Помоги проекту - поделись книгой:
Чехословацкая сторона, осознавая массовый характер деяний, приступила к документированию подобных случаев. Сбор данных проводили, как правило, представители армии, пограничной службы и полиции во время перехода пострадавших через временную демаркационную линию. Один из потерпевших вспоминал, что 10 ноября колонию, где он проживал, заняли венгерские диверсанты, после чего при их полном попустительстве гражданское население начало грабежи. 11 ноября было объявлено, что до 18.00 колонисты чешской и моравской (так в документе —
Не спаслись от венгерского «возмездия» и те, кто участвовал в торжественных встречах венгерской армии. Так, в одной из колоний 8 ноября была установлена триумфальная арка, председатель колонии прочитал приветственную речь. От имени венгерской армии один из офицеров заверил собравшихся в том, что в колонии будет сохранен порядок, и чтобы жители ничего не боялись. 10 ноября снова прибыли венгерские офицеры и группа террористов. Было объявлено о том, что жители должны распродать свое имущество до полуночи, после чего будут выселены. Утром 11 ноября прибыло около 300–400 человек из окрестных венгерских деревень и подразделение венгерской армии. Всем колонистам было приказано выехать до 13 часов 10 минут. В отчете министерства обороны ЧСР за 11 ноября содержалась информация о следующих происшествиях: 9 ноября Ян М. был схвачен венгерским патрулем и отведен к старшему офицеру, где был избит на основании показаний венгерских свидетелей о том, что он несколько дней назад вернулся из чехословацкой армии, где добровольно нес службу на границе с Венгрией… Насилию подвергся также его 11-летний сын. Ян М. был передан венгерским полицейским, которые забрали у него деньги, ударили по лицу металлическим предметом и за ноги выбросили в реку. Когда М. пытался выплыть, один из полицейских начал стрелять из револьвера… 8 ноября вечером гражданскими лицами в присутствии частей венгерской армии была ограблена словацкая колония Швегрово. У жителей отобраны деньги, скот. Имели место случаи насилия над колонистами. 9 ноября грабеж этой колонии продолжился уже с участием венгерских солдат. Несколько дней террор продолжался и в Новых Замках. Венгерская армия заняла населенный пункт 8 ноября около 14.00 и ситуация оставалась спокойной до вечера. После окончания официальных торжеств, возникли «террористические»[269] группы, которые начали погромы и грабеж чешских и словацких магазинов, домов, что вынудило бежать многих жителей. Венгерская полиция не вмешивалась в происходящее, заявляя, что не знает никаких словаков, а чехов и евреев не охраняет. Многие пострадавшие были отвезены в больницу. На следующий день венгерские власти отобрали ключи у всех владельцев магазинов и фактически без их ведома, провели опись и оценку имущества, занизив на порядок его стоимость. Затем магазины были закрыты и наложен запрет на продажу продовольствия. Некоторых торговцев арестовывали. Это длилось до 22 ноября, когда около 100 вызвали в местную полицию и задержали до двух часов ночи. Затем отпустили, приказав собраться в 6.00 и быть готовыми к выезду. 23 ноября под конвоем их всех отвели на вокзал, погрузили в товарные вагоны и вывезли в направлении Чехо-Словакии. Кроме выдворенных чехов, в составе находилось около 450 евреев из Новых Замков. Случай массового выдворения в Новых Замках не был единственным. Так в Кролевском Хлмце до 14 ноября были задержаны около 70 человек, в том числе грудные дети, которые были босые и раздетые, так как аресты производились ночью и не было возможности их должным образом одеть. Арестованные не подвергались избиениям, однако не получали пищи в течение нескольких дней. Дети плакали, но в ответ на просьбы о еде, полицейские отвечали, что это не ресторан. Ночью 14 ноября все арестованные были вывезены автобусом к границе, откуда чехословацкая армия организовала их доставку в Михайловце. В больнице этого населенного пункта уже находилось множество пострадавших, в том числе маленькие дети. Первые группы выдворенных подвергались жестким издевательствам, невзирая на возраст. Многие еле ходили имели многочисленные кровоподтеки.
Массовые аресты производились и с целью захвата заложников, после того как чехословацкая сторона заявила о том, что предпримет ответные меры в отношении венгерского населения на своей территории, если венгерские власти не остановят произвол. В районе Железовец венгерская армия с 17 ноября проводила аресты чехов и словаков в окрестных населенных пунктах. В результате операции в Железовцы было привезено около 300 человек, в том числе беременные женщины и дети. Всех арестованных заперли в зерновом складе, был выставлен конвой из 20 солдат с примкнутыми к винтовкам штыками, напротив дверей установлен пулемет. 19 ноября все задержанные были отпущены домой. Кроме многочисленных случаев насилия, чехословацкой стороной были зафиксированы и несколько убийств. В Гбелицах было без суда расстреляно три человека (по мнению венгерской стороны колонисты были убиты в результате вооруженной перестрелки, когда оказывали сопротивление венгерской армии).
Безусловно, можно ставить под сомнение некоторые сведения, приведенные в чехословацких источниках. Их авторами являлись пострадавшие от действий венгерской стороны жители южной Словакии, часть из которых в межвоенный период в силу разных причин находилась в сравнительно привилегированном положении или воспринималось таковым местными венграми. Вероятно, эти факторы в некоторой степени повлияли на содержание показаний. В то же время их количественный и территориальный охват позволяет говорить о том, что венгерский террор в отношении невенгерского населения региона носил достаточно масштабный характер.
В конце декабря венгерскую военную администрацию сменила гражданская. Начался массовый наплыв чиновников из трианонской части Венгрии. Интересен тот факт, что с самого начала у венгерской элиты существовало недоверие к венграм, ранее проживавшим в границах ЧСР. Опасения основывались на том, что, прожив почти 20 лет в рамках демократического государства и пользуясь обычными для него правами и свободами, им тяжело будет вписаться в авторитарную венгерскую политическую систему. Существовало мнение, что необходимо распустить и венгерские политические организации на этой территории, включив их в состав общевенгерских. В определенной степени эти опасения не были беспочвенны. А. Ярош, один из лидеров чехословацких венгров, заявлял, что необходимо сохранить отличие группы (бывших «чехословацких» венгров —
В декабре 1938 г. Венгрия вновь активизировала дипломатические и военные усилия с целью захвата Закарпатья. Напряженность на границе уже не спадала вплоть до марта 1939 г., когда Чехо-Словакия прекратила свое существование. 23 марта 1939 г. венгерская армия заняла Закарпатье и достаточно глубоко вторглась на территорию Словацкой республики[270]. Активную помощь при этом оказало местное венгерское население. Приграничные инциденты продолжались до окончательной стабилизации в середине апреля 1939 г. В Варшаве корректировка границ была воспринята положительно, более того, Будапешту было дано понять, что Польша не будет против венгерской оккупации всей территории Словакии. В тоже время Венгрия действовала по согласованию с Германией, что в свою очередь минимализировало значение увеличения польско-венгерского участка границы.
Переход РККА советско-польской границы стал переломным событиям для развития ситуации в регионе. Это привело к полной дезориентации значительной части местной польской администрации и полиции, которые начали спешную эвакуацию. Были распущены некоторые части Войска Польского. На этом фоне наблюдался всплеск самоорганизации местного населения, прежде всего, части белорусов и евреев. Формы активности были различными, часто переплетались уголовные, политические и бытовые составляющие. В данный, «переходный», период отмечались частые нападения с целью грабежа на государственные склады, имения помещиков, осадников и др. В тоже время шел процесс организации просоветских органов временного управления. Ведущую роль в этом процессе сыграл актив бывшей КПЗБ. Именно члены этой партии стали организаторами групп, начавших устанавливать советскую власть во многих населенных пунктах региона, нападать на части Войска Польского, уничтожать представителей польского государственного аппарата, осадников, торжественно встречать Красную армию и т. д. В различной интерпретации многочисленные факты подобного рода описаны как в советской[271], так и в современной польской исторической литературе[272]. В частности, советская власть была установлена еще до прихода Красной армии в местечках Гродно, Озера, Вертилишки, Большая Берестовица, Дубно, Волпа, Индура, Скидель (Гродненский повет), Сопоцкино (Августовский повет), Зельва, Волковыск (Волковыскский повет) Янов Полесский, Городец, Антополь, Дрогичин Полесский, Мотоль (Дрогичинский повет). Кроме того подобного рода события имели место в Жабчицах, Пинске, а также были заняты железнодорожные станции Юхновичи, Молодово, фактически в районе Пинска был установлен контроль над железнодорожной магистралью Брест-Гомель, и автодорогой Брест-Пинск[273], были заняты Ивацевичи, а также другие более мелкие населенные пункты (деревни, осады, колонии).
В тоже время далеко не вся польская военная и гражданская администрация поддалась панике. Организованный отход по территории Полесского воеводства в западном направлении осуществляли части оперативной группы «Полесье», а также ряд соединений Корпуса охраны пограничья. В направлении литовской границы по территории восточных поветов Белостокского воеводства отходила оперативная группа «Волковыск». С точки зрения этих сохранивших управляемость и организованность структур польского государства различного рода демонстрация просоветских (либо шире — антипольских) настроений было преступлением, которое должно было караться по законам военного времени[274]. На Полесье командир дивизии «Кобрин» после неоднократных инструкций о решительном уничтожении диверсионных групп издал специальный приказ: «Запрещаю сжигать населенные пункты. В случае вооруженного выступления банд в населенных пунктах, их необходимо очищать и сообщать мне. Уничтожение населенных пунктов могут производить тыловые охранные отряды после моего приказа. Запрещаю самовольные экзекуции. Их производить могут только командиры маршевых групп». Вполне вероятно, что именно излишняя горячность подчиненных, заставила командира упорядочить процесс пацификации.
Гражданское руководство Гродно организовало оборону города от наступавших частей Красной армии, самое активное участие в которой приняли горожане, прежде всего поляки. Согласно их воспоминаниям в течение нескольких дней в городе происходили вооруженные столкновения между защитниками города и просоветски настроенными вооруженными группами, состоявшими в основном из евреев и белорусов. В свою очередь еврейским населением это оценивались как обыкновенный погром: «За день до того, как советские войска вошли в Гродно, рабочие освободили заключенных из местной тюрьмы. В это же время, банда поляков по инициативе судьи Микульского решила восстановить в городе “порядок". Микульский быстро собрал банду, в которую вошли полицейские, члены ОЗОН (Лагерь национального объединения —
При этом можно говорить о том, что наибольший размах вооруженное противостояние части местного непольского населения и оставшихся в регионе организованных структур польского государства, поддержанных частью местных поляков, произошли именно на территориях, по которым происходил отход частей польской армии. Здесь в течение короткого времени наблюдалась эскалация социальной мести, усиливавшаяся взаимными агрессивными действиями враждующих сторон. Взаимная жестокость стала одним из факторов, определявших жизнь людей в эти дни. Согласно польским данным, после занятия Гродно Красной армией было убито около 300 защитников города. Однако, установить насколько массовым было данное явление в действительности практически не возможно, особенно в отношении убийств. Расследования по данным происшествиям новой властью не проводились. Вследствие этого реальные факты обрастали лишними подробностями и слухами, значительно преувеличивая их реальный масштаб. Так, например, польский историк М Вежбицкий в своем исследовании о польско-белорусских отношениях в 1939–1941 гг. на территории бывших северо-восточных воеводств II Речи Посполитой на основании ряда польских источников сделал вывод о том, что наибольший размах уничтожение поляков местным непольским населением приобрело на Полесье[276]. Основным подтверждением стал рапорт эмиссара польского подполья, который на рубеже 1941/1942 гг. изучал возможность активизации конспиративной работы на территории бывших Брестского, Кобринского, Дрогиченского поветов Полесского воеводства в условиях немецкой оккупации. На основании свидетельств местных поляков, подпольщик в своем отчете указал факты массовых убийств представителей польской армии, полиции, администрации, осадников, помещиков, учителей: «Под местечком Мотоль известно место, где в общей яме свалено более 800 трупов, замученных местными крестьянами поляков. Под местечком Антополь общая могила почти 200 поляков… Под деревней Камень Кобринского повета. поляки указывают место, где закопано более 600 убитых поляков…». В своем следующем исследовании М. Вежбицкий опубликовал другой рапорт польского подполья, датированный практически тем же временем, но территориально, по всей вероятности, только частично совпадающим с предыдущим. В этом отчете говорится о том, что на Полесье «… случаев антипольских выступлений практически не было, не считая немногочисленных убийств на почве сведения личных счетов… или на почве грабежей…». В тоже время советские источники ничего не говорят о массовых убийствах поляков, хотя в них и отмечаются факты классовой мести. Так, по данным Пинского областного управления НКВД из более чем 1 000 военных и гражданских осадников в области до конца 1939 г. было убито крестьянами 4. Пожалуй, самым «кровожадным» упоминанием о событиях первых дней советской власти является информация, приведенная в докладе на первой Брестской областной партийной конференции в апреле 1940 г.:«… В Пружанском уезде в гневе народном было убито несколько десятков офицеров, жандармов и помещиков…». Как видно, разница в оценках достаточно существенная.
В результате продолжительной дискуссии, развернувшейся в Польше после издания книги Я. Т. Гросса «Соседи», в польской историографии были пересмотрены некоторые оценки, связанные с интерпретацией событий 1939–1941 гг… прежде всего, в отношении положения различных национальных групп в этот период. Польский историк К. Ясевич отмечает, что для польской историографии назрела необходимость отхода от травматического и мартирологического описания этого периода. В тоже время, находящиеся в научном обороте и широко цитируемые свидетельства и воспоминания пострадавших от советской власти польских граждан, по своему качеству и количеству никак не могут претендовать на целостное освещение событий. По мнению исследователя, практически полное отсутствие воспоминаний людей, которые не подвергались гонениям со стороны «советов» в этот период, позволяет говорить о своеобразной «черной дыре» в изучении данной проблематики[277].
Формальное руководство занятой территорией осуществлял Военный совет Белорусского фронта. Через военные советы соответствующих частей и соединений РККА ему подчинялись Временные управления городов, которые стали органами, непосредственно осуществлявшим и руководство процессами жизнедеятельности на местах. Достаточно скоро фактическое руководство этими структурами стали осуществлять направленные из восточных областей БССР партийные и советские функционеры. Организованное направление кадров в Западную Белоруссию началось с начала октября 1939 г. Одновременно, пользуясь кратковременным ослаблением пограничного режима, в регион с сопредельной территории БССР хлынула масса желающих улучшить свое материальное положение. Вероятно, масштабный вывоз товаров и материальных ценностей стал одной из причин того, что вскоре «старая» граница снова была герметично закрыта.
Новая администрация в этот период формировалась главным образом за счет присланных из СССР работников. По мере их прибытия, просоветски настроенный актив из местных использовался все реже. Зачастую моральный и профессиональный уровень прибывших работников оказывался низким. Достаточно распространенным явлением были факты пьянства, бытового разложения, воровства и т. д. Начальный период установления советской власти сопровождался ликвидацией институтов и учреждений польского государства, польской государственной символики и атрибутики, заменой государственного языка. Часто это происходило в унизительной для польского населения форме. А реакция на это части белорусского и еврейского населения, бывших граждан II Речи Посполитой, была воспринята поляками как государственная измена. Параллельно поведение многих советских служащих, прибывших из восточных областей, которые не знали местных традиций, обычаев, языков и не стремились их изучать, увеличивало дистанцию между ними и лояльно настроенными к СССР местными жителями. Часть польского населения определяла поведение «восточников» как действия колонизаторов на захваченной территории, которые ни во что не ставят автохтонное население и только варварски его эксплуатируют.
Чешское население не выказывало никакой радости по поводу смены власти. Как вспоминал один из польских военнослужащих, участник описываемых событий: «…Там, где было большинство польского населения, были улыбки, слезы и цветы… Однако в Петвальде передовые части нашего полка наткнулись на живую баррикаду из чешских женщин, которые вместе с детьми легли на дорогу. Они встали и, плача, отошли только после вмешательства чешских офицеров, которые присутствовали там… После занятия всего Заользья на территории дислокации нашего полка действовали чешские боевые группы, забрасывавшие гранатами все новоорганизованные польские учреждения. Наиболее агрессивными выступления были в Петвальде, где чешское население составляло большинство». В отчете о деятельности польской полиции также сообщается о разгоне двух чешских манифестаций в Рыхвальде.
Уже на рубеже октября и ноября 1938 г. к действиям приступила чешская подпольная организация «Силезское сопротивление». Ее члены рекрутировались преимущественно из беженцев с территорий, занятых Польшей. Организация занималась распространением листовок, диверсионно-террористическими акциями, направленными против польских национальных деятелей, атаками патрулей армии и полиции, провокациями в приграничной полосе. В декабре было зафиксировано около 20 покушений, из которых 12 в той или иной степени были направлены против известных польских деятелей. 8 раз были атакованы функционеры полиции и пограничной охраны. Польская сторона ответила усилением полицейского контингента и активизацией репрессивных акций. В феврале 1939 г. между обеими заинтересованными сторонами была достигнута договоренность о взаимном прекращении диверсионных и репрессивных действий.
Тем не менее, итогом событий осени 1938 г. в Заользье стал массовый исход чешского населения. По некоторым оценкам, добровольно либо принудительно свои дома оставили около 30 000 чехов и 5000 немцев, при общей численности населения региона 230 000 человек.
На отошедших к Венгрии территориях был отмечен ряд антивенгерских акций. 27 ноября 1938 г. в Новых Замках прошла крупная демонстрация, на которой местное население высказывало свое недовольство венгерским режимом. Полиция разогнала демонстрацию. Затем на улицах города появились антивенгерские надписи. В Чеклисе около 700 человек во время демонстрации требовали присоединения к Словакии. Полиция так же разогнала антивенгерскую демонстрацию в Шуранах. 30 участников было арестовано. 2 февраля 1938 г. в Пластовицах между молодежью и венгерскими солдатами произошло столкновение из-за исполнения словацких песен и словацкого гимна. При этом один венгерский солдат был тяжело ранен. В столкновении и исполнении словацких песен участвовала и венгерская молодежь, которая таким образом проявляла несогласие с существующим режимом.
По подсчетам некоторых словацких историков, в результате венгерской политики свои дома добровольно либо принудительно в течение периода, длившегося примерно полтора месяца, покинуло около 50 000 словаков, при общей численности населения территорий, отошедших к Венгрии, около 900 000 человек[278]. По другим данным, численность оставившего регион населения в периоде осени 1938 г. до начала 1941 г. колебалась от 10 до 13 000 человек.
В силу довоенной специфики региона отношение к советской власти на территории западных областей БССР также приобрело этнический оттенок. По всей вероятности, значительная часть польского населения воспринимала себя и воспринималась другими национальными группами как «побежденная», хотя новая власть и старалась подчеркивать свой интернациональный характер. Объективно ломка структур национального польского государства не могла не затронуть национальные чувства местных поляков. В силу этой и ряда других причин антисоветские настроения были наиболее распространены среди польского населения региона (особенно в начальный период установления советской власти). Преимущественно этнически польский характер имело и организованное сопротивление, которое к началу 1940 г по своим масштабам не уступало подполью на территории Генерал-губернаторства, несмотря на то, что располагало при этом значительно меньшими людскими ресурсами.
В итоге большинство арестованных в результате советских репрессивных акций также составляли поляки. Однако в целом репрессии не носили этнического характера. Так, по неполным данным в 1939 г. в западных областях БССР было арестовано поляков — 5256, украинцев — 254, евреев — 661, белорусов — 2422[279]. Эта пропорция сохранялась до 22 июня 1941 г. Также этнически разнородным был и национальный состав населения, подвергшегося депортациям в 1939–1941 гг. В этот период во внутренние области СССР были насильно вывезены около 125 000 человек при общем количестве населения региона примерно 5 млн.[280]. К этому стоит добавить относительно добровольное переселение более 20 000 беженцев из центральных и западных районов Польши, направленных на работу в восточные области БССР, а также несколько тысяч проживавших в регионе немцев и лиц, имевших место постоянного проживания на территории оккупированной Германией, которые выехали в рамках советско-немецких договоренностей.
Исследователям еще предстоит ответить на вопрос, насколько глубоко изучался в СССР опыт событий, происходивших на территории бывшей Чехословакии в 1938–1939 гг. и какие выводы были сделаны на основании этого анализа советским руководством. Тем более что само применение принципа «освобождения» в истории известно давно и широко применялось ранее. Однако нельзя не отметить тот факт, что по форме, а во многом и по содержанию, события сентября 1939 г. в бывших восточных воеводствах Польши, зеркально отражают явления, происходившие в 1938 г., на бывших чехословацких территориях, отошедших к Польше и Венгрии.
К примеру, практически идентичным является идеологическое обоснование операций. Все они построены на тезисе освобождения своих угнетаемых братьев от ига коварных оккупантов, подло захвативших исконно «наши» земли в прошлом в самый сложный для существования «нашего» государства период. Во всех случаях присутствует элемент возмездия и мобилизации лояльного «нашего» населения, проживающего на «оккупированной» врагом территории. Польская и венгерская операции четко строились на провокационной основе имитации народных волнений, которые должны были бы стать предлогом для военного вторжения. В свою очередь «польская кампания» РККА сопровождалась действиями просоветских вооруженных формирований из местного населения. При этом, безусловно, нельзя исключать возможности действия советских диверсионных отрядов в польском тылу, хотя документы, подтверждающие это, пока не введены в научный оборот
Схожим являются и такие моменты как, например, встречи «армии- освободительницы», вероятно, чаще массовые, чем торжественные. Мотивы участия в этих акциях были самыми разными: от идейных симпатий к новой власти до страха перед репрессиями с ее стороны. Еще одной характерной чертой периода безвластия становятся грабежи и сопровождавшие их убийства начального периода «оккупации/освобождения». Как правило, пострадавшие заявляют о том, что новые власти всячески этому способствовали, предоставляя местному населению «карт-бланш» на несколько дней для сведения личных счетов. В тоже время имели место случаи, когда именно приход «чужой» армии останавливал беспредел переходного периода.
Пострадавшая сторона, как только позволяла ситуация, начинала формировать комплекс документов, фиксирующий различного рода преступления своих оппонентов на отобранной территории. В будущем эти материалы в той или иной форме были использованы историками и стали частью национального исторического мифа, с характерным для данного явления образом «жертвы» своего народа. Как правило, в этом контексте образ соседей других национальностей выглядит не лучшим образом.
В данном случае события этого периода часто вплетаются в более широкий контекст, а именно ответственности того или иного государства за развязывание Второй мировой войны. Если первенство в этом вопросе безоговорочно признается за Германией, то вопрос о ее «пособниках» в каждой из стран Центральной и Восточной Европы трактуется с «национальной спецификой».
Очередными схожими элементами переходного периода были временное военное управление на занятой спорной территории, изоляция от остальной части «государства-родины», введение нового государственного языка, административная реформа, замена старой валюты новой, наплыв «проверенных» чиновников и служащих, ликвидация последствий деятельности бывших «оккупантов» на «освобожденной» территории
Отметим также, что начальный период смены власти происходил в атмосфере своеобразного взаимного «культурного шока». В совершенно иной реальности оказывались представители ранее доминирующих этнических групп, формально уступая лидерство менее статусным группам. У тех и у других формировалось различное отношение к новой власти, опять таки «шоковое» в первое время. В этих же категориях можно оценивать и состояние «оккупантов/освободителей». Несмотря на пропагандистские тезисы, учитывая реалии того времени, эти люди знали о жизни на «освобожденной» территории достаточно мало. Более показательным в этом отношении является пример событий осени 1939 г. на территории бывших восточных воеводств II Речи Посполитой. Однако в воспоминаниях чехов и словаков о событиях осени 1938 г. также встречаются упоминания о «варварстве» и более низком культурном и экономическом уровне, захвативших их поляков и венгров.
Схожими являются действия «освободителей» в сфере государственной безопасности. Спецслужбы старались максимально быстро изолировать всех тех, кто активно ранее участвовал в общественно-политической жизни на стороне «оккупантов» или получил какие-либо социальные и экономические преференции от прежних властей. Таким образом, везде репрессиям со стороны новой власти подверглись в первую очередь следующие представители противника: чиновники государственных органов, военнослужащие, активисты общественных и политических организаций, сельскохозяйственные колонисты, члены их семей. Неотъемлемой частью установления нового порядка стали массовые принудительные миграции, которые радикально изменили демографическую структуру спорных территорий.
СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В ЗАПАДНОЙ УКРАИНЕ И
ЗАПАДНОЙ БЕЛОРУССИИ
Экономические преобразования в западной Украине в 1939–1941 годах
В сентябре 1939 г., в соответствии с тайными договоренностями с Германией, Красная армия вступила на территорию восточных воеводств Польши. Началось создание новых органов власти — временных управлений и крестьянских комитетов, которым подчинялись вооруженные отряды — рабочая гвардия и крестьянские дружины. Эти органы власти, рассчитанные на переходный период, находились под полным контролем военного командования и партийно-государственных чиновников, командированных в регион ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У.
В Западной Украине развернулись радикальные социально экономические преобразования. Фабрики и заводы, собственники которых покинули страну, перешли под непосредственное руководство временных управлений. На всех промышленных предприятиях вводился рабочий контроль, осуществлявшийся при помощи профсоюзов. Крестьянские комитеты взяли на учет имущество помещиков, монастырей, государственных чиновников, а в конце сентября приступили к разделу земли, скота и инвентаря, принадлежавших «классово чуждым элементам».
Под жесткий надзор временных управлений попали банки, транспорт, предприятия связи и торговли. Определенное время расчет за товары и услуги разрешалось вести в польских злотых и советских рублях. Командующий Украинского фронта командарм 1-го ранга С. Тимошенко издал приказ, в соответствии с которым злотый приравнивался к рублю. Напомним, что перед войной в соответствии с бюллетенем курсов иностранной валюты 100 польских злотых приравнивались к 99,66 советским рублям[281]. Одним словом, на присоединенных территориях был развернут масштабный процесс советизации общества.
Во всех банках региона начали работать комиссары, назначенные временными управлениями. Они проверяли ценности и текущие счета, осуществляли кредитование промышленных и других хозяйственных предприятий, обеспечивая постепенный период на советскую валюту, хотя определенное время расчеты разрешалось вести также и в злотых. Комиссары давали разрешения на выплату денег из вкладов частных лиц, но эти выплаты не могли превышать 300 рублей. По указанию политического руководства, любые операции с иностранными банками категорически запрещались.
В конце октября 1939 г. Украинское народное собрание приняло решения, соответствующие заранее намеченным в Кремле планам. Теперь советская власть могла ускорить социалистические преобразования в экономике, осуществив, фактически, полное огосударствление экономики. Уже 3 декабря 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О национализации промышленных предприятий и учреждений на территории Западной Украины». Национализации подлежали предприятия и учреждения, предложенные СНК УССР, а именно: предприятия полиграфической промышленности — типографии, литографии, цинкографии; электростанции, гостиницы, бассейны, бани, другие коммунальные предприятия; лечебные предприятия — больницы, аптеки, курорты; учебные заведения.
Были национализированы кинотеатры, театры, музеи, стадионы, картинные галереи, общественные библиотеки; крупные торговые предприятия — рестораны, магазины, столовые, склады и т. п.; дома крупных собственников акционерных обществ, а также дома, покинутые хозяевами. Для приемки национализированных предприятий создавались комиссии, в которые входили 3–5 представителей временных управлений, соответствующих наркоматов, фабрично-заводских организаций. Комиссии проверяли финансовое состояние предприятий, вели учет денежных средств, полуфабрикатов, оборудования, инструментов, сырья, топлива и т. п.
По решению ЦК ВКП(б), национализированные предприятия перешли в ведение союзных и республиканских народных комиссариатов. Союзным наркоматам передали: сахарные, вино-водочные, табачные (сырьевые) заводы и завод по производству аппаратуры для сахарных и винзаводов во Львове — Наркомпищепрому СССР; электростанцию во Львове — Наркомэлектро СССР; мясоконсервный завод в г. Золочеве — Наркоммясомолпрому СССР; фабрику «Портландцемент» в г. Здолбунове — Наркомстройматериалов СССР; калийные месторождения — Наркомхимпрому СССР; ряд объектов — Наркомзагу СССР и др. Немало предприятий было подчинено республиканским наркоматам, в том числе 34 фабрики и завода — Наркомату легкой промышленности СССР. Приемку национализированных предприятий и организацию трестов надлежало осуществить в течение месяца[282].
По официальным данным, в западных областях Украины были национализированы 2243 крупных и средних промышленных объекта[283]. Все они стали работать на основе плановой директивной экономики и вошли в состав разных трестов и объединений. После национализации промышленности, предприятий транспорта, связи, банков, доля социалистического сектора в экономике региона достигла 62 %. Параллельно шло кооперирование мелких собственников, ремесленных и кустарных мастерских. До середины 1940 г. в западных областях УССР было создано 833 промышленных артели, в которых работали 33,5 тыс. человек. На протяжении указанного года кооперативные предприятия выпустили продукции на 11,2 млн руб., что составляло 16 % от общего объема промышленного производства[284].
В феврале 1940 г. политическое руководство СССР рассмотрело вопрос о претензиях, связанных с национализацией собственности иностранных граждан на территории западных областей Украины и Белоруссии. Такие претензии высказывали не только частные лица, но и отдельные фирмы и компании, которые понесли вследствие проведенной «экспроприации» значительные потери. На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 27 февраля 1940 г. были утверждены Инструкция Наркомата юстиции СССР местным органам юстиции и ответы на ноты дипломатических представителей нескольких стран, касавшиеся национализации, — миссии Бельгии (от 9 и 24 ноября 1939 г.) и посольства Германии (от 27 ноября 1939 г.).
В этих документах говорилось, что мероприятия по конфискации помещичьих земель, национализации банков и крупной промышленности на территории Западной Украины и Западной Белоруссии утверждены решениями Народных собраний 28 и 30 октября 1939 г.: «Указанные мероприятия на территории Западной Украины и Западной Белоруссии были проведены еще до включения последних в состав СССР, причем проведены не центральными или местными органами государственной власти и государственного управления СССР, а органами власти, созданными суверенными народами Западной Украины и Западной Белоруссии».
Как указывалось в инструкции и ответах, нет никаких оснований для предъявления претензий к СССР и его органам. Тот факт, говорилось в документах, что Советский Союз теперь владеет имуществом, на которое заявлены претензии, «не возлагает на СССР никакой ответственности перед бывшими собственниками, утратившими всякое право на это имущество в силу национализации его суверенными народами Западной Украины и Западной Белоруссии в лице созданных ими органов власти, от которых это имущество, как национализированная и следовательно государственная собственность, законно перешло к СССР»[285].
В начале декабря 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о переходе на советскую валюту на территории Западной Украины и Западной Белоруссии. В принятом по этому поводу постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР были намечены конкретные меры по его реализации. С 21 декабря 1939 г. Государственный банк СССР должен был вести все расчеты государственных и кооперативных предприятий и учреждений в советской валюте. Пересчет польских злотых на советские рубли осуществлялся по установленному курсу: один злотый приравнивался к одному рублю. С этого же дня продажа и покупка товаров, оказание любых услуг, в том числе кинотеатрами, театрами коммунальным хозяйством, городским и железнодорожным транспортом и т. п. осуществлялись исключительно за советские деньги.
С 21 декабря 1939 г. польские злотые были исключены из официального денежного обращения. Их не принимали ни от государственных и кооперативных предприятий и учреждений, ни от частных лиц и частных организаций. Если счета частных предприятий и лиц в банках и сберегательных кассах не превышали 300 злотых, то из этих счетов с 21 декабря 1939 г. позволялось производить выплаты в советских рублях. Если же на счетах лежало более 300 злотых, выплаты разрешалось осуществлять на сумму, не превышавшую 300 злотых. Суммы свыше 300 злотых, находившиеся на таких счетах, не выплачивались.
Как видим, власть начала переход на советскую валюту с 21 декабря, но уведомила об этом население западных областей УССР и БССР лишь 20 декабря 1939 г. Естественно, это вызвало тревогу, непонимание и недовольство людей, однако как-либо повлиять на ситуацию они не могли. Для выполнения полученных указаний Государственному банку было разрешено осуществить эмиссию в 700 млн. руб., в том числе в западных областях УССР — 400 млн руб., в западных областях БССР — 300 млн. руб. Государственный банк обязан был всячески заботиться об экономии средств и установить жесткий контроль над использованием выделенных средств. Политическое руководство СССР потребовало до 10 декабря 1939 г. завершить организацию областных контор Госбанка, а до 20 декабря того же года — создать уездные и городские отделения банка.
Все банки на территории западных областей УССР перешли под управление Государственного банка СССР. Все ценности, имущество и инвентарь национализированных банков были переданы Государственному банку. Политбюро ЦК ВКП(б), рассматривая вопрос о переходе на советскую валюту, приняло принципиальное решение: ликвидировать на присоединенных территориях часть банков. Было дано соответствующее поручение республиканскому правительству, в том числе о создании при областных конторах Госбанка ликвидационных комиссий. В них вошли представители Государственного банка, Наркомфина УССР и местных органов власти[286].
Ключевое экономическое и военное значение придавалось развитию транспорта. Осенью 1939 г. по предложению Наркомата путей сообщения СССР железнодорожная сеть Западной Украины была поделена на две дороги: Львовскую и Ковельскую (с управлениями дорог соответственно во Львове и Ковеле). Специальным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) были определены временные границы названных дорог, утверждены кандидатуры начальников дорог и политотделов: Львовской — Н. Донченко и Я. Доброславского, Ковельской — В. Курочкина и И. Бараненко. Руководство дорогами возлагалось на Наркомат путей сообщения СССР, а назначенные начальники дорог «подчинялись НКПС во всех отношениях».
Тогда же было принято решение о «перешивке» железных дорог Западной Украины и переоборудованию подвижного состава. Как известно, на территории Польши существовала железнодорожная колея шириной 1435 мм, тогда как в Советском Союзе — 1524 мм. Выполнение работ поручалось НКПС СССР, и, в определенной степени, — железнодорожным войскам Наркомата обороны СССР. Первым крупным объектом стала дорога Львов — Перемышль, на реконструкцию которой Наркомат финансов СССР выделил 3 млн руб. В самый короткий срок планировалось переоборудовать 10 тыс. товарных, 200 пассажирских вагонов и 400 паровозов.
Началось строительство двух новых железнодорожных линий: Ромаш — Пархач — Рава-Русская и Мунина — Перемышль (длиной соответственно 90 и 35 км). Наркомат путей сообщения СССР получил задание построить другую дорогу в направлении Проскуров — Красне (217 км). При этом власть стремилась всячески ускорить работы, и потому позволила Промбанку СССР финансировать строительство без утвержденных проектов и смет. Экономический совет при союзном правительстве нашел дополнительные фонды, выделенные НКПС СССР на материалы оборудование и т. п.[287]
Осенью 1939 г. было начато сооружение шоссейной дороги Новоград-Волынский — Львов (длиной 311 км), проходившей через Корец, Ровно, Дубно и Броды. Ширина земляного полотна составляла 11 м, проезжей части — 7 м. На ведение работ сразу было выделено 75 млн руб., а в 1940 г. — 120 млн. Строительство дороги осуществлял НКПС СССР, в качестве рабочей силы использовались военнопленные (по плану — 25 тыс. чел.). На стройке ощущался недостаток инженерно-технических кадров, что заставило власти временно мобилизовать 200 студентов старших курсов Московского и Харьковского автодорожных институтов[288].
Значительное внимание отводилось подъему нефтяной и угольной промышленности. Уже в конце 1939 г. все предприятия и учреждения этих отраслей перешли в ведение наркоматов нефтяной промышленности СССР и угольной промышленности СССР. На территории региона развернул деятельность комбинат «Украинская нефть» (Львов), который обеспечивал весь комплекс работ. В состав комбината входили трест по разведке и добыче нефти и газа (г. Борислав), трест по переработке нефти и газа (г. Дрогобыч), а также контора по реализации нефтепродуктов (Львов). В угольной отрасли был создан трест «Львовуглеразведка», который объединял четыре конторы, и «Львовшахтострой», который насчитывал четыре шахтоуправления (конторы и управления находились в Раве-Русской, Золочеве, Кременце и Коломые).
В регионе была направлена группа специалистов, которые возглавили указанные ведомства. Начальником комбината «Украинская нефть» был назначен В. Еременко, который до этого работал управляющим трестом «Кагановичнефть» (Баку). Руководителями трестов «Нефтедобыча» и «Нефтепереработка» стали Н. Охрименко и И. Зайцев, а управляющим конторой по реализации нефтепродуктов и газа — А. Бойков. Тресты «Львовуглеразведка» и «Львовшахтострой» возглавляли С. Верболоз и П. Ковалев. Правительство СССР выделило из резервного фонда немало средств для приобретения материалов и оборудования, организации производства и т п. [289]
В январе 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б), а через месяц — ЦК КП(б)У и СНК УССР утвердили государственный план развития народного хозяйства западных областей Украины на 1940 г. Этот план предусматривал индустриализацию региона, создание новых отраслей промышленности и реконструкцию действующих предприятий. Намечалось развитие машиностроительной, электротехнической, добывающей, легкой и других отраслей промышленности, применение передовой техники и технологий производства. Особое внимание уделялось индустриальному потенциалу Львова, где планировалось построить сеть заводов — стекольный, электроламповый, электротехнических приборов, несколько машиностроительных, а так же трикотажную фабрику и предприятия пищевой промышленности.
Всего на развитие экономики, социальной и культурной сфер региона было выделено свыше 2 млрд руб., из них на нужды промышленности — 700 млн. В 1940 г. началось сооружение теплоэлектростанций и обувной фабрики в Станиславе, завода сельхозмашин, мебельной и бумажной фабрик в Коломые. В феврале 1941 г. было завершено строительство газопровода Дашава — Киев, который поставлял в столицу республики 100 тыс. кубических метров прикарпатского газа. До весны 1941 г. была произведена реконструкция городских электростанций в Дрогобыче, Ковеле, Луцке, Львове, Ровно, Стрые, Тернополе, Чорткове, а также введен в строй ряд районных электростанций[290].
В этот период были развернуто масштабное преобразование сельского хозяйства. Оно основывалось на принципах декларации Украинского народного собрания, принятой 28 октября 1939 г. В документе провозглашалось: «В полном соответствии с единодушной волей и стремлением трудящихся Западной Украины, защищая их кровные и жизненные интересы, следуя примеру народов Советского Союза, Украинское народное собрание провозглашает на территории Западной Украины конфискацию земель помещичьих, монастырских и крупных государственных чиновников со всем их живым и мертвым инвентарем и усадебными постройками».
В декларации подчеркивалось, что «Народное собрание утверждает изъятие помещичьих земель без выкупа, через крестьянские комитеты, под руководством временных управлений, и передачу их в пользование трудовому крестьянству. Вопрос о землях «осадников» решают крестьянские комитеты»[291]. В официальных советских документах, в многочисленных статьях в газетах и журналах говорилось о том, что в условиях диктатуры пролетариата национализация земли является «шагом к социализму».
Вся земля, ее недра, воды и леса были национализированы. Землевладение помещиков, буржуазии, церкви и монастырей ликвидировалось. Какие-либо операции по купле-продаже земли запрещались, что свидетельствовало о начале коренного переустройства аграрных отношений. Осенью 1939 г. политическое руководство СССР приняло решение об организации заготовки сельскохозяйственных продуктов в западных областях Украины. Это потребовало создания разветвленной сети заготовительных структур и значительного числа подготовленных кадров. В соответствии с постановлением ЦК КП(б)У и СНК УССР, в регионе стали действовать областные управления Наркомата заготовок СССР, а также соответствующие органы при потребительских союзах: заготуправления в областях и заготконторы — в районах.
Повсюду появились приемные пункты «Заготзерна», «Заготсена», «Заготскота», «Укрзаготкож», «Укрзаготшерсти», «Укрзаготхмеля», «Укрзаготльна», «Укрптицепрома», «Союзтабаксырья» и т. п. По решению правительства УССР закупку сельскохозяйственной продукции осуществляли: зерна, муки и круп — Укоопсоюз и «Хлеботорг», молока, масла и яиц — Укоопсоюз и «Укрптищепром», скота и птицы — Укоопсоююз и «Заготскот», картофеля и овощей — Укоопсоюз, кожсырья — Укоопсоюз и «Союззаготкож», шерсти — Укоопсоюз и «Укрзаготшерсть», сена и соломы — «Укрзаготсено» и т. д.
Местные органы власти, опираясь на поддержку крестьянских комитетов, начали отведение земли под совхозы и машинно-тракторные станции. Одновременно проводился раздел земли между трудящимся крестьянством, которое получало ее в бессрочное и бесплатное пользование. В первую очередь землей наделялись безземельные крестьяне, а затем уже те, чьи наделы не достигали определенной нормы В соответствии с постановлением ЦК КП(б)У и СНК УССР от 24 марта 1941 г. предельные нормы индивидуального землепользования составляли: в Дрогобычской, Львовской, Станиславской и Тернопольской областях — 7 га на один крестьянский двор (в ряде районов — 10 га, в Жабьевском районе Станиславской области — 15 га); в Волынской и Ровенской областях, где было больше земли, пригодной для ведения хозяйства, — 10 га на крестьянский двор (в ряде районов — 15 га).
Процесс конфискации и раздела земель так называемых нетрудовых хозяйств длился до весны 1941 г. Всего в западных областях Украины было «экспроприировано» свыше 2,5 млн га земли, из них передано в пользование крестьянству — свыше 1 млн. Конфискации подлежали также инвентарь и скот, принадлежавшие «нетрудовым элементам»: часть этого инвентаря и довольно много скота перешли в пользование крестьянских хозяйств, в частности 44,9 тыс. коней, 72,9 тыс. коров, 1.9 тыс. волов и т. п. По постановлению СНК СССР от 19 марта 1940 г., крестьянские хозяйства освобождались от уплаты недоимок по государственным и местным налогам, «которые значатся за ними на основе законодательства бывшего польского государства»[292].
В центре внимания власти находились вопросы создания совхозов, машинно-тракторных станций, а также сельскохозяйственных артелей — колхозов. Совхозы и МТС возникали на базе бывших фольварков, получив землю, технику, инвентарь, скот и т. п., которые раньше принадлежали крупным собственникам. ЦК КП(б)У и СНК УССР приняли ряд постановлений, касающихся организации совхозов и МТС. В конце 1940 г. в западных областях Украины действовало уже 59 совхозов и 174 МТС. Однако особые трудности появлялись тогда, когда местные партийные и советские органы брались за создание колхозов. Крестьянство региона твердо держалось за частные хозяйства, всячески избегая вступления в навязываемые товарищества, артели и т. п.
Все же процесс коллективизации на западных землях Украины потихоньку продвигался. Его поддерживала часть сельского населения, которая связывала с социализмом надежды на лучшую жизнь. Бедняки и батраки под руководством партийных чиновников создавали инициативные группы, агитировавшие односельчан вступать в колхоз. Весной 1940 г. во всех западных областях УССР уже появились первые, относительно небольшие, артели. В конце того же года в регионе уже существовали 556 колхозов, которые объединяли 36,5 тыс. крестьянских хозяйств (около 3,5 % от их общей численности).
В первой половине 1941 г. процесс коллективизации немного ускорился. По оценке партийного руководства, «в колхозы пошел середняк». На практике сдвиги в осуществлении социалистических преобразований объяснялись, прежде всего, усилением административного нажима на крестьянство, большинство которого продолжало скептически и настороженно относиться к новым формам хозяйствования. Накануне немецкого нападения на СССР в западных областях Украины работали 2589 колхозов, которые объединяли 142,5 тыс. крестьянских хозяйств, т. е. 13 % от их общей численности.
В условиях жестокого давления со стороны государства крестьяне выживали благодаря подсобному хозяйству. Однако уже весной 1939 г. его начали существенно ограничивать; майский пленум ЦК ВКП(б) постановил провести обмер приусадебных наделов колхозников и изъять все излишки земли. Обмер проводился специальными комиссиями, созданными райкомами партии и райисполкомами для каждого сельского совета. Комиссии выявили излишки земли чуть ли не у половины колхозных дворов и в более чем в двух третях единоличных хозяйств. В июле того же года было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б), в котором был определен размер приусадебных участков рабочих, служащих, сельских учителей, агрономов и других лиц, которые проживали на селе, но не работали в колхозах. В соответствии с ним, приусадебные наделы указанных категорий составляли на одну семью не более 0,15 га, включая площадь под строениями[293].
Тяжким грузом на сельское население лег государственный налог на коней. Раньше наличие коня в хозяйстве учитывалось только при определении единого сельскохозяйственного налога. Однако летом 1938 г. Верховный Совет СССР ввел особый налог на коней единоличных хозяйств В разных группах районов СССР ставка налога устанавливалась на одного коня в сумме 275–350 и 400–500 руб. На каждого следующего коня ставка налога повышалась до 450–550 и 700–800 руб[294]. Такие финансовые мероприятия наносили ощутимый удар по неколлективизированным хозяйствам, поставив крестьян перед нелегким выбором: продолжать хозяйствовать самостоятельно, оплачивая государству непомерные налоги, или вступить в колхоз, лишившись части скота, инвентаря и т. д.
Власть прилагала большие усилия, чтобы увеличить поступления от сельского хозяйства. После начала Второй мировой войны потребности государства значительно возросли, что сказалось на аграрной политике советского руководства. В сентябре 1939 г. Верховный Совет СССР утвердил закон о сельскохозяйственном налоге, который значительно ухудшил положение крестьянства. До этого времени налог на личные хозяйства колхозников оплачивался по твердым ставкам, составлявшим от 10 до 50 руб. Теперь ставки налога дифференцировались в зависимости от уровня прибыльности хозяйства, в результате чего выплаты выросли в несколько раз, вызывая пассивное недовольство людей.
Однако система налогообложения, введенная в западных областях Украины, предусматривала известные льготы для населения. Весной 1940 г. СНК СССР постановил:
«а) Освободить от уплаты сельскохозяйственного налога колхозные дворы и единоличные хозяйства, обложенный налогом доход которых не превышает 1000 руб.
б) Освободить от обложения сельскохозяйственным налогом весь мелкий скот, который имеется в личном пользовании членов колхозов и единоличных крестьянских хозяйств.
в) Освободить от обложения налогом залежные и целинные земли в течение двух лет после их распашки, а раскорчеванные и распаханные земли и земли, на которых проведены мелиоративные работы за счет землепользователей, — в течение трех лет после использования их под посевы.
Освободить в 1940 г. все сельские хозяйства Волынской, Дрогобычской, Львовской, Ровенской, Станиславской и Тернопольской областей УССР от уплаты сбора на потребности жилищного и культурно-бытового строительства, которое проводилось на основе постановления ЦИК и СНК СССР от 23 января 1934 г.
Освободить в 1940 г. единоличные крестьянские хозяйства западных областей УССР от уплаты государственного налога на коней единоличных хозяйств, которая производится на основе Закона, принятого Верховным Советом СССР от 21 января 1938 г.»[295].
Как видим, политическое руководство СССР пошло на некоторые уступки местному крестьянству, чтобы жесткими подходами не оттолкнуть людей от социализма, а склонить к советской власти колхозников и единоличников.
В апреле 1940 г. началось очередное наступление на крестьянство. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление, которое изменяло порядок заготовок и закупки сельскохозяйственной продукции. Обязательные поставки колхозами зерна, риса, картофеля, овощей (капусты, свеклы, моркови, лука, огурцов, помидоров и т. п.) исчислялись исходя не из плана посева названных культур, а с каждого гектара пашни, закрепленной за колхозами. В размер пашни включались поля, огороды, сады, а также новые земли, которые только подлежали освоению «путем распахивания целины, осушения болот и выкорчевывания кустарников…»
Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР повышало нормы обязательных поставок колхозами зерна и риса; вводило обязательные поставки государству сена; изменяло порядок исчисления обязательных поставок молока (теперь исчисление осуществлялось не по поголовью коров, а с каждого гектара земли, закрепленной за колхозами); вводило обязательные поставки колхозами, колхозными дворами и единоличными хозяйствами кожсырья, а с 1941 г. — обязательные поставки яиц; обязывало все без исключения колхозы выращивать коней, а с 1941 г. — поставлять их государству для нужд армии[296] Растущее давление на крестьянство в значительной степени объяснялось подготовкой к войне, в частности необходимостью создания государственных резервов и мобилизационных запасов.
В 1939–1941 гг. особенно остро встала проблема продовольственного обеспечения. Новые органы власти всячески стремились стабилизировать потребительский рынок, дезорганизованный войной. С этой целью они жестко контролировали частных торговцев, продлили время работы магазинов, поощряли создание кооперативных магазинов, в частности, в системе «Народной торговли». Перед служащими разных уровней стояли сложные задачи: преодоление дефицита, ликвидация очередей, сдерживание спекуляции, поддержка цен, определенных союзным центром, поэтому развязать жгучие проблемы оказывалось не просто.
ЦК ВКП(б) поставил требование: передать в распоряжение временных управлений или рабочих кооперативов магазины, которые были оставлены собственниками; силами народных комиссариатов торговли СССР и УССР развернуть сеть государственных магазинов в западных областях Украины.
Высшее политическое руководство установило цены на некоторые продукты и товары первой необходимости в этом регионе: на соль — 20 коп. за килограмм, на керосин — 65 коп. за литр, на спички — 3 коп. за коробку малого формата, на махорку — 50 коп. за пачку весом 50 грамм.
Уже осенью 1939 г. временные управления провели изъятие товаров у крупных собственников. Во Львове было конфисковано имущество зажиточных торговцев Вольфа, Чепеля, Городецкого, в Тернополе — Круга, Файнера, Яблонского и др. Наряду с национализацией крупных магазинов была проведена экспроприация многих мелких магазинов, что привело к значительному сокращению торговой сети. Параллельно проводился переучет изъятых товаров, переход на советскую валюту, вводились новые цены на товары и т. п., что ощутимо нарушало ритмичность торговли.
В регионе начали появляться государственные магазины, относившиеся к Наркомату торговли УССР, промышленным наркоматам, заготовительным организациям и др. В декабре 1939 г. многочисленные украинские, польские и еврейские кооперативы вошли в состав Укоопсоюза. Кроме того, торговлей занималась промышленная кооперация и кооперация инвалидов, в т. ч. разные артели, сбыто-снабженческие товарищества и т. п. Важную роль в обеспечении населения играли рынки, где торговцы оплачивали одноразовый сбор: 1 руб. с воза и 20 коп. при торговле с рук за один день.
В докладной записке, поданной секретарю ЦК КП(б)У Н. Хрущову, заместитель наркома внутренних дел УССР М. Горлинский писал. «Открытие новой торговой сети в городах, промышленных и сельских населенных пунктах проходит крайне медленно». Такое состояние дела заместитель наркома объяснил плохой организацией работы, а также «саботажем торговли» со стороны частных собственников. Он указывал, что купцы и торговцы закрывали магазины, прятали дефицитные товары, занимались спекуляцией, тем самым подрывая торговлю[297].
Состоявшийся в декабре 1939 г. переход на советскую валюту также создал ряд острых проблем. Хотя продажа товаров стала осуществляться только за рубли, надлежащей подготовительной работы проведено не было. В докладной записке Л. Берии нарком внутренних дел УССР И. Серов сообщал, что в день оглашения постановления правительства об отмене злотых «наблюдалось скопление населения около банков». Так, в Луцке собралось около 700 человек, во Львове — 600, Тернополе -500, в других городах — немногим меньше. «Участвовавший в этих сборищах контрреволюционный элемент, — писал И Серов, — пытался спровоцировать население и вел пропаганду о том, что это постановление будет отменено, так как оно является неправильным».
