Любовь и небо

– День рождения отмечал.

– А не врёшь? По морде что – то не видно.

– Нынче по запаху заметают.

– А-а-а… Ну давай спать, скоро подъём, – и арестованный повернулся лицом к стене, потеряв ко мне всякий интерес.

Я улёгся поверх байкового одеяла, но беспокойные мысли долго не давали заснуть…

Нас подняла с постелей требовательная, громкая команда и скрип открываемой камеры:

– Подъём!

Сладко потянувшись, сосед окинул меня оценивающим взглядом и прокричал в сторону двери:

– Выводной! Своди поссать, родной!

– Покукарекай у меня, – равнодушно и многообещающе раздался голос по ту сторону камеры. – Сворачивай постели!

После скудного завтрака нам выдали бушлаты, ремни, вручили шанцевый инструмент и отправили чистить от наледи пешеходные дорожки.

Меня узнавали прохожие, пытались заговорить, но часовой с карабином за спиной пресекал всякое общение с посторонними. Я отворачивался от знакомых, мне было до боли стыдно за то, что именно меня изолировали от общества, которому я стал неуместен.

– Ты на «губе» первый раз, что ли? – поинтересовался мой спутник по несчастью после обеда.

– Ну?

– Тогда тебе для прописки полагается присяга.

– То есть?

– Примешь двенадцать ударов ложкой по заднице.

Я мгновенно вспылил, схватил сокамерника за грудки, рванул на себя и зловеще прошептал сквозь зубы:

– Сейчас я тебе такую присягу устрою – родную маму забудешь!

– Ну ладно, ладно, – растерялся солдат, отступая, – и пошутить нельзя. Вас, кадетов, не поймёшь: нервные все какие-то…

До конца отсидки разговоров на эту тему не возникало. И только расставаясь, Васёк ( так его звали) с сожалением сказал:

– Жаль, курсант, что не попал в общую камеру: там бы тебе живо весь гонор обломали.

Гауптвахта, если её воспринимать всерьёз, вполне богоугодное заведение. Предназначена она для морально – психологического давления на личность. Конечно, её обитатели испытывают определённый дискомфорт в армейской жизни, но человек – не скотина, к новой обстановке адаптируется быстро.

Живёт гауптвахта по своим законам, где львиная доля времени отводится физическому труду. Короткий перерыв на приём пищи – и снова за лопату: бери больше – кидай дальше.

Мощным фактором подавления личности на «губе» является вооружённая охрана. Но если представить, что тебя караулят, спасая от покушения, то жить можно. Не всякому предоставляется такая честь. Фактически гауптвахта – та же тюрьма, только военная. Шаг влево, шаг вправо – это побег, стреляем без предупреждения. И отсидка на ней – цветочки, а ягодки были впереди, когда я вышел «на волю» и попал в жернова общественного и командирского воспитания. На комсомольском собрании на меня навесили всех собак, включая такие банальные и приевшиеся термины, как «зазнался», что «свои интересы дороже общественных», «не дорожит званием курсанта» и даже «подрывает боеготовность Вооружённых Сил».

В итоге этой ритуальной тягомотины я получил «строгача», а потом за душеспасительные беседы взялись все, кому не лень. Вплоть до командира полка. Даже сержант Марьин, старшина эскадрильи, поскольку был членом КПСС, человек сволочной и продажный, и которому мы не раз ссали в сапоги после отбоя, и тот пытался заговорить со мной на избранную тему, но получив решительный отлуп, исчез с моего горизонта.

Из всей этой неприятной заварухи я сделал однозначный вывод: пить нехорошо, но ещё хуже попадаться. Единственным человеком, перед которым я действительно считал себя виновным, был инструктор капитан Сулима. Однако в отличие от других проступок мой он проигнорировал и даже не снял с должности старшины экипажа.

Неделю меня замачивали, стирали и полоскали, и когда посчитали, что очистили достаточно, накрахмалили, высушили и допустили к полётам. Странно, но отрабатывая чистоту техники пилотирования в зоне, я почему – то ни разу не вспоминал о «строгаче», свинья неблагодарная.

Наша размеренная, устоявшаяся жизнь была нарушена известием о приезде портных из алтайской столицы. Каждого из курсантов приглашали в гарнизонное пошивочное ателье, и юркий и говорливый толстячок, шутя и каламбуря, с удовольствием обмерял наши фигуры видавшим виды стареньким сантиметром. Фирма, которую он представлял, получила заказ на пошив ста пятидесяти комплектов офицерского обмундирования, в том числе и парадного. Жаль, конечно, что два года назад отменили ношение кортиков. С холодным оружием на бедре я выглядел бы перед Светкой в более выгодном свете, простите за тавтологию.

Но дело было не в этом. Каждому стало ясно, что на горизонте замаячил финиш нашей затянувшейся учёбы.

Время, однако, любит преподносить нам сюрпризы и неожиданности. Мы уже потирали руки в предвкушении долгожданного выпускного бала, с удовольствием ходили на примерки и приступили к сдаче государственных экзаменов, когда, как гром с ясного неба, пришло известие о приказе Главкома ВВС о продлении срока обучения ещё на один год. В это никому не хотелось верить, но нас построили на плацу и зачитали его перед личным составом. Мы были в шоке, а командование в растерянности, поскольку следовало перекраивать учебную программу заново.

В учебных полках среди курсантов началось брожение. Недовольные всё громче высказывали мысль, что это провокация, если не бесстыдный обман, игнорируя предписание уставов о том, что приказы не обсуждаются, а выполняются беспрекословно.

Чтобы как-то притушить явное неповиновение, со стороны начальства поступило два альтернативных предложения. Каждый имел право решить: или он остаётся ещё на один год в училище, или пишет рапорт об увольнении в запас с присвоением офицерского звания, получением обмундирования и выходного пособия в размере двухмесячного оклада.

Последних набралось человек десять, и через три дня мы с сожалением и завистью провожали наших бывших товарищей. Никто из нас не знал, как сложатся наши судьбы, и Горяинов, среднего роста крепыш с пронзительным взглядом, которого я уважал за любовь к Есенину и рассудительность, обронил не по годам ёмкую фразу:

– Каждый – кузнец своему счастью. Бегут, как крысы с тонущего корабля.

Полёты временно прекратили. Пока командиры ломали головы, как реорганизовать учебный процесс, курсанты не у дел болтались, убивая время по своему усмотрению. Мы доигрывали с Вовкой Дружковым тысячную, наверное, партию в шашки, когда в Ленинскую комнату влетел Алик Стриков, размахивая свежим номером окружной газеты «Советский воин».

– Эй, чувак, не твою ли статью напечатали? Или это твой однофамилец? Вот, смотри, – указал он на крохотную, в двадцать строк заметку.

В информации, которую я отослал от нечего делать месяца полтора назад и про которую уже успел забыть, сообщалось, что в училище впервые курсанты начали летать самостоятельно в зимних условиях. Назывались и фамилии.

Газета пошла по рукам, и весть, что в эскадрилье появился доморощенный «писатель», быстро облетела все слои населения. В считанные минуты я стал популярен, словно счастливец, выигравший автомобиль по лотерейному билету. Меня одобрительно похлопывали по плечу, награждали репликами типа «ну, ты, старик, даёшь» и недоумевали, полагая, что такого быть не может, потому что не может быть никогда.

Чувства, охватившие меня, были сродни тем, которые я испытал после первого прыжка с парашютом. Восторг и гордость приятно щекотали моё тщеславие, и я упивался от неожиданно свалившейся на меня удачей. Сразу же захотелось сесть за стол и сотворить что-то весомое и необычно интересное. Но чтобы «сохранить лицо», как говаривают японцы, я надвинул на себя маску этакого безразличия, и снисходительно улыбаясь, беззастенчиво врал, когда отвечал, что вот, мол, написал, отослал и опубликовали.

На самом деле было не так. Перед этим я трижды посылал в редакцию материалы, посвящённые курсантской жизни, на каждый из которых приходили убийственные аннотации. Но в конце каждой выражалась надежда на дальнейшее сотрудничество и пожелания работать над собой. Уже тогда, получая от почтальона фирменные конверты, я ловил на себе заинтересованные взгляды моих однокашников и выслушивал любопытные вопросы. Приходилось врать, объясняя, что хотел получить ответы по семейным проблемам. Почему-то это наивное объяснение удовлетворяло друзей и знакомых.

Если говорить всерьёз, то в моём представлении всякая печатная продукция рисовалась виртуальным миром, вторгаться в который позволено только Богом помеченных. Куда уж мне, со свиным – то рылом, да в калашный ряд! Однако этот непознанный мир обладал такой притягательной силой, не прикоснуться к которому было просто невозможно. Хотя бы с краешка, хотя бы мизинчиком, ноготком. Не зря говорят, что чем строже запрет, тем соблазнительней.

Воодушевлённый первой публикацией, на самой высокой оптимистической ноте, я в тот же день написал о нашей не в меру затянувшейся учёбе в полной уверенности, что информация заинтересует редакцию. Ждать ответа пришлось долго. Только через месяц мой куратор сообщил, что решать поднятую проблему газета не компетентна и что было бы гораздо интереснее для читателя узнать о динамике курсантской жизни, подтверждённой конкретными примерами, фактами и фамилиями.

Я был разочарован, но понял, что редакция избегает конфликтных ситуаций, а повзрослев, догадался – почему. Дело в том, что любой печатный армейский орган субсидировался Министерством Обороны и не мог выступать по большому счёту против проводимой им политики, не рискуя потерять дотацию. Говоря языком простым, каждому из военных журналистов хотелось кушать. Это естественное желание я полностью с ними разделял. Почувствовав дразнящий запах первого гонорара, я обрушил на редакцию столько «воды», что её бы хватило на конкуренцию с Ниагарским водопадом. Писал каждый день по две-три заметки и отправлял их в твёрдой уверенности, что создал шедевры. Темы выбирал спонтанно, уже тогда сообразив, что газета – ненасытный монстр, готовый проглотить любую предложенную пищу. Лишь бы была по вкусу. Ко всему прочему, я заметил одну характерную деталь: в заметках, подписанных моим именем, сохранялась только фактура, а содержание – порой и автор не узнавал. Опасаясь рассердить моего далёкого доброжелателя, я мирился с дикой правкой моих материалов, вынужденный, справедливости ради, признаться, что на страницах газеты выглядели они явно привлекательней оригиналов. Каждую заметку и информацию я аккуратно вырезал, подписывал на полях время публикации и помещал в специально приобретённую для этого папку.

…В конце мая месяца, сияющий, как только что вышедшая с Монетного двора копейка, гладко выбритый и свежо пахнущий, я предстал перед родными по случаю очередного отпуска. Юрка, опередив взрослых, прилип к курсантской шинели, мать в растерянности опустила руки, а отец, отстранив поскрёбыша в сторону, прижал к груди и троекратно расцеловал по русскому обычаю. За обедом я вкратце обрисовал сложившуюся ситуацию, словно ученик, оставленный на второй год за неуспеваемость, и пообещал, что будущей осенью непременно вернусь в офицерских погонах.

За время моего отсутствия изменилось мало чего. Друзья продолжали работать на прежних местах, незамужних знакомых девчонок поубавилось, но на смену им уже пришли «промокашки» и требовали к себе внимания. У всех на устах вертелась тема о сносе проклятых бараков и постройкой на их месте многоэтажных, со всеми удобствами, домов. Об этом мне рассказал Толя Григоров. Он, наконец, женился, влюблённый по уши в Элечку, – сногсшибательной красоты женщину с антрацитовыми глазами. Устоять против обворожительной улыбки её было невозможно. От первого брака у неё остался ребёнок, но это пустяки против обоюдной нежности. Они, я в этом был уверен, были безмерно счастливы и не желали делиться им с барачными соседями.

– Показался, наконец, свет в конце тоннеля, стою в очереди на квартиру в новом доме, – сказал Толик, потягивая за дружеским столом разливное пиво.

– Ишь, размечтался, – чуть заикаясь, усмехнулся со скепсисом в голосе его старший брат Федя. – А если свет от встречного поезда?

– Что ж нам, – всю жизнь в халупах тесниться?

– Богу – Богово, а кесарю – кесарево, – отхлебнул Федя пива из гранёного стакана, – в ближайшую пятилетку и не думай об этом.

Возражать никто не стал, и разговор перешёл на женскую тематику. Зинка, сестра моих друзей, сидела рядом, подкладывала мне лакомые кусочки и всё повторяла, какой я стал большой и здоровый. От её крепкого, налитого тела исходил едва уловимый запах желания, те самые флюиды, которые собирают вокруг самки своры кобелей. Налитые до бесстыдства половинки дынь грозились разорвать её тонкую батистовую кофточку, а глаза, глядя на меня, источали явный призыв к сближению.

«Семнадцать лет, а грудь – как колокол, – пришла мне на ум где-то услышанная фраза. – Интересно, с кем она в постели кувыркается? Прижать бы её в укромном месте, созрела, созре-ела девочка, да как-то перед друзьями неудобно: как ни как, а родными братьями ей доводятся».

Перед рассветом, когда комнату переполнил глубокий сон, я благополучно сполз с дивана на пол, где спала Зинка, и был встречен жадными и жаркими губами. Мы проявляли верх осторожности, боясь привлечь к себе внимание, и это была настоящая сексуальная пытка.

Поздним утром, прокручивая в голове ночное происшествие, я пришёл в ужас от тех возможных последствий, которые могли быть и которых я избежал по чистой случайности.

Дружелюбие братьев не изменилось, я постепенно успокоился и понял, что никто нашу возню не слышал. Или не хотел услышать?

– Как поживают твои подруги, – поинтересовался я у Зинаиды за завтраком.

– Ты имеешь в виду Дашку, конечно, – поджала она опухшие от поцелуев губы. – Наверное, хорошо, хотя медовый месяц у неё давно прошёл.

Вот как, моя симпатия успела выскочить замуж. А почему бы и нет? Разве мы несём перед собой какую-то ответственность за случайные связи? Ну, понравились, поимели друг друга, но то, что ты переспал с женщиной, ещё не говорит о том, что ты имеешь на неё какое – то право. От спонтанного каприза до чувства сильного – дистанция приличного размера. Нет ничего обременительней, чем быть рабом своих привязанностей. Особенно когда ты молод.

Да и Дашка, похоже, не имела ко мне претензий.

После долгой разлуки нам всегда кажется, что и года не хватит, чтобы рассказать обо всём, что произошло за это время. Однако и трёх дней не прошло, как всё серьёзное было высказано, а местные новости выслушаны. Все знакомые девчонки повыскакивали замуж, даже Воронина, когда – то влюблённая в меня по уши и пролившая не одно ведро слёз из-за моего явного к ней равнодушия. Галька – так себе деваха, но меня всегда возбуждал её бюст. Высокие, как пирамиды, и упругие, как мячи, они нахально рвались наружу из – под её тесной кофточки, смущая неискушённых в любви пацанов и заставляя трепетать даже закаленные в грешных утехах сердца. Мне доводилось провожать её пару раз до дома, и пальцы ещё помнили сладостные прикосновения к нежным девичьим соскам. Она трепетала под ласками, почти теряла рассудок от вожделения, страстно прижималась и жадно втягивала в рот мои губы, но не отдавалась, блюдя девичью честь и непорочность. «Не думай и не мысли – не дам! Вот женимся, тогда хоть ложкой хлебай», – говорила Галька своим поведением, напрочь отметая попытки залезть под её платье. Сказывалось воспитание родителей – старообрядцев. А что – нормальная кандидатка в жёны, мне лично такие нравились.

