Статус документа: Окончательная бумажка или отчужденное свидетельство?

«Москва. Завод им. Молотова. Рабочих 1343 чел. Из них отказано в выдаче паспортов 121 чел. и выдано временных удостоверений как сомнительным 95 чел. Там же установлено, что завком оказался засоренным кулаками. Завком переизбран, но и в новый состав пролез лишенец, сын крупного фабриканта, находящегося в ссылке. На этом заводе работало 8 попов истопниками и сторожами. В качестве инженерно-технического персонала работали главным инженером Махов, быв. помещик и офицер лейб-гвардии, полтора года служивший у Колчака. Старшим экономистом Ефременко, быв. офицер, доброволец белой армии, служивший в частях генерала Дроздова.

Харьков. ХПЗ. Цех Т-2 (имеющий важное оборонное значение) засорен чуждыми людьми. Из 117 чел., рассмотренных паспортным пунктом, оказалось кулаков 65, бывших торговцев, офицеров и лишенцев 24 человека, имеющих не менее 2-х судимостей и регистрацию за кражу — 28 человек»[186].

Вновь обнаружили и «примазавшихся к партии» — разоблачены кулаки и их дети, бывшие белогвардейцы, а также сын одного из осужденных по делу Промпартии (экс-владелец чайной и сапожной мастерской с наемной рабочей силой) и др. Обращает на себя внимание, что большинство «примазавшихся» — родственники «классово-чуждых элементов», чаще всего сыновья, которые были призваны к ответу за своих отцов[187].

Тем временем развернулась подготовка к выдаче паспортов и в других крупных городах (Горький, Магнитогорск, Баку, Сталинград). По отработанной схеме все началось с «массовой разъяснительной работы» среди населения; параллельно шел инструктаж мобилизованных начальников паспортных пунктов, секретарей партячеек, комфракций ЖАКТов; осуществлялась мобилизация коммунистов и технических работников для проведения паспортизации. Горком Сталинграда проявил инициативу и выработал «лозунги для ячеек». Еще до начала паспортизации в Магнитогорске были арестованы и высланы 1500 «паразитических элементов»[188].

Составители бодрых сводок с «фронта паспортизации» оперировали общими цифрами. Судьбы конкретных людей не улавливались такой оптикой, да и не интересовали власть. Между тем нарастал поток жалоб на неправомерные отказы в выдаче паспортов. В Информационной сводке Секретариата председателя ЦИКС и ВЦИК[189] сообщается, что в течение февраля и первых 19 дней марта 1933 года Секретариатом было принято 1529 жалоб на невыдачу паспортов. Причем специально оговаривается, что это только те жалобы, которые были сочтены имеющими под собой веские основания. Количество отклоненных жалоб не поддается учету. Далее следует выборочный материал о личном приеме жалоб от граждан Московской области и дается краткое описание 22 жалоб. Приведу некоторые из этих описаний;

«Проживающей с 10-летнего возраста (с 1906 г.) в дер. Исаково гр-ке Клиповой отказали в выдаче паспорта, так как ее мужа выслали. По справке хозяйство бедняцкое состояло в колхозе. В декабре 1932 г. после высылки мужа всю семью исключили по этому же мотиву из колхоза. Семья состоит из Клиповой и ее 4-х детей от 4-х годовалого до 14-ти летнего возраста. Причина высылки мужа никому не известна»[190].

«Гр-ну Звереву Мих. Алекс. 26 лет, работающему пом. бухгалтера на фабрике „Кухня № 3“ при заводе „Серп и Молот“ отказали в выдаче паспорта из-за того, что его отец служитель культа, хотя Зверев с момента поступления в Красную Армию где он пробыл с 1929 по 1931 г. никакой связи с отцом не имеет»[191].

«Гр-ка Никитина Мар. Алекс. 28 лет жалуется на отказ в выдаче паспорта как бывшей лишенке. Была лишена избирательных прав за сдачу в наем помещения, но ВЦИКом была восстановлена в избирательных правах. Муж работает на заводе им. Калинина. Сама работала в 1932 г. в Детдоме, а с сентября мес. на заводе № 22. Имеет 3-х детей, 3, 5, и 7 лет. Живет в Борвихе»[192].

«Гр-ке Немировской Р. Д., прожившей 2 года в Москве и 2 года в Быкове, не дали паспорта также как и ее мужу отказываясь в объяснении ей причин невыдачи. Муж Немировской кустарь одиночка, работающий по починке портфелей, на что имеет бесплатный патент. Сама она в прошлом работница ткацкой фабрики. Имеет 2-х детей»[193].

Как видим, отказ в выдаче паспорта можно было получить по самым разным причинам, не обязательно тем, что приводились в Инструкции. Не случайно Сводка завершается констатацией: «…за последние дни усилилось поступление жалоб…»[194].

Вскоре поток жалоб на невыдачу паспортов стал таким, что потребовал какой-то реакции властей. Сохранилась Докладная записка с грифом «Секретно», датированная 16 марта 1933 года. Она начинается словами: «Практика по выдаче паспортов показывает, что до настоящего времени дело по проведению в жизнь паспортной системы обстоит неблагополучно»[195]. Речь идет о «перегибах правового характера», под которыми понимаются как случаи выдачи паспортов тем, кто не имеет на них права, так и необоснованные отказы (стилистика записки явно восходит к статье Сталина «Головокружение от успехов»[196], в которой говорилось о «перегибах» при раскулачивании).

Причины неудовлетворительного хода кампании автор записки (она подписана редактором-консультантом Игнатьевым) видел прежде всего в нехватке «политически квалифицированного аппарата» паспортных пунктов и отсутствии контроля за действиями этого «аппарата». Если отследить количество безосновательно выданных паспортов трудно, то о количестве отказов без достаточных оснований можно судить по заявлениям и жалобам, число которых, похоже, зашкаливало.

«Причина в искажении инструкции заключается в том, что эта инструкция, апробированная директивными органами, расходится с теми устными установками, которые давались товарищам при посылке их на паспортную работу. Эта последняя установка требовала лишать паспортов всех бывших людей, независимо от того, совершено ли ими какое-либо преступление, являются ли они теперь трудящимися, какого они возраста, старожилы ли Москвы и т. п. Поэтому в районных тройках и на паспортных пунктах систематически вступают между собой в коллизию эти устные установки с инструкцией СНК Союза ССР. Инструкция, например, требует, чтобы трудящимся, не совершившим известных преступлений, поименованных в ней, паспорта выдавались; устная же установка исходит из того, что данный трудящийся сын генерала, или потомственный дворянин, или сын попа, и поэтому паспорта таким гражданам не выдаются. Или инструкция допускает выдачу паспортов даже лишенцам, не совершившим указанных в инструкции преступлений, — старожилам-уроженцам Москвы. Устная же установка, говоря „вообще“ о классовых врагах, относит и восстановленных в избирательных правах к тем категориям, которым паспорт не выдается. Инструкция требует, чтобы паспорт не выдавался лишь отбывшим наказание за ряд указанных в ней преступлений. Практика, на основании устных установок, отказывает в выдаче паспорта за арест в ГПУ — 2–3 суток по валютным делам. Поэтому первое, что требуется сделать в целях избежания перегибов, — это установить, является ли обязательной инструкция СНК Союза ССР и подлежат ли точному применению все ее пункты»[197].

Действительно, расхождения между Инструкцией и реальными практиками особенно заметны по отношению к родственникам лиц, попавших в категорию «врагов». Преследования родственников начались еще до паспортной кампании и усилились в процессе коллективизации. Не случайно с начала 30-х годов официальные издания местных исполкомов оказались заполненными объявлениями типа: «Я, гр. Чвыров В. И., проживающий в г. Любань, Банный, 3, отказываюсь от своего отца гр. Чвырова И. М., проживающего дер. Заполье, Старорусский район»[198] — или «Вал. Як. Петрова объявляет о порыве связи с мужем — служителем культа»[199]. Но даже такого рода публичные отказы от родственников не всегда спасали. К тому же наличием «преступной связи» считалось родство до нескольких поколений. Здесь имеет смысл отметить одну деталь, характерную не только для сталинского, но и для всего советского периода: специфика реализации директив такова, что «на местах» их, как правило, усиливали, а не смягчали, — чем ниже уровень практического исполнения, тем бóльшим рвением отличались исполнители.

Автор Докладной записки предлагал ряд мер, способных, по его мнению, помочь в устранении «недочетов»: создание комиссий по проверке работы паспортных пунктов; рассмотрение этими комиссиями отказов в выдаче паспортов; вменение инстанциям в обязанность «выносить свои решения на основе подлинных дел», с затребованием документов с мест, а не на основании телефонных сообщений; предоставление гражданам возможности давать свои пояснения при рассмотрении их дел и др.[200]

Жалобы — особый жанр взаимоотношений между гражданами и властью в СССР. На них было принято хотя бы формально реагировать. Реакция последовала в виде Циркулярного письма от 3 июня 1933 года, адресованного Центральным исполнительным комитетам РСФСР, УССР, БССР, ЗФСР, Узбекской, Туркменской и Таджикской ССР, в котором отмечались «серьезные перегибы в проведении паспортизации», подтверждался статус Инструкции как главного руководства при выдаче паспортов и указывалось на недопустимость ее нарушения[201]. Трудно сказать, возымело ли это письмо какое-то действие «на местах», но, судя по темпам проведения кампании, никаких существенных изменений в ее характере не предполагалось. Об этом свидетельствует «зачистка» тех, кто все еще скрывался, в частности цыган, организованная паспортными отделами и столами летом 1933 года[202]. К тому же паспортизация набирала обороты. Постановлением Совнаркома СССР № 861 от 28 апреля 1933 года к режимным городам были отнесены Киев, Одесса, Минск, Ростов-на-Дону, Сталинград, Сталинск, Баку, Горький, Сормово, Магнитогорск, Челябинск, Грозный, Севастополь, Сталино, Пермь, Днепропетровск, Свердловск, Владивосток, Хабаровск, Никольско-Уссурийск, Спасск, Благовещенск, Анжеро-Судженск, Прокопьевск, Ленинск, а также населенные пункты в пределах 100-километровой полосы вдоль западной границы СССР.

Начался второй этап паспортизации, наметивший контуры новой советской географии. Страна оказалась разделена на «чистые» (паспортизированные, режимные) и «нечистые» (не затронутые паспортизацией) зоны. Их конфигурация будет меняться, но сам принцип двойственной «санации» останется неизменным. Паспортный режим распространился на все города и поселки городского типа, новостройки, МТС, совхозы и транспортную сеть (особое внимание уделялось созданию режимных зон на железнодорожном транспорте). Под специальный контроль попали пограничные районы, население которых должно было пройти паспортную «зачистку». Вся остальная территория превратилась в «серую» зону, населенную беспаспортными гражданами. Отсутствие паспорта стало не менее существенным показателем, чем его наличие. На практике это означало, что речь идет либо о сельском жителе, либо о человеке, выдворенном из «чистой» зоны. И то и другое прочитывалось как признак социальной, точнее — правовой, неполноценности. «Человек без паспорта всегда подозрительный» — этим положением из «Памятки милиции» руководствовались органы в своей «работе с населением»[203]. Можно сказать, что отсутствие паспорта тоже стало своего рода идентификационным знаком.

Уже через полтора года после начала паспортной кампании, 13 августа 1934 года, НКВД рапортовало об итогах паспортизации[204], хотя правильнее было бы говорить о промежуточных итогах. В первой части отчета описывалась работа по внедрению паспортной системы, во второй — сложности, с которыми столкнулись при этом органы. «Классовый враг оказывал проведению паспортизации активное противодействие. Антисоветская агитация, распространение всяких нелепых слухов, подделка документов (особенно справок сельсоветов), дача взяток, угрозы, избиение работников паспортных пунктов, покушения на работников паспортных пунктов и даже диверсионные акты — все это было пущено в ход классовым врагом»[205].

Всего, если верить отчету, было «охвачено паспортизацией» 27 009 559 человек. Но это далеко не главный итог. Как уже говорилось, основная цель паспортизации заключалась в установлении контроля над населением важнейших городов и районов страны. Контроль предполагает налаженный механизм учета, и именно на этом направлении сотрудников НКВД ждали основные трудности. «…Было выявлено безобразное состояние учета не только рабочих на предприятиях, но также населения городов. Так, например, в Магнитогорске до паспортизации числилось 250 тыс. населения, фактически же в момент паспортизации оказалось всего ок. 75 тыс. На о-ве Сахалин числилось 120 тыс. населения, фактически же оказалось около 60 тыс. и т. д.»[206]. Такое несоответствие объяснялось просто: население в массовом порядке покидало паспортизируемые территории, предупреждая тем самым неминуемые проверки и возможные репрессии. Из того же отчета следует, что в результате паспортизации население Москвы уменьшилось по сравнению с «вероятной численностью» на 578 тысяч человек, Ленинграда — на 300 тысяч. Даже среди тех, кто считал себя чистым перед властью и остался на месте, паспорта получили далеко не все. В Москве в получении паспорта было отказано 102 955 подавшим документы, в Ленинграде — 34 160. И поскольку паспортный режим считался введенным с момента начала паспортизации, не получившие паспортов подпали под действие статьи «Нарушение паспортного режима», незамедлительно внесенной в Уголовный кодекс.

Несмотря на суровые методы наведения порядка, о торжестве паспортного режима говорить не приходилось. Не случайно вместо обычных победных реляций отчет заканчивается констатацией: «Так, уже после паспортизации было обнаружено в режимных местностях 123 953 чел. (принятых на предприятия. — А. Б.) без паспортов, причем хозяйственники ссылаются на производственные задания и настаивают на выдаче им паспортов»[207]. Разумеется, полный контроль над соблюдением паспортного режима в принципе невозможен, не обеспечили его и предпринимавшиеся впоследствии меры: периодические облавы, обмены паспортов, введение фотографий, спецчернил и т. п. Но, так или иначе, паспортная система была введена и на десятилетия определила особенности советского образа жизни.

* * *

В течение пятнадцати лет новая власть пыталась обойтись без паспортной системы, провозгласив курс на построение свободного общества. Ничего не получилось. Точнее, в результате этого строительства общество оказалось на грани коллапса. Попытки объяснить причины неудач, естественно, обернулись поиском и обнаружением «врагов». Справиться с затаившимся повсюду «врагом» (то есть со своим народом) без жесткой системы учета и контроля было невозможно. Пришлось признать поражение и вернуть паспортную систему (разумеется, на уровне официальной риторики речь шла об установлении социалистической законности).

Впервые в советской истории выведение страны из кризиса такого масштаба опиралось преимущественно на административно-бюрократические и дискурсивные стратегии. По сути дела был проведен грандиозный эксперимент в сфере управления, благодаря которому власти удалось решить главную из стоявших перед ней задач — предотвратить катастрофу в крупнейших городах и взять под контроль ситуацию. Риторика выявления затаившихся врагов (на которых была возложена вся ответственность за разруху) позволила не только перенаправить на них накопившиеся в обществе агрессию и недовольство, но и легитимировать паспортизацию, привлечь сторонников, руками которых она и была проведена. Манипуляции с различными категориями населения приобрели необходимое обоснование.

Режим недоверия всех ко всем определял не только общую атмосферу кампании, но и конкретные процедуры: выдачу справок, «чистки» аппарата на различных уровнях и т. д. Можно сказать, что паспорту как воплощению идеи недоверия к человеку и к предоставляемым им сведениям был создан соответствующий контекст.

Категоризация населения (деление на «чистых» и «нечистых») сопровождалась выделением пространства, требовавшего немедленной нормализации, и вытеснением за его пределы того, что не соответствует норме. В результате не только люди, но и сама территория СССР оказалась поделенной на две части: паспортизованную, находящуюся под особым контролем (крупнейшие города), и непаспортизованную — менее значимую, но тоже контролируемую.

Технология надзора в каждой из этих частей имела свою специфику. В «прозрачной» (паспортизованной) зоне контроль достигался за счет ее тотальной «просматриваемости»: правила прописки были таковы, что человек мог исчезнуть из поля зрения власти не более чем на 24 часа. Парадокс человека с паспортом заключался в том, что формально этот документ давал некоторую степень свободы, но на практике обладавший им попадал под более жесткий контроль, чем тот, у кого паспорта не было.

Не осталась без присмотра и «серая» зона. Своеобразной формой контроля здесь стало само отсутствие паспортов, ибо оно существенно ограничивало свободу «неблагонадежных» и тем самым позволяло надзирать за ними.

Контроль над населением страны в целом осуществлялся путем сочетания «проявленности» для власти тех граждан, сведения о которых фиксировались в паспорте, и вытеснения остальных в «серые» зоны, непрозрачность которых оказывалась одной из форм контроля.

В результате принципиально изменились смыслы, которыми наделялся сам паспорт. Из символа несвободы он превратился в привилегию ограниченного числа лиц, что привело к резкому повышению его статуса. Если учесть, что к паспорту оказались привязаны место жительства владельца, трудоустройство, возможность передвигаться и в конечном счете социальная полноценность, то становится понятным особое отношение к этому документу в советскую эпоху. Гипертрофированный статус советского паспорта явился следствием специфических тоталитарных практик: его утрата означала новый круг проверок, подделка влекла уголовное преследование, отсутствие делало невозможным совершение самых элементарных действий (от получения писем до покупки некоторых товаров). Паспорт стал своего рода двойником человека, значившим для власти любого уровня больше, чем сам человек. Не случайно в советское время популярностью пользовалось ироническое выражение, известное еще Владимиру Далю: «Всякий порядочный русский человек состоит из трех частей: души, тела и паспорта»[208].

Елена Васильева

Социальные эффекты фальсификации документов:

анализ современных российских практик

Современное понятие «документ» настолько широко, что оно практически никак не специфицирует объект, по отношению к которому применяется. Документами сегодня называют любые носители информации: материальные и нематериальные (электронные), текстовые и нетекстовые, созданные в качестве документов намеренно (как юридически закрепленные договоры) или оказавшиеся таковыми в силу обстоятельств (скажем, личные письма, ставшие предметом социологического исследования).

Однако раньше — до того, как произошла пролиферация, — понятие «документ» имело более узкое и отчетливое значение, зафиксированное в том числе в словарных определениях. Так, Дэвид Леви ссылается на American Heritage Dictionary, где документы определены как «рукописные или печатные бумаги, которые содержат подлинную, официальную или юридически закрепленную форму чего-либо и могут быть использованы для предоставления убедительного свидетельства или информации»[209]. Большая Советская энциклопедия предлагает такое определение «документа» в «узком смысле»: «деловая бумага, подтверждающая какой-либо факт или право на что-то… В праве под документом часто понимают письменный акт, составленный в предусмотренной законом форме и удостоверяющий факты юридического значения (рождение лица, получение образования, трудовой стаж). В исторической науке документом обычно называется письменное свидетельство о чем-либо, чаще всего принадлежащее государственному аппарату или общественным организациям»[210].

Из процитированных дефиниций следует, что документы есть носители не любой, но прежде всего значимой и достоверной информации, предоставление которой и является их главной функцией. Данная статья опирается именно на такое понимание документов. Подчеркнем, что только в его рамках возможна и уместна постановка интересующей нас проблемы — проблемы фальсификации документов.

Различение «подлинного» и «сфальсифицированного» требует выделения критерия подлинности. В случае с документами эта задача далеко не так проста, как может показаться. Например, в ходе социологического исследования, на которое мы будем ссылаться далее, обнаружилось, что в обыденных представлениях россиян купленные за деньги документы (водительские удостоверения, медицинские справки, дипломы) являются «настоящими», легитимными. Сфальсифицированными были однозначно признаны лишь те документы, которые изготовлены кустарно («на ксероксе») и могут быть легко опознаны правоохранительными органами как «липовые», что немедленно повлечет ответственность обладателя.

Мы будем считать основным критерием подлинности способность документа предоставлять достоверную информацию. «Фальсификацией» в данном случае будет не только непосредственное изготовление фальшивок, но и получение документов в обход установленных процедур — чаще всего путем покупки у госслужащего или другого лица, имеющего право ставить печать. Такой документ может быть официально зарегистрирован и неотличим от «подлинного». Разница состоит в том, что он не может достоверно «свидетельствовать» о некоем факте, событии, фрагменте социальной реальности.

Для пояснения воспользуемся понятийным аппаратом семиотики. Упрощенно опишем структуру документа как структуру знака, где материальное означающее («бумага») отсылает к социальному означаемому — фрагменту социальной реальности: событию в жизни члена сообщества (рождение, получение образования и т. п.), его принадлежности к определенной группе (например, профессиональной) и т. д. В «норме» документ функционирует как целостный смысловой комплекс — связка означающего и означаемого, — репрезентируя определенные социальные события и предоставляя достоверную информацию о них. В случае фальсификации документа — не важно, подделки или нелегального приобретения — место целостного комплекса занимает фрагмент: означающее, лишенное означаемого; репрезентант несуществующих событий, то есть симулякр. Далее в статье будет предпринята попытка более детального анализа указанного явления и его социальных эффектов.

В ходе своих рассуждений мы будем опираться на данные социологического исследования, посвященного практикам использования в России нелегально приобретенных, «липовых» документов. Исследование было проведено фондом «Общественное мнение» в 2008 году и включало в себя массовый репрезентативный опрос населения Российской Федерации[211], а также фокус-группы в Москве и Санкт-Петербурге[212].

О социальной роли документов

В современных обществах, состоящих из рассредоточенных в пространстве агентов, невозможно пространственно-временное единство событий социальной жизни. Как отмечает Энтони Гидденс, специфика современных социальных взаимодействий заключается в том, что они переходят из локальных контекстов в более абстрактные, неопределенные[213]. Мы не являемся ни участниками, ни даже свидетелями подавляющего большинства значимых для нас социальных событий — принятия законов и управленческих решений, заключения сделок и т. д. При этом мы часто вынуждены взаимодействовать с незнакомыми людьми, а сами эти взаимодействия могут быть, во-первых, неодномоментными, растянутыми во времени, то есть с определенными лагами между действием и ответной реакцией, действием и результатом, а во-вторых, рассредоточенными в пространстве, когда агенты не сталкиваются лицом к лицу. Все эти факторы повышают уровень неопределенности, а следовательно, риска: социальные агенты вынуждены взаимодействовать и принимать решения в обстоятельствах неполноты информации о контрагентах и условиях взаимодействий, что повышает вероятность нарушения ожиданий.

Несложно заметить, что документы чаще всего востребованы как раз в таких ситуациях. Выбирая банк, больницу, вуз, работодателя, агент стремится ознакомиться с уставными документами, лицензией, формализованными правилами, отчетностью данной организации, чтобы сделать свой выбор более осмысленным, оценить возможные риски. Организации, в свою очередь, не выдадут кредит «первому встречному» и не наймут его на работу, не ознакомившись с его документами.

В последние десятилетия социологи все активнее обращаются к понятию доверия. Оно стало использоваться для объяснения того, как возможно принятие решения и рациональное действие (и шире — социальное действие вообще) в условиях неопределенности и риска, присущих современному миру[214]. Наша гипотеза состоит в том, что, участвуя в социальных взаимодействиях, связанных с риском, документы способствуют производству доверия, позволяют восполнить его дефицит.

Намечая теоретические подходы к проблеме доверия, различные исследователи сходятся в следующем: готовность доверять возникает, во-первых, из уверенности в том, что существуют и воспроизводятся правила, известные и нам и партнеру по взаимодействию, и, во-вторых, из ожидания (в терминологии Никласа Лумана — «предвидения») того, что поведение партнера будет подчиняться этим правилам[215].

Подобные ожидания обычно опираются на информацию о принадлежности партнера по взаимодействию к тому или иному известному нам социальному «миру», институту, сообществу — свои представления об институте, уверенность (или неуверенность) в нерушимости его правил мы переносим на социального агента, которого можем с этим институтом отождествить. Документ — лицензия, диплом, удостоверение — не просто является одним из маркеров принадлежности агента к определенной социальной системе, но подтверждает, что его обладатель знает соответствующие правила и способен поддерживать конститутивный порядок действий. Документы устанавливают историю социального агента, его «биографию», статус, особенности, отношения с законом и т. д., тем самым помещая его в знакомые нам контексты, что и делает возможным формирование определенных ожиданий.

Иначе говоря, выступая репрезентантами отдаленных во времени и пространстве событий, документы выполняют функцию посредников, «медиумов», устраняющих смысловые лакуны и помогающих возникновению доверия. В свою очередь, доверие между социальными агентами является условием их согласованных, устойчивых взаимодействий и — в конечном счете — воспроизводства самих социальных институтов, воспроизводства правил. Таким образом, можно сказать, что документы участвуют в обеспечении связности, согласованности социального мира в целом. То есть, как справедливо отмечают Джон Сили Браун и Пол Дьюгид, понимание документов как нейтральных носителей информации недостаточно — они представляют собой нечто гораздо большее, а именно ресурс конструирования и регулирования социального пространства[216].

Документы играют роль «медиумов» не только при взаимодействии внешних по отношению друг к другу социальных систем, но и внутри них: они учреждают и закрепляют правила, участвуя в образовании и воспроизводстве социальных групп, организаций и институтов, а также в формировании и укреплении идентичностей.

При упоминании слова «документы» тут же возникают ассоциации, связанные с деятельностью государственных органов и других бюрократизированных организаций. Именно для них документооборот является необходимым средством самовоспроизводства и регулирования взаимодействий с иными социальными агентами, в том числе отдельными индивидами. Однако при более пристальном рассмотрении вопроса становится ясно, что образование и деятельность большинства устойчивых социальных групп — как формальных, так и неформальных — в той или иной степени опосредованы документами. В случае формальных групп это лежит на поверхности: подобные группы создаются на основе уставных документов, регулирование их деятельности формализовано, членство в них фиксируется документально и опосредуется четко установленными правилами. Но зафиксированные в бумажном или электронном виде правила нередко имеют место и в случае неформальных групп: например, правила регистрации и поведения на интернет-форумах. Небезынтересно в этом контексте обратить внимание на такую неформальную группу, как семья: даже при поверхностном рассмотрении обнаруживается, что отношения родства, брака, опеки, совместного владения собственностью и т. д. в современных обществах опосредованы немалым числом документов.

Со способностью документов поддерживать социальные связи, объективируя их, связана их способность формировать и поддерживать групповую, а также индивидуальную идентичность. Наиболее ярким и хорошо исследованным примером, конечно, является «документирование» гражданства, то есть социальных и правовых отношений между человеком и государством, посредством паспортной системы[217]. Об особой роли паспорта мы еще будем говорить ниже. Здесь же отметим значимость вклада, который вносят в формирование идентичности человека и его социального поведения другие документы. Депутатское удостоверение, диплом об окончании престижного вуза, штамп в паспорте о заключении брака, досье о судимости или отбывании тюремного заключения — все эти «бумажки» и «корочки» могут оказать более чем существенное влияние на представления человека о себе, а также на его стиль жизни и в конечном счете судьбу.

Из сказанного понятно, что документы играют не только «позитивную» роль, восполняя дефицит доверия, укрепляя социальную интеграцию, поддерживая воспроизводство социальных практик и институтов. Обсуждая значение документов в современных обществах, нельзя не затронуть проблему, которую Леви образно назвал «темной стороной документов»[218], будучи вдохновлен произведениями Франца Кафки и скетчами британской комик-группы «Монти Пайтон». Возрастающая роль документов бывает связана с усилением социального контроля и надзора, подавлением индивидуальности человека, вся жизнь которого документирована, формализована и в силу этого прозрачна для власти. Рассматривая, например, советские практики мониторинга и контроля над пространственными перемещениями, трудовой деятельностью и прочими аспектами биографии человека, западные исследователи говорят о «колонизации», которой государство подвергало собственных граждан[219].

Образ гипертрофированной бюрократии, превращающейся в систему контроля, часто используется при создании футуристических антиутопий в литературе и кино. В романах и фильмах описываются общества, в которых уже сделан тот небольшой шаг, который отделяет власть «бумаг» от прямого контроля над человеческой личностью, включая ее тело[220]. При этом распространение контроля на человеческое тело, которое уже широко используется в системе надзора (отпечатки пальцев, биометрические показатели) и само может стать носителем информации в виде электронных чипов, обсуждается не только в фантастике — это актуальная проблема взаимодействия современных властных структур и людей[221].

«Темную сторону документов» не следует упускать из вида — особенно когда речь идет о специфике взаимодействия людей и документов в современной России, унаследовавшей черты советской «колониальной» системы документирования и мониторинга жизни граждан.

О некоторых особенностях отношения к документам в современной России

Итак, одна из важнейших социальных функций документов состоит в производстве доверия. Исходя из этого, логично предположить, что чем меньше социальные агенты доверяют друг другу, чем выше дефицит доверия (как межличностного, так и по отношению к социальным институтам и государству) в обществе, тем бóльшую роль в нем будут играть документы — и тем больше их будет создаваться.

Согласно исследованиям, Россия (подобно многим республикам бывшего СССР) относится к числу стран с низким уровнем доверия. Так, в опубликованном в 2008 году докладе Института сравнительных социальных исследований об изучении базовых социальных, политических и культурных изменений в России и других европейских государствах говорится о крайне низком уровне доверия россиян к политическим и общественным институтам (парламенту, политическим партиям, судебно-правовой системе и пр.)[222]. Уровень межличностного доверия в нашей стране также существенно ниже, чем в большинстве европейских держав[223].

Дефицит доверия на разных уровнях социального взаимодействия вполне может быть одной из причин особого значения документов для постсоветских людей. В качестве иллюстрации этого тезиса приведем характерное высказывание участника одной из фокус-групп:

«Я просто о том, что вот в нашем обществе бумажка играет огромную роль, человек играет маленькую роль (курсив[224] мой. — Е. В.). Вот, допустим, у человека нет диплома, и он не может, допустим, куда-то пробиться, у него есть дарование, но нет диплома. И все, и в этом в обществе нашем каждую бумажку надо собирать, каждую абсолютно. Хоть каждая когда-то пригодится. <…> Да иногда такие ситуации бывают, что прям вот без бумажки какой-то прям тупик вообще».

Жизнь гражданина России действительно «документируется» с момента рождения до момента смерти. И сами эти события — появление на свет и уход из жизни, — и множество других обстоятельств человеческой судьбы фиксируются на бумаге и заверяются печатями. Имя, возраст, постоянное и временное местожительства, состояние здоровья, образование, опыт, стаж и достижения в профессиональной деятельности, семья, доход, владение собственностью, совершение или несовершение противозаконных действий — все это должно быть записано и заверено. Всевозможные свидетельства, удостоверения, справки, пропуска, доверенности стали неотъемлемой частью нашей жизни и нашей личности. Без них мы порой чувствуем себя беспомощными и неполноценными — как в тупике, согласно приведенному высказыванию.

В силу вышеописанных обстоятельств заниматься «собиранием бумажек», то есть оформлением столь необходимых документов, хотя бы единожды приходилось каждому совершеннолетнему гражданину России, а многие вынуждены делать это регулярно. Согласно данным опроса, к последней категории относится 27 % россиян (см. рис. 1).

Отметим такую закономерность: чем выше уровень образования респондентов, тем больше среди них тех, кто часто занимается оформлением документов. По всей видимости, это связано с тем, что образованные люди более интенсивно включены во всевозможные сообщества и институты и более активно участвуют в практиках, опосредованных документами: это и само получение образования, и различные формы занятости, и финансовые операции (например, оформление страховки или кредита), и поездки за границу, и т. д. Чем более активен человек в различных сферах социальной жизни, тем чаще он сталкивается с необходимостью оформлять документы. А это, по мнению наших сограждан, совсем непросто.

В своей повседневной жизни мы пользуемся множеством различных документов — удостоверениями, справками, пропусками, страховками, свидетельствами и т. д. Скажите, пожалуйста, Вам часто или редко приходится получать, оформлять различные документы?

Рисунок 1.

Большинство опрошенных россиян (71 %) считают, что оформление документов в нашей стране — дело сложное. Противоположной точки зрения придерживаются только 17 % (см. рис. 2). Примечательно, что чаще других о сложности в данном случае говорят респонденты с высшим образованием, то есть наличие богатого опыта в оформлении документов не способствует тому, что это занятие начинает представляться более легким — скорее происходит обратное.

Как Вы считаете, в нашей стране легко или сложно получить, оформить необходимые в повседневной жизни документы?

Рисунок 2.

Участников опроса просили рассказать, в чем именно, с их точки зрения, состоят основные сложности при получении документов (был задан открытый вопрос).

По частоте упоминания среди этих сложностей уверенно лидируют разного рода бюрократические «препоны» и «волокита» — на них указали 43 % респондентов («бюрократия, засилье чиновников»; «слишком много справок и еще справок на справки»; «волокита, буквоедство»; «бюрократизм замучил, гоняют из кабинета в кабинет, везде требуют разные справки»). Каждый пятый респондент жаловался на большие очереди: «очередь к чиновникам»; «всюду огромные очереди». Оформление документов в России, по словам участников опроса, требует огромных временных затрат: «времени много уходит на оформление документов»; «очень большие сроки».

Положение усугубляется мздоимством чиновников, недовольство которым выразила существенная часть респондентов («взятками замучили народ, если не дают на лапу — тянут по времени…»; «взяточники через одного»), а также халатностью, грубостью, безразличием госслужащих («сидят чиновники — ни к кому не подойти и не обратиться»; «настроенность работников против населения»; «халатность людей»), и нередко их некомпетентностью («из-за неграмотности чиновников приходится бегать по второму кругу»).

Наконец, была отмечена непрозрачность, запутанность самой процедуры («невнятность правоустанавливающих документов, их постоянная корректировка»; «никто ничего не знает»; «нет условий для оформления, нет образцов…»; «ничего не объясняют»; «бардак»; «там везде неразбериха»).

Таким образом, в восприятии большинства россиян оформление документов — это крайне мучительный процесс, сопряженный с потерей времени и поборами и требующий совершения массы бессмысленных действий.

Приведенные выше высказывания, скорее всего, свидетельствуют не только о лично испытанных респондентами сложностях с получением заветных бумажек, но и о существовании в России особого дискурса, способа говорения о документах. Этот способ прочно укоренился в языковых клише, в фольклоре. «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек» — такой расхожей присказкой один из участников фокус-групп резюмировал роль документов в нашем обществе. Ее отражает и известный афоризм: «Всякий порядочный русский человек состоит из трех частей: души, тела и паспорта», упоминания о котором встречаются и в работах западных исследователей[225].

О «собирании бумажек», хождении по кабинетам чиновников принято говорить как о бессмысленном мытарстве, а о соблюдении бюрократических правил — как о заведомо проигрышной стратегии. Весьма вероятно, что эти дискурсивные особенности играют существенную роль в легитимации «альтернативной» стратегии получения документов — в обход установленных процедур. Судя по данным опроса, россияне выбирают такую стратегию довольно часто.

Распространенность практик нелегального получения документов в РФ

По мнению большинства участников опроса (71 %), получение документов в обход положенных процедур — распространенное явление в нашей стране (см. рис. 3). Более того, почти у половины респондентов (48 %) есть родственники или знакомые, которым приходилось прибегать к таким способам получения документов (см. рис. 4).

Не секрет, что в нашей стране некоторые люди пользуются разными способами получения документов в обход положенных процедур. Как Вы считаете, в России получение документов в обход положенных процедур — распространенное или редкое явление?

Рисунок 3.

Доля считающих практики нелегального оформления документов распространенным явлением выше всего среди жителей столицы, хотя непосредственно слышать о таких случаях от своих знакомых им приходится не чаще, чем другим. Что же порождает у москвичей такое ощущение, если не опыт их окружения? Судя по высказываниям участников фокус-группы, проведенной в Москве, дело в доступности соответствующей информации. Обилие объявлений в публичных местах создает у людей впечатление, что существует совершенно свободный рынок «липовых» документов, которые можно приобрести так же легко, как и любой другой товар:

«Масса этих объявлений в метро, масса объявлений. Я это говорю, это информация по метро, вы понимаете, вот стоишь в метро в двери и вот расклеены эти объявления».

«Участник 1 — Водительское удостоверение могу купить.

Модератор — Водительское удостоверение?

Участник 1 — Да. Могу медицинскую, допустим, справку какую-то купить.

Модератор — Медицинскую справку?

Участник 1 — Диплом могу купить.

Модератор — Диплом уже называли. Еще что?

Участник 1 — А, трудовая книжка».

Скажите, пожалуйста, Вы слышали или не слышали от своих родственников, знакомых о случаях получения ими документов в обход положенных процедур?

Рисунок 4.

Не менее осведомленными о наличии такого «рынка», а также о конкретных местах, где можно получить информацию о предлагаемых там «товарах», оказались участники фокус-группы в Санкт-Петербурге: «На Маяковской стоят там»; «Переход Садовая — Сенная, пожалуйста. Сенная площадь, как на улицу выходишь, там висят сразу же [объявления]». Жители обеих столиц вполне ориентируются и в ценах на различные виды «липовых» документов, которые можно купить через посредников или прямо у ответственного лица, ставящего печать:

«На самом деле иди к врачу и спокойно договаривайся насчет больничного листа. Он тоже не является ложным, подложным документом. Он нормальный, настоящий, выдан участковым врачом. 500 руб. платишь».

«Модератор — Кстати, сколько это [покупка талона техосмотра], порядка трех тысяч рублей стоит?

Участник 1 — Да.

Участник 2 — У кого как».

Широкая распространенность практик получения документов в обход установленных бюрократических процедур делает их в глазах людей обыденностью, рутиной. Такие практики «оповседневниваются» — они более не расцениваются как экстраординарные, криминальные, а полученные обходными путями документы не рассматриваются как подложные. Красноречивой иллюстрацией этого факта может служить приведенное чуть выше высказывание о купленном больничном листе: «Он нормальный, настоящий, выдан участковым врачом. 500 рублей платишь».

Но еще более важным фактором легитимации практик получения документов в обход положенных процедур является то, что в них активно участвует само государство. Фальшивые документы, изготовленные «кустарным» способом, «на ксероксе», не пользуются спросом, поскольку они не зарегистрированы в официальных базах и, следовательно, не могут быть использованы по назначению. Субъектами нелегальной выдачи, продажи документов выступают, как правило, не подозрительные личности в переходах метро, а госчиновники, должностные лица, наделенные правом ставить печать, — поэтому такого рода документы обычно и воспринимаются как «нормальные», «неподдельные»:

«А что значит права? Те, которые купили права, не сдавая автошколу, они же все равно неподдельные. Они нормальные, ГАИ их сделало, ты не сам их издавал, ты их просто купил…»

Подведем промежуточные итоги.

Во-первых, в силу дефицита доверия в российском обществе значимость документов очень высока — без них часто нельзя осуществить даже простейшие действия (скажем, оформить читательский билет), не говоря уже о более сложных (например, зарегистрировать право собственности на недвижимость).

Во-вторых, оформление документов воспринимается россиянами как мучительный и лишенный прозрачного смысла процесс. Россия, очевидно, унаследовала от Советского Союза не только бюрократическое устройство государственных органов, неэффективно исполняющих свои функции, но и мифологию документа: веру в могущество и значимость «бумажек», образ порочного чиновника, враждебного по отношению к «просителю», представление о соблюдении бюрократических правил как о заведомо проигрышной стратегии.

В-третьих (и это, безусловно, следствие первых двух пунктов), в стране широко распространены практики получения документов в обход положенных бюрократических процедур, то есть, по сути, их фальсификации.

Попытаемся проследить социальные эффекты сложившейся ситуации.

Социальные эффекты распространения практик фальсификации документов

Итак, опираясь на данные опроса, мы зафиксировали распространенность в России практик получения документов в обход положенных процедур. Получить более точные данные о масштабах фальсификации вряд ли возможно; но и имеющиеся высказывания респондентов позволяют сделать значимые для дальнейшего анализа выводы. Так, мы увидели, что документы продаются, покупаются, приобретают стоимость, на них есть спрос, существуют агенты, готовые выступить в качестве продавцов, происходит свободное ценообразование — от нескольких сотен рублей за больничный лист до сотен тысяч за нелегальное получение гражданства.