Такие проявления протеста были не случайными, ведь на некоторых предприятиях зарплату работникам продолжали выплачивать в злотых. Постановление о переходе на советскую валюту поставило многих людей в безвыходное положение, на какое-то время оставив их без средств существования. Особенно тяжелое положение создалось на Львовской железной дороге, где накануне рабочим и служащим выдали зарплату польскими деньгами. В докладной записке И. Серова указывалось, что НКВД УССР проинформировал украинское правительство о выявленных недостатках, а также «дал указание на места выплатить полученную зарплату с 11 декабря в советских рублях»[298]. Местные партийные и государственные органы предприняли необходимые меры, чтобы выправить ситуацию и снять социальное напряжение.
И все же главной проблемой оставался недостаток продуктов и товаров первой необходимости. На рубеже 1939–1940 гг. эта проблема приобрела наибольшую остроту, свидетельствуя об общем кризисе снабжения в СССР. Сразу после начала Второй мировой войны нарком торговли СССР А. Любимов обратился к главе союзного правительства В. Молотову с письмом, в котором поставил вопрос о введении карточной системы на продукты питания и предметы широкого потребления. Однако политическое руководство страны категорически отказывалось вести речь о свертывании «свободной торговли» и переходе к нормированному потреблению. С развязыванием советско-финской — «Зимней» — войны товарный дефицит достиг апогея и перерос в подлинный продовольственный кризис.
В связи с сокращением рыночных фондов СНК СССР установил «нормы отпуска товаров в одни руки». В 1936–1939 гг. покупатель мог приобрести сразу не более 2 кг хлеба, крупы, мяса, колбасы, сахара, 3 кг рыбы и 5 кг картофеля, а также 1 кг хозяйственного мыла, 200 штук папирос, 2–4 кг керосина. С апреля 1940 г. нормы продажи товаров стали еще более жесткими и составляли 0,05 кг чая, 0,2 кг сыра, масла, 1 л молока, 1 кг крупы, мяса, рыбы, сахара, овощей, 2 кг хлеба, 2 банки консервов, а также 0,8 кг хозяйственного мыла, 2 кг керосина и т. п. Осенью этого же года союзное правительство еще раз снизило нормы отпуска товаров, в частности хлеба, мяса, сахара, хозяйственного мыла, и ввело ограничение на продажу яиц и сметаны (выросла только норма продажи картофеля — до 5 кг)[299].
В 1939 г., учитывая растущий недостаток товаров, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о повышении цен на ткани, трикотаж, белье, стеклянную посуду. В январе 1940 г. были повышены цены на один из самых дефицитных товаров — сахар, еще через несколько месяцев — на мясо, рыбу, жиры, сыр, картофель, овощи, молочные продукты. Вместе с тем, политическое руководство СССР поддерживало неизменный уровень цен на продукты повышенного спроса — хлеб, муку, крупу, макароны, чтобы обеспечить, по крайней мере, минимальные потребности населения. Понятно, что обострение товарного дефицита неминуемо сопровождалось повышением цен на колхозных рынках, которые играли важную роль в снабжении горожан, особенно мясо-молочной продукцией, картофелем и овощами[300].
Во многих городах Советского Союза началось стихийное введение карточной системы. Политическая верхушка восстановила ведомственные распределители, но категорически запретила повсеместный переход на нормированное снабжение населения. Закрытые столовые и магазины обслуживали работников отдельных отраслей, но не распространялись на местную номенклатуру. Ведомственные буфеты и столы заказов находились непосредственно в организациях и учреждениях, обеспечивая товарами Наркомат внутренних дел, командный состав армии и флота, а также нефтепромыслы, торфоразработки, угольные шахты медные рудники, меднолитейные заводы и железнодорожный транспорт[301].
Такое же напряженное положение создалось в западных областях Украины. В декабре 1939 г. во Львове в очередях за хлебом и сахаром у некоторых магазинов стояли по 500-1500 человек. На протяжении этого месяца в Тернополе в торговой сети не было мыла, соли, спичек, зубного порошка, посуды и других хозяйственных товаров. В ряде сел Станиславской области в продаже не было соли, сахара, спичек и керосина. По данным НКВД УССР, в Сокальском и Турковском уездах Львовской области торговля этими товарами осуществлялась «с большими перебоями». Значительные трудности со снабжением населения были и в других областях региона, что вызывало недовольство людей.
Органы безопасности внимательно отслеживали всяческие проявления «негативной реакции» среди граждан. Крестьянин Кузько, который проживал в селе Згораны Любомльского уезда Волынской области, заявил «В кооперации ничего нет. Только говорят, что в Советском Союзе все есть, а уже два месяца как нам в село не привозили товаров, а раньше их было сколько угодно». Заведующий одним из кооперативов сказал покупателям: «Надо запасаться мануфактурой и одеждой, пока не поздно, так как в Советском Союзе вместо товаров и продуктов вырабатывают машины… В коммунистическую идею могут верить только сумасшедшие, в жизни она никогда проведена не будет»[302]. Такие разговоры спецслужбы считали вражескими и провокационными.
Показательно, что продовольственный кризис охватил даже Львов, хотя этому городу власть уделяла особое внимание. В декабре 1939 г. запасы муки и хлеба здесь резко уменьшились, продажа сахара, молока и масла — значительно сократились. Выявился недостаток даже таких товаров, которых раньше всегда хватало, — соли и спичек. Январь 1940 г. стал самым тяжелым для жителей города, длинные очереди выстраивались даже за хлебом. Из воспоминаний известно, что в январе Львов «в течение одной недели вообще не видел хлеба». В этих условиях львовяне горько шутили: из алфавита можно выкинуть букву «м», потому что нет молока, масла, мяса, муки, моркови, мамалыги, а оставлять эту букву ради махорки — не стоит[303].
В этот период стали резко дорожать продукты питания. Цена черного хлеба на рынке достигала 3–4 руб. за килограмм (государственная цена составляла 65 коп.). Стоимость яиц выросла в пять раз, картофеля — в семь. Цена пшеничной муки поднялась с 2,5 до 10 руб., крупы — с 2 до 10 руб. за килограмм. Значительно подорожало мясо, особенно говядина — с 4 до 24 руб., свинина — с 10 до 45 руб. за килограмм. Резко подскочили цены на мясо птицы: курица стоила 50–70, индюк — 80–90, гусь — 100–150 руб. Основным дефицитом оставался сахар, стоимость которого на рынке достигала 80 руб. за килограмм[304]. Отметим, что средняя зарплата рабочих и служащих СССР составила в 1940 г. 339, а в 1941-м — 357 руб.[305].
Тем не менее, на рынках продавалось немало промышленных товаров, изготовленных польскими и западными фирмами. На многих местных предприятиях выпускалась продукция, которая в социалистическом хозяйстве оставалась крайне дефицитной. Все эти товары имели высокое качество и привлекали многочисленных советских чиновников, которые приезжали в западные области Украины. Повсеместно практиковались служебные командировки с целью закупки вещей, которые потом становились предметом спекуляции. Особый интерес вызывали часы, ковры, пишущие машинки, а также хрусталь, антиквариат и т. п.
В январе 1940 г., обращаясь к главе СНК УССР Л. Корнийцу, заместитель наркома внутренних дел УССР М. Горлинский доложил о чиновничьих злоупотреблениях. Он писал о том, что «за последнее время все более возрастает количество представителей различных хозяйственных организаций, которые выезжают в западные области Украины». По его словам, в ряде ведомств «деловые соображения отодвинуты на задний план…», а поездки «используются в целях спекуляции и личной наживы». В докладной записке говорилось о неоднократных нарушениях, допущенных украинскими конторами «Союзутиль», «Союззаготкож», республиканскими организациями «Укрнефтестрой» и «Укрлегснаб».
Поделиться книгой: