бросок не помог. И по закону мерзавности я напоролся на замкомандира по строевой. Будь на моём месте кто-то другой – этого бы не произошло.

Капитан бесцеремонно рассматривал меня в упор и, словно миноискателем, водил носом из стороны в сторону.

– Опоздал? – зловещим, ничего хорошего не предвещающим голосом полюбопытствовал он, осматривая меня с головы до ног.

– Задержался, товарищ капитан, – сделал я виноватое лицо.

– Задерживается начальство, – откровенно принюхиваясь, потянул он воздух, – а ты опоздал. Это первое. А второе – да ты дыши, дыши, – явился в нетрезвом состоянии. И запах чеснока меня с панталыку не собьёт. Так что вкупе – трое суток ареста ! Яволь?

– Так точно, трое суток, – упавшим голосом повторил я и подумал: «Ну, теперь начнётся».

Как в старом трофейном фильме «Железная маска», дверь за моей спиной зловеще захлопнулась, сухо звякнула щеколда, и я оказался в серой бетонной коробке. Над дверью тускло светила запылённая лампочка, выхватывая из полумрака нары, тумбочку и обшарпанную пару табуретов. Всё путём, ничего лишнего, как в настоящей тюрьме. Впрочем, кто её знает, какая там обстановка.

На душе было гадко и тревожно. Ну, на хрена мне перед самым уходом захотелось перепихнуться с Зойкой! Не случись этого – лежал бы себе сейчас в своей кровати и в ус не дул. И теперь, как ни крути, со всех сторон – круглый дурак! Тьфу!

Было уже за полночь, но с нижних нар поднялся обросший, заспанный солдат без поясного ремня и криво поприветствовал:

– О, кого мы видим – ваше благородие в гости пожаловали. За какие грехи?

Отвечать не хотелось, и я недовольно буркнул: