Лора. Путешествие в кристалл

Наконец вечером мы очутились в открытом месте, и свет северного сияния, становившийся все интенсивнее, позволил нам увидеть большое озеро, отделявшее нас от горы. Это совершенно разрушало все предположения моего дядюшки относительно существования значительного углубления и подтверждало мое мнение.

В первый раз я увидал Назиаса расстроенным, и так как он молчал, то я осмелился указать ему на этот факт. Как мог он не предвидеть, что глубокое углубление, в какой бы части света оно ни существовало, непременно должно быть наполнено водой от дождя или таяния снега? Я позволил себе даже высказать некоторые насмешки, от которых не мог воздержаться.

Это затронуло его за живое, и мне сдается, что одну минуту ему пришла мысль раз навсегда покончить с моими сомнениями, так как он был настолько уже раздражен и утомлен ими, насколько я его авторитетом; но он успокоился, излив на меня целый поток грубых ругательств, которых я далеко не ожидал со стороны такого сдержанного человека.

— Ну, — сказал он, — на этот раз мы оба неправы, поэтому я и прощаю тебя. Я ослабел на минуту и наказан порывом гнева, который грозит уменьшить мои умственные и физические силы. Человек может жить только верой. Верь безусловно, или ты погиб.

И он дал мне взглянуть на бриллиант. В нем тотчас же отразилась пурпуровая вершина горы, и в этом прозрачном озере, окружающем ее основание, я увидал твердую почву, по которой с уверенностью шла Лора и манила меня следовать за ней. Это видение произвело на меня обычный эффект: оно переселило меня в чудный край невозможного или, вернее, оно рассеяло, как обманчивое облако, это слово невозможное, начертанное на пороге всех открытий.

— Пойдемте! — сказал я моему дядюшке. — Зачем нам останавливаться? Разве ночь царит в этих избранных странах? Разве наши силы, удесятеренные действием электричества, истекающего здесь отовсюду, имеют потребность в шестичасовом отдыхе? Пойдемте вперед, пойдемте не останавливаясь. Теперь я знаю, куда мы идем. Лора ждет нас на опаловом озере. Поторопимся же присоединиться к ней.

Мы шли всю ночь, которая к тому же была очень коротка, так как я предполагаю, что мы находились под 89-ю градусами северной широты, и мы подвигались к тому времени, когда в течение шести месяцев солнце стоит над горизонтом.

При восходе солнца ужасное и чудное зрелище поразило наши взоры. Не было ни тумана, ни скал, нагороженных у основания горы, и мы превосходно различали крутую форму бездны. Бездна эта была наполнена водой, но чего мы не видели раньше, так это кругообразного водопада, выходившего из такого же кругообразного грота и падавшего в озеро с высоты 1.200 или 1.500 сот метров. Это чудо природы привело меня в экстаз, но сильно рассердило Назиаса.

— Без сомнения, — сказал он, — это очень красивое зрелище и оно не имеет ничего себе подобного в действительном мире, но я охотно обошелся бы и без него. Мы пришли слишком поздно. Какой-нибудь непредвиденный переворот открыл дорогу воде к отверстию этой бездны.

— Так, значит, вы льстите себя надеждой, — иронически сказал я, — найти подземный ход, удобный туннель от одного полюса к другому? Вы, без сомнения, видели это на картонных глобусах, через которые пропущена проволока, и вам, быть может, приснилось, что земной шар вертится на огромном железном стержне. Мне также снилось это, когда я был шестилетним мальчиком, но теперь вы мне позволите усомниться в этом и находить очень естественным, что широкое горное пространство имеет свое кругообразное отверстие в самом глубоком месте. Если мы миновали вчера твердую террасу, то это потому, что она предохраняется от постоянного наводнения тем самым потоком, который мы переплыли на спинах черепах, и этот поток углубляется где-нибудь в почву и затем течет по невидимым кавернам, находящимся у нас под ногами.

— Вот превосходное объяснение! — презрительным тоном сказал Назиас, бросая на меня дикие взгляды. — Значит, ты плохо смотрел в бриллиант, или ты мне солгал. Ты не видал Лоры, ходившей по этим обманчивым водам, ты никогда ничего осмысленного не видал, и ты посмеялся надо мною. О, если это так, то клянусь, горе тебе, ленивый ученик, горе тебе, непокорный и неудобный спутник!

— Подождите, — с твердостью сказал я ему, — не торопитесь избавиться от меня и послать меня присоединиться к экипажу «Тантала» и к нашим эскимосам, управлявшим лодками. Быть может, есть еще средство согласовать все наши гипотезы. Ведь вы обладаете тонким слухом? Думаете ли вы, что на этом расстоянии, на котором мы находимся от этого колоссального водопада, вы можете услышать его журчание?

— Да, несомненно! — воскликнул дядюшка, бросаясь в мои объятия. — Я услыхал бы могучий шум этих падающих вод, а я ровно ничего не слышу. Этот водопад замерз.

— Или окаменел, дорогой дядюшка!

— У тебя ужасно глупая манера шутить, — сказал он мне, — но, в сущности, ты судишь довольно верно. Этот кругообразный поток может быть ужасным извержением охладевшей лавы, и надо лишь в этом убедиться. Пойдем!

Тогда мы вступили в область осколков. Это были в большом количестве остатки пористой лавы, похожие на те, которые находят в Оверне и которые покрывают собой такое пространство между Волвиком и Понтибо, по словам моего дядюшки Тунгстениуса. Я вспомнил его описание, которое тогда казалось мне грандиозным, а теперь уже жалким в сравнении с этим огромным вулканическим извержением, которое расстилалось передо мною необозримой пеленой н, казалось, остыло в самый горячий момент своей деятельности. Это было подобно морю, волны которого превратились в каменные валы или в бесчисленные менхиры[1]. Весь этот океан обнаженных скал был неопределенного мрачного цвета, и сероватый мох, прикрывавший его местами, можно было принять за остаток пепельного дождя, который ветер позабыл смести. День этот был очень мучителен; нам нечего было ни есть, ни пить. Я не могу понять, как наши силы не покинули нас.

Наконец мы достигли границ этого царства смерти; но то, что мы приняли издалека за индийскую смоковницу или за гигантские кустарники, оказалось растительностью огромных известковых камней самых разнообразнейших форм. Озеро расстилалось у наших ног, водопад катился со всех сторон вокруг нас, и его обширные волны были лишь восхитительными переливами матово-белого и прозрачно-опалового цветов. Но как туда спуститься? Резной карниз поднимался со всех сторон на ужасающую высоту, а мы были истощены усталостью, голодом и жаждой. В одной из расщелин я заметил жилку плодородной земли, из которой выбивались корни розового астрагала. Корни эти оказались для нас неожиданным благодеянием Провидения. Поев их и заметив, как они длинны и упруги, я стал разыскивать их и скоро нашел корни в несколько метров длиною. Я набрал их огромное количество, и дядюшка, в восторге от моей идеи, помог мне свить из них веревку в двадцать пять саженей. Когда мы испробовали ее, спустив на ней порядочный кусок лавы, мы увидали, что она настолько коротка, что не может достигнуть до половины первого уступа стеклянного водопада. Нам пришлось провести здесь ночь, чтобы поусердствовать половиной следующего дня на удлинение этой импровизированной лестницы. Дядюшка должен был покориться обстоятельствам, и я приготовил себе постель из горного льна в очень удобном выступе скалы. Назиас назвал меня сибаритом.

— Да, я сибаритничаю, — ответил я ему, — потому что мне кажется, что мы приближаемся к самой страшной опасности. Я не плохой ходок на голодный желудок, как вы могли убедиться; но сегодня у меня мало силы в руках и, несмотря на все кувырканья моего детства, в данную минуту я считаю себя очень плохим акробатом. А между тем ничто не может поколебать моего решения спуститься в эту бездну. Следовательно, мне необходимо все мужество, на какое я способен, и к тому же я должен выкупаться в порту, и если мне суждено проспать здесь мою последнюю ночь, то я желаю проспать ее в мое удовольствие. Советую вам, дорогой дядюшка, поступить точно так же.

Едва только я лег, — я не смею сказать уснул, ибо никогда не чувствовал себя более бодрствующим, Вальтер сел подле меня, и это не возбудило во мне никакого удивления.

— Твое предприятие бессмысленно, — сказал он мне, — ты переломаешь себе кости и не найдешь ничего интересного в этих странных местах. Это, несомненно, замечательный пример вулканических извержений, но все эти материи минералов этого охлажденного очага подверглись такому превращению, что тебе невозможно будет определить его породу. К тому же, каким образом ты доставишь нам образцы, которые мы могли бы подвергнуть анализу, если ты не знаешь, как вернешься ты сам?

— Ты говоришь хорошо, — ответил я ему, — но если ты сам мог прийти сюда и разыскать меня, то у тебя есть средства передвижения, которыми ты не откажешься поделиться со мною.

— Мне не стоило большого труда подняться по лестнице твоей комнаты, — сказал Вальтер, улыбаясь, — и если бы ты захотел сделать над собой усилие, то ты понял бы, что только твой ум присутствует на арктическом полюсе, между тем как тело сидит у стола и твоя рука пишет глупости, на которые мне забавно отвечать тебе.

— Ты смеешься надо мной, Вальтер, — вскричал я, — или же твой ум безумно стремится к нашему дому и к нашим привычкам в Фишгаузене; разве же ты не видишь короны северного сияния, вершины огромной горы и белого стеклянного моря, окружающего ее?

— Я вижу только, — ответил он, — колпак твоей лампы да твою пирамидальную чернильницу с фаянсовой крышкой. Ну, полно, проснись и послушай звуки рояля, под аккомпанемент которого Лора поет романс своему отцу, между тем как он преспокойно покуривает трубочку у окна в зале.

Я стремительно вскочил. Вальтер исчез, опаловое море сверкало у моих ног, и северное сияние образовывало надо мною громаднейшую радужную дугу. Назиас, сидя на некотором расстоянии, действительно покуривал свою трубочку, и я отчетливо услышал голос Лоры и звуки рояля. Эта смесь сна и бодрствования промучила меня часть ночи. Голос Лоры, столь приятный в моем воспоминании, в эту минуту доносился до меня с возмутительною реальностью; Лора совсем не умела петь, она слегка пришепетывала, что делало ее пение комическим. Только в кристалле она освобождалась от этого недостатка. Выведенный из терпения, я высунулся в окно моей комнаты и крикнул ей через сад, чтоб она не коверкала романса Саул. Она не обратила на это ровно никакого внимания, и я, чтобы не слышать, бросился на кровать, заткнул себе уши и заснул.

Когда я проснулся уже поздним утром, я увидал, что Назиас не тратил попусту времени, и что наша веревка из корней достигла надлежащей длины. Я помог ему крепко укрепить ее и хотел первый сделать опыт. Я спускался беспрепятственно, помогая себе ногами. Таким образом я достиг маленькой платформы, до которой веревка не вполне доходила; мне пришлось потянуть ее к себе, чтобы привязать снова. Склонясь над краем лавы, я увидал подо мною кучу белого, как снег, пепла и, недолго думая, я прыгнул в нее. Пепел этот был до такой степени легок, что я весь исчез в нем, но, встряхнувшись, я вышел из него здравым и невредимым и крикнул дядюшке, чтоб он поступал так же, как я.

Оп спустился с тем же успехом, и мы поторопились отрезать добрый конец веревки, чтобы унести его с собою и сесть в случае необходимости, так как нам предстояло целых восемь или десять часов пути по этому стеклянному озеру, и мы не замечали на нем, как можно себе представить, ни малейшего следа растительности.

Скоро солнце стало так пригревать эту блестящую поверхность, что блеск ее делался невыносимым для наших глаз, а жар для наших ног; но нечего было и думать возвращаться назад; мы были уже на половине пути и продолжали подвигаться вперед с таким стоицизмом, на который я никогда не считал себя способным. Отблеск кругообразного водопада был так ярок, что нам казалось, что он исходит из центра солнца. К счастию, порыв ветра оторвал от центральной вершины снежную лавину, и она докатилась до нас. Прежде чем наш путь сделался невозможным, мы, при помощи этой лавины, достигли почти до основания горы.

Там ожидал нас удивительный сюрприз или, вернее, мы потерпели горькое разочарование. Уже давно нам казалось, что мы идем по вулканической коре, под которой находится пустое пространство. Теперь же мы увидали, что кора эта резко обрывается на огромном расстоянии от вершины и от подпочвы, и что мы идем по своду, который становится все тоньше и тоньше, так что нам невозможно двигаться вперед без того, чтоб она не треснула, как фаянсовая тарелка. Назиас в нетерпении уже раз шесть ломал ее и едва не свалился в бездну. Мне удалось сдержать его и посоветоваться с ним. Было совершенно бесполезно стремиться к основанию горы, так как в ней не было входа ни в какой грот и, по-видимому, она никогда и не служила проводником вулкана. Рассматривая ее на возможно ближайшем расстоянии, мы пришли к убеждению, что эта вершина, оканчивающаяся зубчатыми ледниками, есть не что иное, как одноцветная бледно-зеленая глыба, с сильным блеском, но совершенно однородная от вершины до основания.

Мы съели конец веревки, и я предложил дядюшке отдохнуть несколько часов. Как только ночь освежит несколько наше стеклянное опаловое озеро, мы снова перейдем его, отыщем нашу веревку из корней, вернемся сюда, прежде чем наступит жара, если это возможно, и попытаемся спуститься в глубину невидимой бездны, находящейся под нашими ногами. Это рассудительное предложение не было принято пылким Назиасом.

— Если б мне пришлось даже погибнуть здесь, — ответил он, — я все-таки хочу видеть то, что находится между нами и этой проклятой вершиной.

И, бросившись на хрупкий лед, он стал в бешенстве разбивать его ногами, поднимая самые крупные осколки, которые он только мог удержать, и изо всей силы бросая их вперед, чтобы насколько можно увеличить поверхность.

Видя, что мы погибли, я думал лишь о том, как бы ускорить минуту нашего крушения. Я присоединился к безумной работе моего дядюшки и, откалывая валы стеклянного озера, я отколол порядочную глыбу, которая скатилась в пропасть с треском разбитых стекол и, наконец, дала нам возможность увидать глубину.

Что за странное и грандиозное зрелище представилось тогда нашим взорам! Под стеклянной корою открывался целый океан колоссальных сталагмитов, фиолетовых, розовых, голубых, зеленых, белых и прозрачных, как аметист, как рубин, как сапфир, как бриллиант. Огромное северное углубление, о котором мечтал мой дядюшка, оказалось действительно драгоценным камнем из сверкающих кристаллов, и этот драгоценный камень простирался под землей на необозримое пространство!

— Это еще пустяк! — сказал Назиас с невозмутимым хладнокровием. — Мы видим здесь только уголок сокровища, край колоссального подземного экрана. Я намерен проникнуть в центр его и завладеть всем тем, что он скрывает от темного человеческого ума, всем тем, что он утаивает от их напрасных и неуверенных исследований.

— Что же вы будете со всем этим делать? — спросил я его с таким же хладнокровием, так как мы дошли до того пароксизма умственного возбуждения, которое в него вселяло спокойствие удовлетворенного тщеславия, а в меня полнейшее философское бескорыстие. — Я не знаю, представляют ли для людей действительную ценность сокровища, которые мы видим, но я предполагаю, что это действительно мины драгоценных кристаллов величиною с египетские обелиски, как вы это предсказывали; к чему же могут они послужить нам в этой пустынной стране, из которой, несомненно, мы никогда не в состоянии будем выбраться?

— Мы дошли до этого места, следовательно, мы можем и выйти отсюда, — сказал Назиас со смехом. — Что же тебя затрудняет? Разве на острове мало лесу, чтобы сколотить новые лодки?

— Но ведь ни вы, ни я, мы не умеем сколотить никакой лодки и не умеем управлять ею. Значит, вы знаете, где мы можем найти наших эскимосов? Ну, скажите, что вы сделали с этими бедными людьми?

— То же самое, что я сделал с экипажем «Тантала» и что намерен сделать с тобою! — воскликнул Назиас, заливаясь конвульсивным смехом.

И, совершенно обезумев, он бросился к краю бездны, громко вскрикнул и исчез в глубине, увлекая за собою тонкие края стеклянного озера.

Я несколько минут прислушивался к звукам обвала. Шум падения кристаллов и Назиаса не долетел до моего слуха. Я звал его, я не верил в действительность моих чувств. Мой голос терялся в ужасном великолепии пустыни. Я остался один на свете!

Я стоял в оцепенении. Мне казалось, что мои ноги прикованы к почве, что мои члены онемели, что я сам превратился в кристалл.

— Что ты здесь делаешь? — сказала мне Лора, прикладывая руку к моему лбу. — Неужели ты уснул стоя? Как мог ты поверить лжи этого Назиаса? Он никогда не был моим отцом. Это сумасшедший, погибший по воле рока. Богу угодно было, чтобы он исчез навсегда, так как его тяжелое влияние парализовало мое, и с тех пор как ты с ним, я едва могу, и то очень редко, заставить тебя понять меня. Ну, пойдем, и не заботься более о пище и жилье; со мной ты не узнаешь более этой пошлой помехи умственной жизни. Ты стремишься проникнуть в этот маленький жеод, который зовется землею? Это совершенно бесполезно, и это такой пустяк! Но если это тебя занимает, то могу тебя туда проводить, так как тобою руководит любопытство артиста, фантазия поэта, а не какая-нибудь преступная цель. Я знаю дорогу к этим подземным сокровищам, и нет необходимости ломать себе шею, чтобы взглянуть на них вблизи.

— Нет, Лора, — вскричал я, — это не фантазия поэта и не любопытство артиста привели меня сюда! Это твой голос звал меня, это твой взгляд манил меня, это моя любовь к тебе…

— Я знаю, — сказала она, — ты хотел добиться моей руки, повинуясь этому Назиасу, жалкому самозванцу и низкому колдуну; но мой настоящий отец, без сомнения, согласится отдать тебе мою руку, когда узнает, что я тебя люблю. Ты совершил большое путешествие и пережил много опасностей, мой бедный Алексис, отыскивая счастье, которое ждало тебя дома. Хочешь, мы сейчас же вернемся домой?

— Да, сейчас же! — вскричал я.

— Не рассмотрев внутренности жеода? Не проникнув в мир колоссальных драгоценных каменьев, освещенных вечным сиянием электрического света? Не достигнув вершины этой лучезарной горы, которая выше, чем Гималаи? Не убедившись, что на северном полюсе царит тропический жар, а в центре земного шара приятная свежесть? А между тем было бы очень интересно констатировать все эти факты и очень достославно утверждать все это нашему дядюшке Тунгстениусу и всем ученым Европы!

Мне показалось, что Лора насмехается надо мной, но мне не хотелось спорить.

— Я верю в существование всех этих чудес, — ответил я, — но в ту минуту, как их можно было бы констатировать, я отказываюсь от этого, если ты желаешь, и если в силу этой жертвы я могу хоть на один час раньше получить согласие твоего отца на мое счастье.

— Это хорошо, — произнесла Лора, протягивая мне свои прелестные ручки. — Я вижу, что, несмотря на твое безумие, ты любишь меня больше всего на свете, и я должна простить тебе все. Пойдем.

Она подошла к бездне, где погиб Назиас, и, сказав мне: «Держись за перила», стала спускаться, как будто под ее ногами образовалась лестница. Я следовал за нею, держась за воображаемые перила, это предохранило меня от головокружения, и мы таким образом спустились во внутренность земли.

Приблизительно через час Лора, запретившая мне говорить, заставила меня сесть на последнюю ступеньку.

— Передохни немножко, — сказала она, — ты устал, а тебе придется еще проходить через сад.

О каком это саде говорила она? Я не мог себе этого представить; мои глаза, ослепленные сиянием бездны, ничего не различали. Через несколько минут переутомление сгладилось, и я увидел, что мы действительно находились в фантастическом саду, где кристаллизация и стекловидность минералов переливались в капризном великолепии. Здесь вулканическое действие произвело растительные отверстия, которые казались покрытыми цветами и плодами драгоценных каменьев, формы которых смутно напоминали собою нашу земную растительность. Местами драгоценные каменья, кристаллизированные огромными массами, были похожи на настоящие скалы, вершины которых украшены дворцами, храмами, киосками, алтарями, монументами всех форм и всяких размеров. Местами бриллиант в несколько квадратных метров, отполированный трением других исчезнувших камней, сверкал, выставляясь из земли, как ясная вода с пурпуровым солнечным отблеском. Все это было сверхъестественно, грандиозно, но инертно и немо, и достаточно было нескольких минут, чтобы удовлетворить мое любопытство.

— Дорогая Лора, — сказал я моей спутнице, — ты обещала отвести меня домой, а ты показываешь мне зрелище, от которого я отказался бы без всякого сожаления.

— Если бы я лишила тебя его, — возразила Лора, — то не упрекнул ли бы ты меня за это со временем? Ну, посмотри же хорошенько в последний раз на этот кристальный мир, который ты хотел завоевать, и скажи мне, кажется ли он тебе достойным всего того, что ты сделал для того, чтобы обладать им?

— Этот мир приятен для взгляда, — ответил я, — и он подтвердил мне идею о том, что все есть праздник, волшебство и богатство в природе, как под ногами человека, так и над его головой. Мне никогда не придется сказать, подобно Вальтеру, что форма и цвет ничего не значат, и что прекрасное есть не более как тщетное слово; но я вырос в полях, Лора, я чувствую, что воздух и солнце суть прелести жизни, и что мозг атрофируется в подземелье, как бы колоссально и великолепно оно ни было. Следовательно, я готов отдать все окружающие нас чудеса за один утренний луч и пение малиновки, или только за стрекотанье кузнечика в нашем саду в Фишгаузене.

— Пусть будет так, как ты желаешь, — сказала Лора, — но послушай, дорогой мой Алексис, покидая вместе с тобой кристальный мир, я чувствую, что теряю мой престиж. Ты видел меня в нем всегда высокой, красивой, красноречивой, почти феей. В действительности ты найдешь меня такою, какая я есть: маленькая, простая, малообразованная, немножко буржуазная и коверкающая романс Саул. Вне кристалла ты чувствуешь ко мне только дружбу, потому что ты знаешь, что я хорошая сиделка, терпеливо выслушивающая твои галлюцинации и искренно преданная тебе. Достаточно ли этого для того, чтобы сделать тебя счастливым, и нужно ли порвать мою помолвку с Вальтером, который хоть и не влюблен в меня, но берет меня такую, какая я есть, и ищет во мне лишь женщины, к которой он будет покровительственно относиться? Подумай о разнице и ответственности роли, которую мне приписывает твой энтузиазм. Сквозь твою волшебную призму я лучше, чем на самом деле, а в твоих реальных глазах я хуже. Ты делаешь из меня ангела света, духа чистоты, а я не более как добрая маленькая девушка без всяких претензий. Обдумай: ведь я буду очень несчастна, если мне всегда придется с тобою из эмпиреи спускаться в кухню. Нет ли возможной границы между этими двумя крайностями?

— Лора, — ответил я, — ты говоришь умно и чистосердечно, и я чувствую, что ты стоишь на той границе между небом идеальной любви и уважением действительной жизни, которая составляет добродетель и повседневную преданность. Я был безумец, желая зондировать твою милую, великодушную индивидуальность, твое честное, любящее и чистое «я». Прости меня. Я был болен, я записал мой бред и относился к нему серьезно. В сущности, я, быть может, не вполне был дураком, так как среди моих самых фантастических экскурсий я всегда чувствовал, что ты подле меня. Откажи Вальтеру, я хочу этого, так как я знаю, что, уважая тебя, он не ценит тебя по достоинству. Ты заслуживаешь, чтобы тебя обожали, и я надеюсь привыкнуть видеть тебя одновременно в волшебной призме и в реальной жизни так, чтобы одно не заставляло побледнеть другое.

Говоря таким образом, я встал, и видение подземного мира рассеялось. Передо мной в открытую дверь павильона, в котором я жил в Фишгаузене, виднелся прекрасный ботанический сад, залитый июньским солнцем, малиновка пела на кусте сирени-грандифлоры, и любимый снегирь моей кузины сидел у меня на плече.

Прежде чем переступить за дверь павильона, я с удивлением и испугом оглянулся назад. Я увидал, как бездна наполняется мраком. Электрический свет угасал. Колоссальные драгоценные каменья бросали уже только красноватые отблески в темноте, и я увидал, что что-то бесформенное и окровавленное, похожее на изуродованное тело Назиаса, пытается собрать свои разбросанные члены и протянуть, чтобы удержать меня, помертвелую руку, отделенную от туловища.

Лора вытерла холодный пот с моего лба своим надушенным платочком; это вернуло меня к жизни и дало мне силы следовать за нею.

Проходя через сад, я чувствовал себя таким сильным и бодрым, как будто я и не совершал путешествия в восемь или десять тысяч льё накануне. Лора ввела меня в гостиную дядюшки Тунгстениуса, где меня принял с распростертыми объятиями добрый толстяк с самой добродушнейшей физиономией.

— Обними же моего отца, — сказала мне Лора, — и проси у него моей руки.

— Твоего отца! — вскричал я вне себя. — Так это-то и есть настоящий Назиас?

— Назиас? — со смехом произнес толстяк. — Что это — комплимент или метафора? Я не ученый, предупреждаю тебя, дорогой мой племянник, но человек безобидный. Я честно вел торговлю часами, драгоценностями и золотыми изделиями. Я нажил достаточно для того, чтобы устроить мою дочь и соединить ее с человеком, которого она любит. Я хочу поселиться в деревенском доме, где вы вместе воспитывались и куда вы будете приезжать ко мне так часто, как только можете и, надеюсь, ежегодно будете проводить со мной все вакации. Полюби меня немножко, горячо люби мою дочь и называй меня папа Христофор, так как это мое единственное и настоящее имя. Оно менее звучно, чем Назиас, быть может, но я не скрою, что оно нравится мне больше, сам не знаю почему.

Я сжал в моих объятиях этого превосходного человека, который соглашался иметь зятем меня, молодого, бедного, еще без положения, и в порыве благодарности мне захотелось подарить ему бриллиант величиною с два моих кулака; покидая бездну, я машинально оторвал от скалы эту драгоценность и положил ее в карман. Бриллиант этот, совершенно незначительный по сравнению с колоссальными драгоценностями бездны, в мире, где мы живем, представлял собою бесподобный по форме и качеству образец. Я был так растроган, что не мог говорить, но я вытащил из своего кармана это сокровище и вложил его в руки моего дядюшки, пожимая их, чтобы дать ему понять, что я готов поделиться с ним всем, что имею.

— Что это такое? — произнес он.

И когда он открыл руки, я, краснея со стыда, увидал, что это шар граненого кристалла, вделанный, как орнамент, в конце перил лестницы моего павильона.

— Не считайте его за сумасшедшего, папа, — сказала Лора отцу. — Это символическое и торжественное отречение от некоторых фантазий, которыми он хочет пожертвовать мне.

Говоря это, великодушная Лора взяла кристалл и разбила его на тысячи кусков о наружную стену. Я взглянул на нее и увидал, что она всматривается в меня с тревогой.

— Лора! — вскричал я, прижимая ее к моему сердцу. — Мрачное очарование разрушено; между нами нет более кристалла, и начинается истинное очарование. Я нахожу тебя прекраснее, чем видел тебя когда-либо в мечтах, и я чувствую, что отныне люблю тебя всем моим существом.

Скоро дядюшка Тунгстениус и Вальтер пришли поздравить меня с выбором Лоры, который она сделала в мою пользу в ту минуту, как ей предстояло выбрать другого.

Я узнал от них, что накануне мое огорчение побудило мою кузину объясниться, и что она с первых же слов сказала своему отцу, что предпочитает меня. Едва только добряк Христофор приехал к нам (я действительно встретил его в минералогической галерее, и мое воображение представило мне его персиянином), как ему уже стали известны наши сердечные тайны. Не зная, что происходит между ним и Лорой, я в сильном огорчении ушел к себе в комнату, где напрасно старался успокоиться, читая попеременно то сказку из «Тысячи и одной ночи», то путешествие Кана к полярным морям, и под впечатлением сумбура в голове писал несколько часов подряд. Утром Вальтер и Лора, встревоженные тем видом, с каким я их оставил, и светом, еще горевшим в моей комнате, поочередно и вместе приходили звать меня и взглянуть на меня в стеклянную дверь; наконец, они решились выбить ее в ту самую минуту, когда я услыхал падение Назиаса в вулканическую бездну с таким странным и с таким реальным шумом. Вальтер ничуть не ревновал Лору в привязанности ко мне; он оставил меня вдвоем с нею, и ей удалось мягко отрезвить меня от галлюцинации.

Войдя в мою комнату, я действительно нашел на моем бюро целую кучу листков, исписанных во всех направлениях и крайне неразборчиво. Мне удалось собрать их в порядке и, насколько мне позволила память, дополнить и объяснить некоторые пробелы, затем я подарил их моей дорогой жене, которая иногда с удовольствием перечитывает их, извиняя мои прошлые преувеличения в силу того, что я остался верным ее образу и сохранил его ясным и чистым даже в моих мечтах.

Два года тому назад я женился и, не переставая образовывать себя, я научился говорить. Я сделался профессором геологии вместо моего дядюшки Тунгстениуса, заикание которого до такой степени усилилось, что ему пришлось отказаться от аудитории и передать лекции мне. В вакантные месяцы мы с ним и Вальтером отправляемся в деревню к дядюшке Христофору. Там, среди цветов, которые она страстно любит, Лора, сделавшаяся ботанисткой, спрашивает меня иногда, смеясь, подробности о флоре полярного острова; но она больше не воюет со мной за мою любовь к кристаллу, потому что я научился видеть ее в нем такою, как она есть, такою, какою теперь я ее всегда вижу.

* * *

Здесь господин Гарц закрыл свой манускрипт и прибавил от себя:

— Вы спросите меня, быть может, каким образом из профессора геологии я сделался продавцом минералов. На это можно ответить несколькими словами. Герцог, правивший Фишгаузеном, очень любивший науку и покровительствовавший ей, в один прекрасный день пришел к тому убеждению, что самая прекрасная наука состоит в искусстве убивать животных. Его приближенные уверили его в том, что для того, чтобы быть великим принцем, настоящим властелином, необходимо употреблять большую часть своих доходов на развитие охотничьего спорта. С тех пор геология, сравнительная анатомия, физика, химия были отодвинуты на задний план, и бедные ученые стали получать такое жалкое жалованье и такое неободряющее ободрение, что мы лишены были возможности содержать наши семьи. Моя дорогая Лора, которой я намерен сейчас представить вас, подарила мне несколько детей, а мой тесть посоветовал мне не дать им умереть с голоду; таким образом, мне пришлось покинуть ученый город Фишгаузен, в котором отныне всюду раздается звук охотничьих рогов и приветственный лай борзых собак. Я переселился сюда и, благодаря доброте папа Христофора, получил основной капитал, при помощи которого я занялся довольно прибыльной коммерцией, не оставляя в то же время дорогих мне изучений и исследований.

Таким образом, вы видите во мне человека, который счастливо отделался от иллюзий, и который уже никогда более не поддастся фантастическим выводам; но я, право, не особенно сожалею о том, что пережил этот горячечный период, где воображение не знает препятствий и где поэтическое чувство подогревает в нас пыл мечтаний и уничтожает ледяной ужас тщетных гипотез…

Я имел удовольствие обедать вместе с божественной Лорой, женой доброго господина Гарца. В ее фигуре не было уже ничего прозрачного: это была рослая матрона, окруженная очень красивыми детьми, составлявшими теперь ее единственное кокетство; но она была очень умна: она хотела образовать себя, чтобы не слишком отличаться от видения ее мужа в кристалле, и когда она говорила, в ее голубых глазах появлялся какой-то сапфировый блеск, в котором было много очарования и даже немножко волшебства.