Лора. Путешествие в кристалл

Мало-помалу я привык к очарованию этих внешних предметов и стал спрашивать себя, действительно ли реально все то, что моя память воспроизводит о моем путешествии. В данную минуту я ощущал полнейшую уверенность во всем. Я лежал в легких лубочных санях, подбитых медвежьей и тюленьей кожей, меня везли три собаки, отличавшиеся необыкновенной силой и ловкостью. Предо мною, несомненно, неслись две другие повозки, похожие на мою; в одной из них должен был сидеть дядюшка Назиас, в другой — предводитель каравана, а караван находился позади нас и ехал по нашим следам. Во главе этого каравана двигался свет какого-то необъяснимого блеска; но, быть может, это было какое-нибудь научное освещение, тайну которого не пожелал открыть мне Назиас?

Мои взоры сосредоточились на свете, отражавшемся от первых саней, и я уже не находил ничего необыкновенного в том, что это, быть может, огромный фонарь, наполненный тюленьим жиром, которым местные обыватели умеют так хорошо пользоваться. Не безумием ли было думать, что бриллиант мог светить ночью, подобно маяку? А эта приятная теплота, которую я чувствовал, несмотря на климат, не была ли просто моим чисто физическим самочувствием? Что же касается ужасной сцены на корабле, то она лишена всякой правдоподобности. Мой дядюшка хоть и строг, но до сих пор выказывал относительно своего экипажа лишь попечение и заботливость. Наши товарищи, конечно, могли перепиться, празднуя зимовку, я мог видеть их спящими, но ужас их смерти, безумные и жестокие слова моего дяди, его неслыханный договор с эскимосами, наконец, и более, чем все остальное, неожиданное появление Лоры на «Тантале», в глубине полярных морей — все это принадлежит к области чистейшей галлюцинации.

Мысль, что я был близок к безумию, возбудила во мне глубокую грусть; я решил наблюдать за самим собою и делать самые упорные усилия не подвергаться больше этому.

Одно из самых положительных приключений вполне вернуло меня к действительности. Мы остановились на маленьком островке, в великолепном гроте из скал; мы миновали ледяной пролив. Дядюшка вышел из саней, ехавших впереди меня. Я заинтересовался личностью, которая выйдет из саней, ехавших впереди него, и, увидав фигуру и черты отвратительного карлика, я не мог грустно не посмеяться над собою. Я мысленно просил прощения у Лоры за то, что принял ее призрак за эту грубую фигуру эскимоса, и я почувствовал, что меня развязывают, так как оказалось, что я крепко привязан ремнями к моей походной кровати.

— Ну, что, — весело сказал мне дядюшка, в то время как наши люди зажигали огонь и приготовляли обед, — как ты себя чувствуешь теперь?

— Я никогда еще не чувствовал себя лучше, — ответил я ему, — и думаю, что пообедаю с большим аппетитом.

— Это будет в первый раз после двух месяцев, как мы покинули корабль, — сказал он, щупая мне пульс. — Если бы я не кормил тебя крепким бульоном и не поил очень горячим чаем, то ты умер бы с голоду, до такой степени горячка отнимала у тебя сознание твоего личного самосохранения. Я прекрасно сделал, что крепко привязал тебя и прикрепил вожжи твоих собак к моим саням, иначе ты потерялся бы в дороге, как сверток. Ну вот, наконец ты выздоровел, и я надеюсь, что ты уже не будешь говорить мне о покинутом корабле, об экипаже, отравленном каким-то бешеным ядом, и о моей дочери, спрятанной на палубе в чемодане и осужденной служить нам проводником к арктическому полюсу.

Я попросил у дядюшки извинения за глупости, которые я мог говорить в бреду, и поблагодарил его за его заботы обо мне, которые я совсем не сознавал.

Нам подали очень обильный обед, и я уже не удивлялся тому, что наша провизия так свежа, когда узнал, что она возобновлялась несколько раз в пути счастливой встречей с животными, застигнутыми снегом, и птицами, привлеченными ярким светом нашего маяка. Я узнал также, что нашему путешествию постоянно благоприятствовал блестящий электрический свет полюса, и, выйдя из грота, я мог убедиться моими собственными глазами в сиянии этого естественного светила.

Дядюшка улыбался моим химерам, когда я признался ему в них, чтобы отрешиться от них раз навсегда.

— Человек — истинный ребенок, — сказал он мне. — Изучение и анализ природы не удовлетворяют его. Ему нужно, чтобы воображение создавало ему легенды и фиктивные опасности, между тем как чудеса сыпятся на него с неба без вмешательства какого-либо волшебника.

В эту минуту дядюшка Назиас произвел на меня впечатление человека вполне разумного и здравого.

В то время как мы разговаривали, наши люди сооружали нам дом. Свод грота поддерживался густым слоем твердого снега. Они закрыли входное отверстие стеной из снежных комьев, обточенных с замечательной быстротой и ловкостью. Таким образом мы были защищены от ветра и холода; мы растянулись в наших сухих санях, между нашими собаками и вкушали полнейший, восстановляющий силы отдых, подобно суркам в их норах.

Я воспроизвожу себе эту ночь жара, приятного самочувствия и безопасности в полярных ледниках как одну из самых удивительных ночей моего путешествия. Мне снились удивительно страшные сны. Я видел себя у дядюшки Тунгстениуса, который говорил со мной о ботанике и упрекал меня за то, что я недостаточно хорошо изучал ископаемую флору каменного угля.

— Теперь, когда ты путешествуешь по столь мало исследованным странам, — говорил он мне, — ты можешь найти еще неизвестные произрастания, и было бы любопытно сравнить их с теми, образцы которых у нас имеются. Ну-ка, выйди на минутку из этих саней, они ужасно портят дорожки наших аллей. Привяжи-ка этих сварливых собак, а то они опустошают наши куртины. Постарайся найти на этих полярных лишаях каменоломную траву опозитифомию; из нее надо сделать букет для твоей кузины Лоры, которая выходит замуж в воскресенье.

Я старался доказать моему дядюшке Тунгстениусу, что я не могу быть в одно и то же время в полярной стране каменоломной травы и в нашем ботаническом саду Фишгаузена, что мои собаки, уснувшие на маленьком островке Кеннеди, нисколько не угрожают его куртинам, и что Лора не может выйти замуж в отсутствие ее отца, но его ум был настроен крайне странным образом, и его, по-видимому, ничуть не смущали эти несообразности.

Тут к нам подошел Вальтер и до такой степени стал на сторону идей моего дядюшки Тунгстениуса, что я был побежден и согласился показать им, как эскимосы сколачивают снег наподобие камня таким образом, что он выдерживает сильную жару их жилищ, и что они не имеют иной постели, кроме этого искусственного драгоценного камня. Для того чтобы сделать такую же попытку у нас, стоит только привести побольше снегу летом в наш сад в Фишгаузене. Во сне меня не покидало сознание времени года, и я знал, что теперь в Фишгаузене июнь, и розы в полном цвету.

Мы были серьезно озабочены отысканием этого необыкновенного снега, когда Лора принесла нам большую охапку гагачьего пуху и уверила нас, что из него можно прекрасно сделать эту массу; мы без всякого возражения принялись за постройку и, когда мы соорудили стену в пятнадцать квадратных метров, подул сильный ветер и наш грот разрушился, а весь гагачий пух разлетелся по воздуху при взрывах смеха моей кузины, которая подбирала его пригоршнями и хлопьями бросала мне в лицо.

Эти грезы занимали, если можно так выразиться, мой сон, но я был пробужден радостными кликами. Наши эскимосы, они уже встали, так как был уже день, если б нас не окутывал непроницаемый сумрак полярной ночи, увидали стаю диких уток, пролетавшую над нашим островком. Эти птицы, утомленные перелетом или мучимые недостатком пищи, давались прямо в руки, и тут произошло настоящее побоище, бесполезная, возмутившая меня жестокость, так как у нас был еше избыток провизии, и количество наших жертв далеко превышало то, что мы могли съесть и увезти с собою. Мой дядюшка нашел мою чувствительность неуместной и стал над ней смеяться с таким пренебрежением, что мои подозрения возродились снова. В его обыкновенно серьезной и добродушной физиономии я видел выражение такой жестокости, которая напомнила мне сцену или грезу о сцене на корабле. Что же касается меня, то я был расстроен убийством этих стай перелетных птиц, которых мой дядюшка называл глупыми, между тем как они не издевались над людской глупостью, так как спокойно давались нам в руки, как бы прося покровительства и дружбы.

После нескольких дней отдыха и раздолья в гроте мы снова тронулись в путь, направляясь все к северу по льду, почти везде гладкому и блестящему. Как только я очутился в санях, горячка снова овладела мною и, чувствуя, что в голове у меня путается, я сам привязал себя к моей повозке, чтобы не поддаться желанию выскользнуть из нее и таким образом не подвергнуться ужасающему одиночеству. Я не знаю, въехали ли мы снова в полосу тумана, померк ли полярный свет или погас наш маяк.

Мы неслись в потемках как бы по воле случая, и я чувствовал, что леденею от ужаса. Я ничего не видел ни перед собою, ни позади себя. Я даже не различал моих собак, и легкий шум моих саней не достигал моего слуха. Минутами я воображал, что я умер и что мое бедное «я», лишенное своих органов, несется к иному миру, уносимое порывом своей таинственной непорочности.

Мы все стремились вперед. Темнота рассеялась, и луна или какое-то светило, матовый блеск которого я принял за луну, показало мне, что мы находимся в ледяном туннеле длиною в несколько лье. Время от времени какое-нибудь отверстие в кровле позволяло мне различать необъятность или узость этого ледяного прохода; затем все исчезало и в течение более или менее продолжительного времени, которое иногда, по моему мнению, длилось более часа, мы погружались в самый густой и самый ужасный мрак.

В одну из этих минут я почувствовал внезапный прилив утомления, отчаяния или раздражения. Думая, что я не увижу более света и говоря себе, что я или слепой или сумасшедший, я начал развязываться со смутным намерением лишить себя жизни; но в это самое время ледяная кровля расступилась надо мной и я отчетливо увидал, что Лора бежит ко мне. Я едва имел силы испустить радостный крик и протянуть к ней руки.

— Вперед! Вперед! — кричала она мне.

И я машинально стал подгонять хлыстом моих собак, хотя они и без того делали не менее шести миль в час. Лора все бежала по правую руку от меня, едва опережая меня одним или двумя шагами. Я совершенно явственно видел ее лицо, которое она повертывала ко мне, чтоб убедиться, что я за ней следую. Она виднелась во весь рост, с распущенными волосами, окутанная в плащ из гагачьего пуха, образовывавшего вокруг нее глубокие, атласистые складки необыкновенной белизны только что выпавшего снега. Была ли она в санях, или неслась на облаке, везли ли ее фантастические животные или приподнимал вихрь роскошных цветов? Я не мог этого определить, но в течение довольно долгого времени я ее видел, и все мое существо обновилось. Когда ее образ исчез, я стал спрашивать себя, не мое ли это собственное отражение видел я на блестящей ледяной стене, мимо которой я несся, но я не хотел отказаться от смутной надежды снова увидать ее, как бы ни безумна была такая надежда.

Различные остановки и однообразные происшествия нашего путешествия оставили очень мало следа в моей памяти. Я не сумел бы определить его продолжительность, не зная, когда именно мы выехали с корабля. Я знаю только, что наступил солнечный день и караван остановился с радостными криками.

Мы были на твердой земле, на вершине высокого мшистого утеса; позади нас в необозримую даль расстилались к югу оба берега ледяного пролива, по которому мы ехали, а перед нами свободное, безбрежное море темно-голубого цвета катило свои волны и разбивало их о вулканические скалы с громким шумом. Никогда еще музыка Моцарта или Россини не была так приятна для моего слуха, как этот шум, до такой степени тишина и торжественная сосредоточенность ледников приводили меня в отчаяние и до такой степени я ощущал потребность внешней жизни. Наши эскимосы, опьяневшие от радости, разбивали палатки и приготовляли принадлежности для охоты и рыбной ловли. Стаи птиц различных величин наполняли это розовое небо, и множество китов плескалось в мягких волнах полярного моря.

Другие до нас посетили это удивительное море, но они, истощив свои силы и торопясь вернуться, чтоб не погибнуть от утомления и от опасностей возвращения, имели лишь время приветствовать его. Мы прибыли на эту границу света в добром здравии, с большим запасом провианта, не потеряв ни одной из наших собак. Это было такое необычайно счастливое стечение обстоятельств, что эскимосы все более и более смотрели на моего дядюшку, как на всемогущего волшебника, и даже я сам, любуясь его ловкостью и верой в себя, которую он сумел мне внушить, начал относиться к нему с суеверным уважением.

Солнце ненадолго порадовало нас в этот день, но его появление на небе, испещренном розовыми и оранжевыми тонами, вернуло мне силы и веселость. Море долго еще светилось прозрачным, как аметист, отблеском. Мы стали отыскивать себе местечко, защищенное от ветра, и скоро у подошвы ледяной горы девственной белизны мы выбрали прелестную долину, поросшую свежим бархатистым мхом, где цвели гесперисы, лиловая каменоломная трава, карликовые ивы и бермудские лилии.

На другой день, узнав, что морская вода здесь также тепла, как и в умеренном климате, мы с удовольствием выкупались. Затем я вместе с дядюшкой поднялся на довольно высокую скалу и там мы более подробно ознакомились со страною, которую намеревались исследовать.

Страна эта была западным берегом пересеченного нами пролива, который расстилался прямой линией к северу налево от нас, в то время как направо северо-полуночные земли Гренландии, казалось, бежали горизонтальной линией. Перед нами ничего не было видно, кроме безбрежного моря. Западный край расстилался могучими вулканическими массами. Это были, без сомнения, горы Парри, уже виденные и окрещенные нашими предшественниками, но никем еще никогда не достигнутые.

— Мы ничего не сделаем, — сказал мне дядюшка, — если не отправимся туда. У нас есть две славные лодки и, конечно, мы туда поедем. Что ты об этом думаешь?

— Мы поедем, — ответил я. — Хотя бы нашли там лишь лаву и лед, как я предполагаю, но мы все-таки непременно туда отправимся.

— Если мы не найдем там ничего иного, — возразил дядюшка, — то это будет значить, что твое чувство ясновидения и мое уничтожилось, и тогда придется положиться на несовершенную и запоздалую практическую науку людей, чтобы открыть через пять или шесть тысяч лет, быть может, тайну полярного света; но если ты сомневаешься, то я не сомневаюсь: я посоветовался с моим бриллиантом, с этим зеркалом внутренности земного шара, с этим откровением невидимого мира, и я знаю, какие неисчерпаемые богатства ждут нас, какая слава, затмевающая славу прошедших и будущих поколений, уготована нам!

— Дядюшка, — сказал я ему, смущенный его убежденностью, — позвольте мне также взглянуть в этот бриллиант, блеск которого могут переносить ваши глаза, но который до сих пор был слишком силен для моего слабого зрения. Торопитесь, солнце уже заходит. Дайте мне сделать попытку, чтобы подняться на высоту вашего видения.

— Очень охотно, — сказал дядюшка, подавая мне драгоценный камень, который он называл своей полярной звездою. — С той минуты, когда ты сделался, наконец, верующим и покорным, ты должен читать в этом талисмане так же хорошо, как и я.

Я смотрел на бриллиант, и мне показалось, что он в моей руке принял объем горы; я едва не уронил его в море с вершины уступа, увидав в нем совершенно явственно образ Лоры во всем обаянии ее идеальной красоты. Она стояла, одетая во что-то розовое, улыбающаяся и оживленная, и указывала мне величественным и грациозным жестом на отдаленную вершину, возвышавшуюся далеко позади гор Парри.

— Говори! — вскричал я. — Скажи мне!..

Но солнце угасло в пурпуровом морском горизонте, и я увидал в бриллианте лишь небо и волны.

— Ну, что же ты видел? — спросил дядюшка, взяв у меня свое сокровище.

— Я видел Лору, и я верю, — ответил я.

Мы решили дождаться того времени, когда дни будут длиннее. Наша стоянка была очень приятна; мы в изобилии имели дичь и топливо. Берег был покрыт обломками плавучего леса, а горы устланы исландским мхом. Я был очень удивлен, встретив здесь такую могучую растительность.

— Меня поражает только твое удивление, — сказал мне Назиас. — Я не сомневаюсь в том, что за этими отдаленными берегами, детали которых тщетно старается воспроизвесть наш взор, существует Эльдорадо, волшебный край, где ливанские кедры растут наряду с гигантским ракитником и где, быть может, произрастают богатейшие произведения тропической природы.

Уверенность моего дядюшки показалась мне несколько рискованной, и я горячо пожалел о том, что недостаточно хорошо изучал ботанику, которая дала бы мне возможность лучше определить растительность, находившуюся перед моими глазами. Мне казалось, что я узнаю то ветви древесного папоротника, то затвердевшую кору гигантских пальм, но я ни в чем не был уверен и терялся в предположениях.

После очень приятной стоянки мы решились предпринять переезд полярного моря, когда наши до сих пор доверчивые и веселые эскимосы заметили нам, что, имея в виду время, необходимое для обратного пути и исключительную жару, мы рискуем быть застигнутыми оттепелью, которая сделает невозможными и морские, и сухопутные пути.

Напрасно дядюшка старался доказать им, что то, что они принимают за исключительную жару, есть лишь новый для них климат, свойственный этой стране, что в случае внезапной оттепели мы всегда можем ждать недели и месяцы удобной минуты; они упорствовали. Тоска по родине овладела ими. Они сожалели о своем суровом климате, о своих снежных хижинах, о своей вяленой и соленой рыбе, быть может, даже о своих родственниках и друзьях, словом, они хотели уйти домой и сделались вновь послушными лишь при угрозе Назиаса, который показал им свой бриллиант и сказал им, что он всех их высушит и испечет, если они возобновят свой ропот.

У нас было только две лодки. Нам было очень трудно добиться, чтоб сделали еще несколько других из плавучего леса и березовой коры. Эти волшебные деревья пугали воображение эскимосов; им казалось, что это море, столь богатое рыбою у берегов, на более далеком расстоянии должно было заключать в себе неведомые чудовища и опасные омуты.

Истинная причина ужаса крылась в боязни, что мы увезем их в Европу, которая, по их мнению, находилась по соседству с мысом Белло, и что они никогда не увидят своей родины. Несмотря на свое влияние и авторитет, дядюшке удалось убедить ехать с нами только двенадцать человек. Наконец, приготовили шесть лодок, и мы вынуждены были оставить недовольной шайке все наше топливо, все наши средства к возвращению и пустились в море, предоставив себя на волю судьбы.

Несмотря на то, что погода была великолепная, сильная качка встретила нас в этом море, где не дерзал плавать еще ни один корабль и, быть может, не дерзнет никогда. Наши силы и силы наших гребцов скоро истощились, и мы вынуждены были поддаться сильному течению, которое вдруг с ужасающей быстротою понесло нас к северу.

Мы миновали горы Парри, не останавливаясь у них, и по истечении трех дней полнейшей безнадежности наших людей, которые, однако, ни в чем не терпели недостатка, не страдали от холода, не утомлялись греблей, мы при восходе солнца увидали чудовищное возвышение; дядюшка сразу определил, что вершины Гималаев много ниже этих гор.

Храбрость вернулась к нам, но, когда ночь скрыла от нас этого мирового гиганта, мы страшно испугались, что не найдем его снова и проплывем мимо.

Только один Назиас не выказывал никакого беспокойства. Наши лодки, привязанные одна к другой веревками, плыли по воле случая, когда вдруг небо и воды наполнились таким ярким светом, который трудно было выдержать. Это было самое великолепнейшее северное сияние, когда-либо виденное нами, и в течение двенадцати часов его яркий свет не ослабевал ни на минуту, несмотря на то, что он представлял собою до бесконечности разнообразные феномены форм и красок, одни великолепнее других. Знаменитая корона, которую видят в этом трепете полярного света, стояла совсем отдельно в пространстве, и мы могли убедиться, что она исходит из того места, где находилась вершина горы, так как эта вершина выступила на средине светящегося круга подобно черному острию в золотом обруче.

Восхищение и изумление заставили умолкнуть страх. Наши эскимосы, нетерпеливо жаждавшие достигнуть этого волшебного мира, старались грести, хотя сила течения несла нас вперед и без их бесполезных усилий. Когда наступил день, они снова впали в отчаяние; вершина горы была так же далеко, как и накануне, и казалось даже, что она отдаляется по мере того, как мы приближаемся. Приходилось плыть таким образом еще несколько дней и несколько ночей; наконец, эта ужасная вершина как будто стала ниже; это было признаком несомненного приближения. Мало-помалу выступали на горизонте другие горы, менее высокие, за которыми главная вершина понемногу скрывалась, и пространная земля развернулась перед нашими взорами. С этих пор, с каждым часом приближаясь к земле, росла наша уверенность и радость. При помощи вооруженного взгляда мы уже различали леса, долины, потоки, страну, изобилующую растительностью, и жара сделалась так сильна, что нам пришлось освободиться от наших мехов.

Но как подплыть к этой обетованной земле? Когда мы уже довольно близко подплыли к ней, мы заметили, что она окружена вертикальным отвесом в две или три мили метров вышины, спускающимся прямо в волны; прочная, как крепость, черная и блестящая, как стеклярус, она нигде не представляла ни малейшего выема, по которому можно было добраться до нее. Вблизи оказалось еще гораздо хуже. То, что показалось нам блестящим в этих черных стенах, оказалось сплошной массой, составленной из огромнейших кристаллов турмалина, из которых некоторые величиною равнялись нашим башням, но вместо того, чтоб представлять естественные выступы, как мы надеялись на это, эти странные скалы суживались кверху, как щетина дикобраза, и их острия, повернутые к морю, казались пушечными жерлами гигантской крепости.

Эти блестящие скалы, то черные и матовые, то прозрачные, цвета морской воды, нагроможденные неприступной горой, представляли собою такое странное и вместе с тем очаровательное зрелище, что я не переставал любоваться ими, хотя мы уже целый день плавали вокруг них, и волны, шумно бившиеся о берега, не давали нам никакой возможности подплыть близко.

Наконец, к вечеру, так или иначе, нам удалось проплыть в пролив, и мы добрались с опасностью для жизни до маленькой губы, где наши лодки были разбиты, как стекло, а двое из наших людей убиты от сотрясения, прежде чем ступили на почву.

Тем не менее, это грустное прибытие было ознаменовано радостными криками, несмотря на то, что оставшиеся в живых эскимосы почти все были тяжело ранены; но вечное напряжение нашего опасного плавания, жажда, мучившая нас в течение тридцати шести часов, когда иссякли наши запасы пресной воды, отчаяние, более или менее овладевшее всеми нами, за исключением одного непоколебимого Назиаса, словом, какой-то дикий энтузиазм избегнутой опасности сделали нас почти нечувствительными к потери наших несчастных товарищей.

Измокшие, разбитые, слишком усталые, чтобы чувствовать голод, мы бросились на темный берег, не спрашивая себя, находимся ли мы на подводном камне или на твердой земле, и провели в таком положении больше часа, не разговаривая, не засыпая, ни о чем не думая, минутами смеясь глупым смехом, затем снова впадая в мрачное молчание, а бешеная волна окатывала нас песком и пеной.

Назиас исчез, и только я один заметил его отсутствие, но вдруг небо осветилось блестящими огнями, и мы видели, как на зените образовалась роскошная корона северного сияния; мы были как бы залиты и окутаны ее огромным сиянием.

— Вставать! — крикнул голос Назиаса над нашими головами. — Сюда, сюда! Идите, взбирайтесь, здесь ждут вас и кров, и пища!

Мы вдруг почувствовали прилив сил и легко спустились в овраг, через который попали в долину с живописными незнакомыми нам деревьями и растительностью. Мириады птиц летали вокруг Назиаса, который в уступе скалы отыскал их гнезда и набрал целую массу яиц разных величин. К этому угощению он присоединил несколько великолепных фруктов и, показывая нам на деревья и кустарники, с которых он их сорвал, сказал:

— Ступайте, наберите сколько угодно этих фруктов и кушайте спокойно, я испытал их на себе, ни в одном из них нет отравы.

Говоря это, он нагнулся, сорвал горсть сухой травы, набил ею свою трубку и стал преспокойно покуривать, распространяя вокруг нас клубы чудного ароматного дыма, в то время как мы утоляли наш голод и нашу жажду, поедая вкусные яйца и сочные плоды.

Нам легко было бы полакомиться также и мясом. Птицы здесь были такие же ручные, как и на островке Кеннеди, но никто сначала не подумал об этом, до такой степени мучителен был первый голод. Когда он был удовлетворен, наши эскимосы, заботившиеся о будущем в силу пережитой опасности, хотели свернуть шеи этим бедным птицам, подлетавшим к нам с красноречивыми криками, когда мы опустошали их гнезда. На этот раз Назиас энергически воспротивился убийству.

— Друзья мои, — сказал он, — здесь не убивают, было бы вам известно раз навсегда. Земля производит в изобилии все, что необходимо человеку, и у человека здесь нет врагов, если только он сам не создаст их себе.

Не знаю, поняли ли наши товарищи это, по моему мнению, превосходное замечание; побежденные сном, они уснули на земле, поросшей мягкой тальковой травой. Я сделал то же, что и они, потому что я не обладал сверхчеловеческими силами Назиаса, который куда-то исчез и снова появился лишь на другое утро.

IV

Когда он разбудил меня, я был очень удивлен, не найдя подле себя ни одного из наших товарищей.

— Они мне больше не были нужны, — сказал он мне спокойно, — и я их отпустил.

— Отпустили? — вскричал я в изумлении. — Куда же? Как? Каким же образом?

— Какое тебе дело! — ответил он, усмехаясь. — Разве ты так интересуешься этими прожорливыми и глупыми дикарями?

— Да, конечно, столько же, если не больше, чем верными и послушными домашними животными. Эти десять человек и те двое, погибшие при нашей переправе сюда, были избранными нашей шайки; они выказали много храбрости и терпения. Я начал понимать их язык и привыкать к их костюму, и даже тот был полон истинно человеческих чувств. Ну, куда же вы отослали их, дядюшка? Эта земля, без сомнения, есть Эдем, по которому они могут блуждать, не боясь ничего.

— Эта земля, — ответил Назиас, — есть Эдем, который я вовсе не рассчитываю делить с существами, недостойными обладать им. Эти ослы не прожили бы здесь и трех дней, не возбудив против нас всех животных сил природы. Я рассчитал их; имей в виду, что ты никогда больше не увидишь ни их самих, ни их лодок, ни их товарищей, ни их саней и собак. Мы с тобой единственные властители этой земли и этого моря. Это одни мы должны найти средства выйти отсюда, когда мы этого пожелаем. Нечего торопиться, нам здесь хорошо. Вставай-ка, выкупайся в этом чудном источнике, журчащем в двух шагах от тебя, сорви себе завтрак на первой попавшейся ветке и подумаем об исследовании нашего острова, так как это, без сомнения, остров, отдаленный от всякого видимого континента и с вдавленной срединой, как я тебе это предсказывал, только внутри него есть довольно высокий вулкан, но это не более как естественный маяк электрического света.

Всякое возражение, всякие упреки оказывались совершенно бесполезными. Я был один в этом неведомом мире с существом более сильным, более развитым, более неумолимым, более верующим, чем я. Надо было думать не о том, как бы побороть его, а как бы смягчить, если это возможно.

Я бросил последний взгляд назад и, поднявшись на возвышение, увидал то место, куда мы подплыли. Море ли превратило их в щепы или Назиас спас их и спрятал, но только лодок не было и следа. Но что же сталось с людьми? Даже следы от их ног на песке были сглажены. Я посмотрел себе под ноги и увидал струйки крови, мои руки также были запачканы ею. Я задрожал, спрашивая себя, не принимал ли я участия, как на «Тантале», в какой-нибудь ужаснейшей сцене безумия и резни?

Назиас, наблюдавший за мною, начал смеяться и, сорвав дикий плод величиною с гранат, он выдавил его сок у меня на глазах.

— То, что ты видишь, — сказал он мне, — это следы твоего вчерашнего ужина.

Я хотел еще расспросить его; но он повернулся ко мне спиною и отказался отвечать. Приходилось покориться обстоятельствам. Осмотрев уже окрестности, он наметил какую-то цель и шел к ней. Я молча следовал за ним без оружия, без провианта, как будто мы попали в страну, где человеку уже нечего было завоевывать.

Тем не менее, однако, мы не обошлись без встречи с бесконечно ужасными существами, хоть они и не сделали нам вреда; это были дикие волы, степные бараны, северные олени, зубры, лоси, по величине значительно превосходившие знакомые нам породы; все они принадлежали к остаткам пород, совершенно исчезнувших на земле. Многие из этих животных не были достойны даже имени, которым я их называю, за незнанием их настоящего имени, так как все они показались мне чем-то средним между исчезнувшими породами и теми, которые встречаются в настоящее время. Мы не видали там ни пресмыкающихся, ни кровожадных животных. Что же касается травоядных, большими стадами направлявшихся к луговым местам, то они лишь смотрели на нас с некоторым удивлением, не пугаясь и не отворачиваясь от нас. Они едва беспокоили себя подвинуться, чтобы дать нам пройти, и мы могли бы срисовать их, если б с нами были принадлежности для рисования.

К тому же, Назиас уделял им крайне мало внимания и не позволял мне останавливаться. Я следовал за ним неохотно, так как с той минуты, как нам не грозила никакая опасность, никто и нигде не ждал нас больше, и, когда мы исключительно принадлежали этой новой жизни, в которую мы так решительно окунулись, я, право, не понимал, чего мы еще ищем и почему дядюшка, вместо того чтобы удовольствоваться реализацией его предчувствий в границах возможного, упорствовал в преследовании химеры. Я делился с ним моими размышлениями, рискуя подвергнуться опасности, так как он сделался заносчив, лихорадочен, пасмурен, и я прекрасно видел, что в случае открытого упорства он не задумается отделаться от меня. Он едва отвечал мне, а если иногда и снисходил на объяснения, то лишь для того, чтобы горько упрекать меня за мое недоверие и самовольное затемнение моих драгоценнейших способностей.

Меня не особенно сильно поразило то, что в стране, исследуемой нами, я ежеминутно встречал новые породы всевозможных животных, растений и минералов: я должен был ожидать этого под этими градусами широты; но меня поразило то, что все эти породы росли в вышину по мере того, как мы двигались к северу, и этот факт, разрушающий все мои рациональные познания, мог объясниться лишь быстро усиливающейся теплотой климата. Тем не менее, однако, мы еще не достигли местности влажной жары и гигантского развития.

Мы достигли высоких площадок, поддерживавших турмалиновые стены. Центральная вершина снова представилась нам во всем своем великолепии, но мы не могли рассмотреть ее основания, так как оно было окутано туманом. Я сообразил, что вершина эта находится на расстоянии пяти или шести дней доброй ходьбы, если идти по прямой линии, и, предполагая также, что она занимает центральную часть острова, я сообразил, что этот остров должен иметь, по крайней мере, сто миль в диаметре.

Через два дня ходьбы, в продолжение которых мы не переставали взбираться на отлогие равнины, мы остановились на последнем возвышении, откуда весь остров развертывался у наших ног. В общем, это представляло великолепный вид. Вся эта страна обязана своим происхождением огромному подъему, совершившемуся в различные геологические эпохи. Я мог заметить следы громаднейших вулканических превращений, но в общем первобытные уступы были обнажены, и грунт осадка занимал незначительное пространство.

Через три или четыре дня мы покинули плодородные страны, населенные четвероногими. Тенистые овраги, живописные леса, раскинутые на скалах, узкие долины, орошенные быстрыми потоками и буквально усеянные цветами, уступили место таким скудным равнинам, что травоядные животные не паслись на них, и скоро нам стало невозможно больше двигаться вперед.

Вынужденные остановиться и довольствоваться портулаком и мхом, мы стали думать о том, как бы вернуться обратно и поискать более удобный спуск, как вдруг я был испуган ревом до того поразительным, что никакое сравнение с криками знакомых нам животных не может дать о нем определенного понятия. Звук этот был похож па протяжный звон набата, сливающийся со свистом паровой машины. Когда я оглядывался по сторонам, я услышал шум над моей головой и увидал, что летит что-то такое огромное, что я инстинктивно нагнулся, чтобы не быть задетым полетом этого непонятного существа.

Оно упало подле нас, и я узнал в нем индивидуума, принадлежащего к породе мегалозомов. Величиною он был с буйвола и к тому же имел плоские рога и темную шкуру. Хотя это чудовище и причинило мне сильный испуг, но я не мог удержаться, чтобы не полюбоваться им, так как во всяком случае это было красивое животное. Его шкура была покрыта мехом зеленовато-оливкового цвета с золотистым отливом, а на его спине величественно возвышался роговой нарост — признак самца. Он, по-видимому, не обратил на нас ни малейшего внимания и принялся пастись подле нас, как домашнее животное; затем он развернул свои могучие крылья в форме прозрачных плавников, и, поднявшись не более как на два или на три метра, грохнулся в нескольких стах шагах далее.

— Это животное, — сказал мне ничему не удивлявшийся Назиас, — должно питаться листвою, так как оно без всякого удовольствия щипало низкие растения, растущие здесь. Я готов думать, что оно вышло из той лесистой местности, которую мы только что покинули, а теперь спускается к бесплодной пустыне. Следовательно, нужно предполагать, что за этой грудой нагроможденных скал скрывается лиственная страна. Теперь я жалею, что не вскарабкался на спину этого жесткокрылого, так как полет его хоть и тяжел, но верен, и избавил бы нас от многих бесполезных шагов.

— Это фантазия, которую мы можем себе позволить, — ответил я, показывая дядюшке еще с дюжину тех же самых жесткокрылых, которые летали над нами и, по-видимому, следовали за первым путеводителем. — Надо только достигнуть места, где они останавливаются, прежде чем они поднимутся снова, так как, если они действуют так же, как первый, то их полет непродолжителен.

И действительно, мегалозомы опустились довольно близко от нас, и мы могли подойти к ним, не спугнув их. Не знаю, могли ли они отчетливо видеть нас сквозь свои тяжелые упругие веки. Они показались нам очень глупыми животными и, несмотря на то, что они могли пропороть нас своими клыками или разорвать зубами, они покорно подпустили нас к себе. Мы выбрали двух хороших, рослых самцов, сели на их спины, уперлись ногами и руками в складки их кожи, чтобы крепче сидеть, и без всякого волнения дали им поднять себя. Этот способ езды оказался очень приятным, только взмах их жестких крыльев, производивший сильный ветер, понятно, не мог доставить нам никакого удовольствия.

— Я думаю, — сказал я дядюшке, когда мы в первый раз опустились на землю, — что будущие колонисты этого острова будут употреблять этих животных лишь для перевозки тяжестей. Мне кажется, что они достаточно послушны, чтобы следовать по одному направлению и даже…

— Что ты мне толкуешь о колониях? — вскричал дядюшка, пожимая плечами. — Не воображаешь ли ты, что я вошел в такие издержки и подверг себя стольким опасностям ради того, чтобы в несколько дней обогатить это глупое человеческое поколение, которое только и умеет, что разрушать и истощать самые богатейшие святилища природы? Стоит нам привести сюда какую-нибудь кучку людей, как они в один месяц истребят эту редкую и любопытную породу животных и вырубят эти ароматные леса, вместо того, чтобы сохранить их. Разве же ты не знаешь, что человек — зловреднейшее из всех животных? Нет, нет, оставим в покое зверей и сохраним для себя одних открытие этого драгоценнейшего острова.

— Однако, — возразил я, — хоть нас здесь только двое, но я не вижу, чтобы мы с особым уважением относились к свободе этих животных. Право, не знаю, приятно ли им нас носить, и признайтесь, что вы мысленно приспосабливаете их к перевозке драгоценностей, которые надеетесь найти.

— Никогда на свете, — ответил Назиас. — Богатства, которые я хочу открыть, останутся там, где они лежат до тех пор, пока я не приму необходимых мер, чтобы воспользоваться ими. Весь этот остров со всем, что таится в его недрах, принадлежит мне; никто не будет эксплуатировать его, кроме моих рабов, и если мне их понадобится много, то я и достану много.

При всяких иных обстоятельствах я разбил бы антисоциальные и античеловеческие теории моего дядюшки, но мой мегалозом замахал своими крыльями, и я поторопился сесть на него верхом; мы сделали таким образом несколько перелетов и опустились у края турмалинового оврага, как я и предполагал. Тут наши мегалозомы оказали нам большую услугу, так как без них нам никогда не удалось бы спуститься по этой отвесной стене гигантских кристаллов.

Едва спустились мы вниз (не без головокружения, по крайней мере, у меня), как увидали широкий могучий поток, бежавший через великолепнейший лес, но вместо того, чтобы переплыть его, мегалозомы сели на деревья вышиною в пятьсот метров и стали жадно сосать их влажные листья. Их фантастический переход с одного дерева на другое сделал наше положение невыносимым, и нам пришлось расстаться с нашими мегалозомами и с большими предосторожностями, медленно спускаясь с ветки на ветку, достигнуть земли.

Там мы увидали цветы и плоды, совершенно не похожие на те, которые мы видели на более возвышенных местах. Вместо ягод розовидных растений, составлявших главным образом нашу пищу в предыдущие дни, мы нашли ягоды породы чертополоха, а вместо яиц (мы не встретили в лесу ни одной птицы) мы нашли личинки бабочек необыкновенной величины и очень тонкого вкуса.

Но нам необходимо было переплыть поток и, к счастью, мы заметили на берегу земноводных черепах от пяти до шести метров длиною; они позволили нам вскарабкаться на них, и после нескольких остановок у островков, испещрявших поток, мы медленно достигли противоположного берега.

— В сущности это добрые, хотя и ленивые создания, — сказал дядюшка, глядя, как они опять погрузились в воду. — Они достойнее, чем люди, они не отказываются от работы и ничего не требуют за свой труд. Чем больше я об этом думаю, тем чаще говорю себе, что когда мне понадобятся услуги людей, я не позволю моим глупым рабам дотронуться до животных.

Мы истратили целый день на путешествие по этой восхитительной своим могуществом лесистой стране. Мы видели здесь лишь деревья с упругими листьями, остролистник, шишконосные и другие различные породы гигантских деревьев. Страшные пресмыкающиеся ползали по сухим веткам, скрывающим от нас почву; но эти животные показались нам безвредными, и мы без всяких препятствий проходили леса.

Чем дальше мы продвигались, тем решительнее и доверчивее становился Назиас, между тем как я чувствовал, что какой-то тайный ужас овладевает мною. Этот неисследованный мир в своей мужественной красоте приобретал все более и более угрожающий вид. Напрасно животные казались равнодушными к виду и поступкам человека. Даже в этом самом равнодушии было столько презрения, что чувство нашей ничтожности и нашего одиночества не покидало меня. Свод деревьев, перед которыми ливанские кедры могли показаться кустарниками, толщина ветвей, длина пресмыкающихся, скользивших по лужайкам и блестевших в холодной тени подобно зеленовато-серебристым ручейкам, могучие формы игл более низких растений, отсутствие птиц и четвероногих, молчаливый полет гигантских бабочек, влажная атмосфера, матовый свет, скупо падавший на землю, большие болота стоячей воды, откуда чудовищные лягушки пялили на нас свои глупые стеклянные глаза, все это, казалось, говорило нам: «Что делаете вы здесь, в этих местах, где человек есть ничто и где ничто не создано для него?»