Совсем недавно я случайно встретился с ней на фуршете, – дородную, сытую, довольную всем женщину, окружённую всеобщим вниманием и сыновьями – разбойниками. Мы перекинулись несколькими фразами, обоюдно приятными и достаточно двусмысленными. Из этого короткого, но ёмкого разговора я понял главное: никогда в жизни она не изменяла. Ну, просто копия Пушкинской Татьяны.

Вечером я объявил родителям, что собираюсь нанести визит вежливости Светлане. Мать не была в восторге от моего решения и безуспешно пыталась отговорить. Отец добродушно обронил «как знаешь, сын», а братишка недовольно промолчал.

Накануне отъезда я решил прогуляться по КБСу, неожиданно для себя заглянул по пути в свою бывшую семилетку и встретил (надо же!) учительницу Галину Ивановну, талантливо отлучившую меня от математики, как еретика от церкви. Было приятно видеть, как она растерянно улыбалась, глядя на мою ладно подогнанную курсантскую форму, и её разочарованный лепет на счёт моих достоинств я перевёл с языка этой двуликой гражданки как фразу «а почему ты не в тюрьме».

От этой незапланированной встречи настроение моё совершенно испортилось, и чтобы освободиться от стресса, я уселся в зрительном зале Дворца культуры для просмотра одной из бесконечных серий всеми любимого трофейного фильма «Тарзан».

Рядом, по левую руку, расположилось прелестное создание – жгучая брюнетка с пухлыми губками и привлекательными ямочками на пунцовых щёчках. Она любопытно брызнула на меня коричневым взглядом и грудным мелодичным голосом отпустила в мой адрес короткую реплику:

– Боже, какие соседи!

В ответ я показал ей все тридцать два зуба и вслух высказал мысль, что для такой редкой жемчужины непременно нужна и соответствующая оправа.

Фильм я знал почти наизусть, и поэтому больше косил взглядом на девушку, мучительно решая вопрос, как бы её закадрить на вечер. «Смелее, ковбой, – подбадривал я себя. – Тебе нечего терять, кроме одиночества», и наклонился, шаря рукой в поисках условно упавшего предмета.

Через несколько секунд я выпрямился, но при этом ладонь нашла опору на круглом оголённом колене потенциальной подружки. Противодействия, как я опасался, не последовало, и рука зафиксировалась на выбранной позиции. Поощрённые молчанием, мои пальцы чуть – чуть зашевелились и по – черепашьи неторопливо двинулись в сторону тёплого и мягкого бедра. Девушка сделала робкую попытку остановить дерзкое нашествие римлян, но сил отогнать врага – искусителя было явно маловато. И потому, опьянённые первым успехом, пальцы после короткой передышки начали новую атаку, завоёвывая территорию сантиметр за сантиметром.

Перевес в силах, и главное – высокий моральный дух наступающих явно превосходил противника. И чтобы скрыть сцену своего позора от возможных наблюдателей, пола широкого пальто девушки накрыла поле битвы, но не сбросила ладонь, удвоив мощь флибустьеров, поскольку тьма – верный союзник искушения.

До цели моего желания оставалось совсем ничего, когда, к моему разочарованию, титры на экране возвестили о конце фильма, и зрители пришли в движение. Схватка под полою мгновенно прекратилась, вспыхнули люстры, мы поднялись со своих мест и посмотрели друг на друга весёлыми, всё понимающими глазами.

Я чуть не испачкал трусы. Понемногу успокаиваясь, мой возмутительно торчащий, сопливый головастик недовольно опускался на цифру шесть. Настало время заговорить, и я поинтересовался, понравился ли девушке фильм.

– Очень впечатляет, – ответила она. – Жаль, что не увижу конца: завтра уезжаю в командировку.

– Ну, это дело поправимое, – решил я нахально скаламбурить на её последние слова. – Если хотите, то конец можно увидеть и сегодня.

Она была умной девочкой, сразу поняла двусмысленность моего предложения и возбуждающе рассмеялась:

– А вы шустрый.

– Скорее – влюбчивый, – уточнил я, не отставая от девушки ни на шаг. – Кстати, как ваше имя, прекрасная незнакомка?

– Неля.

– О, Нинель! Француженка? Никогда не имел знакомых иностранок. И если не провожу вас до дома, буду казниться всю оставшуюся жизнь.

– Что ж, можно и прогуляться с молодым военным, – улыбнулась она и добавила: – Только вы ошибаетесь, никакая я не иностранка, так что компетентные органы заподозрить вас в связях порочащих не могут.

Мы вышли под свет уличных фонарей и, повернув направо, неторопливо двинулись вдоль широкого, покрытого асфальтом КБСовского бродвея. Я взял девушку под руку и отметил, что она была высока, стройна и длиннонога.

– Значит, вы работаете… – сделал я паузу.

– Бухгалтером, – подхватила она.

– Вот как. А я, знаете ли, пока школяр.

– Ничего, это временный недостаток. Кстати, нам сюда, – потянула она меня влево к пятиэтажному кирпичному дому. – Видите два окна над аркой? Вот за ними я и живу.

– С удовольствием заглянул бы в ваше гнёздышко, да опасаюсь вызвать недовольство у ваших домочадцев.

– А дома никого нет. Маман уехала к сестре.

– Тогда совсем другой коленкор, – повеселел я, интуитивно уловив в ответе приглашение на рандеву в домашних условиях. – Чего же мы ждём? Вперёд, без страха и сомненья!

Неля снова засмеялась и приглашающе показала рукой:

– Милости прошу к нашему шалашу. Кофе не обещаю, но наливочка собственного производства найдётся.

Ай, да французочка, никак тоже затосковала от одиночества, решила снять с себя стресс. Мне это очень даже импонировало.

«Гнёздышко» было небольшим, но уютным. Высокий двустворчатый шифоньер с зеркалом, современное трюмо, заставленное какими-то безделушками, стол в плотном окружении стульев, небольшой диван под кожу и вместительная двуспальная кровать в углу. Интерьер – что надо, и говорил о том, что здесь проживают люди если не богатые, то вполне зажиточные.

– Раздевайся и проходи, – на правах хозяйки перешла она на «ты». – У меня, как всегда, беспорядок, ну да не беда. И в каждом беспорядке бывает свой порядок. А лучше пойдём на кухню, предложила она, – там уютней и всё под рукой.

Загадочно улыбаясь, Нинель усадила меня за стол, выставила графинчик с темно-бордовой жидкостью, поставила бокалы и произнесла тост:

– Со знакомством, курсант! – и махом выплеснула густое вино в рот. Сочные, ядрёные её губки сделали куриную попку, длинные ресницы опустились, и она, цокнув языком, смачно произнесла:

– Ах, хорошо!

Напиток и впрямь был лёгок и приятен, однако уже через пару минут я почувствовал, как мягкая тёплая волна растеклась по всему телу и слегка затуманила голову.

– Ой, – спохватилась Неля, – про еду я и забыла, на – ко вот, закуси пока, – отвесила она мне сочный поцелуй, – а я яишенку поджарю на скорую руку. Ты ведь голоден, служивый. Военные – они всегда голодные.

Я с улыбкой наблюдал за её ловкими пластичными движениями и удивлялся, как безошибочно угадал под широким пальто и высокую грудь, и узкую талию, и крутые бёдра – ничуть не хуже, чем у Венеры Милосской.

Стройные, как пирамидальные тополя, ноги начинались чуть ли не от самых ушей, и между этими кипарисами угадывалось портмоне, набитое сладостями..