Помоги проекту - поделись книгой:
Заместитель наркома внутренних дел УССР сообщал: «Так, несмотря на двадцатидневное пребывание в Западной Украине бригады Наркомтекстиля и Наркомлегпрома во главе с зам. наркома Райко, длительные командировки большого количества работников — до сих пор в этих наркоматах нет ясного представления о промышленности, ее нуждах и проч. Выезжающие туда лица большую часть времени посвятили личным закупкам и не привезли данных о промышленности, что было основной задачей их поездки». В документе указывалось «Преступное использование служебных командировок работниками Наркомлегпрома, в отличие от работников других организаций, усугубляется тем, что они товары не покупают на рынке, а берут… на предприятиях легкой промышленности по твердым ценам»[306].
В январе 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление СНК СССР об организации государственной и кооперативной торговли и цены в западных областях УССР и БССР. Это постановление обязывало Наркомат торговли СССР создать на присоединенных территориях торги и тресты столовых, а Центросоюз — потребительские товарищества (областные и районные союзы, сельские и городские товарищества, рабочие кооперативы). Наркоматы торговли и пищевой промышленности СССР обязаны были открыть в наиболее крупных городах региона специализированные магазины, в том числе во Львове восемь, Станиславе — три, Дрогобыче — два, а в Луцке, Ровно и Тернополе — по одной[307].
Постановление обязывало развернуть сеть государственных аптек, пунктов для скупки и реализации вещей, открыть антикварный магазин во Львове. Ставилось задание создать систему оптовых баз Наркомторга СССР и Центросоюза, а также баз по сбыту промышленных товаров. Постановлением СНК СССР с 1 февраля 1940 г. на западные области Украины распространялись единые розничные и отпускные цены, торговые скидки и надбавки на промышленные и продовольственные товары, действовавшие в других областях УССР. При этом продажа хлебопродуктов велась по ценам первого пояса, а продажа ряда других товаров — мяса, птицы, молока, сыра, яиц — разрешалась по ценам, более низким по сравнению с едиными розничными.
Однако товарный дефицит в западных областях Украины только углублялся. В городах чувствовался острый недостаток продовольствия, в деревне — промышленных товаров. Это вызывало резкое повышение цен, дальнейшее ухудшение положения населения. Крестьяне не хотели торговать продуктами за деньги, которые быстро обесценивались, отдавая предпочтение товарообмену. Спецслужбы фиксировали «активизацию спекулятивного и контрреволюционного элемента» и докладывали в ЦК КП(б)У: «У продовольственных магазинов с вечера и даже в отдельных случаях за 2–3 дня до начала продажи продуктов собираются многочисленные очереди, доходящие до 500 человек».
Местные органы власти фактически парализовали частную торговлю. Поспешная национализация разрушила налаженную систему снабжения. Между тем, сеть государственных магазинов росла медленными темпами, которые не отвечали запросам населения. На 1 февраля 1940 г. в Луцке действовало только 66 продовольственных магазинов, тогда как ранее — 375, в Ковеле — соответственно 92 из 195, Владимире-Волынском — 22 из 134. В Тернополе насчитывалось 53 магазина из бывших 280, Чорткове — 44 из 68, Дрогобыче — 32 из 232, Самборе — 17 из 300 и т. д. Такой же была ситуация в других областях, что грозило обострением социальных проблем.
В тех государственных магазинах, которые удалось открыть, постоянно не хватало товаров. Уполномоченные Наркомата заготовок УССР запрещали закупку сельскохозяйственных продуктов частными лицами и различными учреждениями, за исключением Укоопсоюза и заготовительных организаций. Однако последние не обладали достаточным аппаратом, чтобы обеспечить надлежащую заготовку продукции. В одной из докладных записок НКВД УССР, адресованных ЦК КП(б)У, сообщалось: «На этой основе даже возникли своего рода заградительные отряды, которые задерживали в предместьях городов крестьян и торговцев, которые везли в город для продажи продукты, производили незаконную конфискацию и сдавали изъятое заготовительным организациям…»
Все товары, отобранные у частных собственников, хранились на специальных базах, но своевременно не учитывались. Часть этих товаров, как свидетельствуют документы спецслужб, «разбазаривали по довоенным ценам в большом количестве..» Например, в Ровенском торговом отделе в наличии имелись конфискованные товары на 2 млн руб., из них было незаконно продано товаров на 250 тыс. руб. Руководство Луцкого городского торготдела продало национализированных товаров на сумму 100 тыс. руб. Некоторые чиновники от торговли занимались так называемым самоснабжением, то есть разворовывали государственное имущество. Так, у директора Ровенского торготдела И. Дегтярева при обыске на квартире нашли товаров на сумму 5,7 тыс. руб. Значительные злоупотребления допустили руководитель Луцкого торготдела Либерман, заведующий одного из районных торготделов Чорный и др.
Кризис снабжения в западных областях Украины не только возмущал рядовых граждан, но и вызывал беспокойство правящей верхушки. В начале марта 1940 г. Экономсовет при СНК СССР принял решение, направленное на улучшение торговли на присоединенных территориях. Оно предусматривало увеличение товарных фондов и расширение ассортимента продукции, выделяемой для потребностей этого региона. В конце этого же месяца Политбюро ЦК ВКП(б) создало специальную комиссию, в которую входили А. Микоян, Н. Хрущев, Г. Маленков, П. Пономаренко и А. Любимов. Она изучала вопрос об обеспечении Львова и Белостока всеми необходимыми товарами, в том числе за счет других городов и областей Советского Союза.
Меры, предпринятые властью, оказали позитивное влияние на состояние торговли. Весной 1940 г. обеспечение продуктами жителей Львова ощутимо улучшилось. Выросли продажи муки, рыбы, масла, яиц и многих других товаров. В воспоминаниях львовян той поры говорилось, что в магазинах появилась даже икра, шоколад, крымские и кавказские вина.[308] На улицах города появилось множество киосков и других мелких торговых пунктов, в которых продавали пиво, табак, воду, мороженое и т. п.
С февраля 1940 г. было продлено время работы магазинов: продовольственные работали с 8 до 23 часов, промтоварные — с 11 до 19. Кафе и рестораны принимали посетителей с 9 до 24 часов. Эти меры были направлены на то, чтобы в условиях сокращения торговой сети, заметно уступающей довоенной, добиться преодоления громадных очередей. Они стали наиболее примечательной чертой нового советского быта, особенно поражая и удручая местное население.
Весной 1940 г. началось снижение рыночных цен на продукты. Уже в апреле во Львове цена муки уменьшилась до 2 руб., крупы — до 3,8, говядины — до 7, свинины — до 13 руб. за килограмм. Стоимость молока снизилась с 4 до 1,75 руб. за литр, масла — с 60 до 30 руб. за килограмм и т. п. В течение следующих месяцев рыночные цены во Львове стабилизировались, а их колебания — резкий рост или снижение — объяснялись прежде всего сезонными факторами. Весной следующего года рыночные цены на значительное число продуктов приблизились к государственным. По словам одного из львовян, «нервная атмосфера охоты за всем в очередях» прошла[309].
В апреле 1940 г. заместитель наркома внутренних дел УССР М Горлинский докладывал в Главное экономическое управление НКВД СССР: «В результате исправления допущенных торгово-заготовительными организациями ошибок и искривлений в организации торговли и заготовок, за последнее время усилился приток в города и промышленные центры сельскохозяйственных продуктов и почти не стало очередей у продуктовых магазинов». В то же время М. Горлинский писал о «некоторых перебоях» в торговле хлебом в Дрогобычской и Львовской областях, особенно в городах Бориславе и Самборе. «Крайне напряженное положение остается с завозом в западные области фондовых товаров. Направленные сюда грузы длительно задерживаются в пути по вине железной дороги».
В июне 1940 г. нарком внутренних дел УССР И. Серов информировал главу СНК УССР Л. Корнийца «Снабжение населения промышленными товарами и продуктами повседневного спроса в районах Ровенской и Волынской областей продолжает оставаться в неудовлетворительном состоянии». В сентябре нарком докладывал о «значительном ухудшении» снабжения города Тернополя, где «часто отсутствуют в продаже сахар, керосин или другие товары и продукты повседневного спроса». В октябре И. Серов снова писал о «неудовлетворительном состоянии» торговли в Ровенской области, а в ноябре — о «больших перебоях» в обеспечении хлебом жителей г. Городка Львовской области и др.
Все же можно констатировать, что весной 1940 г. в западных областях Украины состояние торговли начало улучшаться. Это в первую очередь касалось Львова, который советская власть стремилась сделать своеобразной «витриной» социалистических преобразований. В других городах кризис снабжения удалось преодолеть, а торговлю продовольственными и промышленными товарами — стабилизировать. Тем не менее, полностью разрешить острые проблемы торговли, устранить очереди, дефицит и т. п. власть не могла, поскольку они оставались неминуемым спутником планового централизованного хозяйства.
Таким образом, в течение 1939–1941 гг. в Западной Украине были проведены радикальные экономические преобразования, которые стали составной частью масштабной советизации общества. Они охватили все участки хозяйственной жизни, привели к установлению жесткого контроля государства над промышленностью, сельским хозяйством и другими отраслями. Вместе с тем был начат процесс индустриализации западных областей Украины, создания современного промышленного потенциала региона. Осуществленные преобразования носили противоречивый характер, существенно сказавшись на судьбе миллионов людей.
Кадровая политика большевиков в западных областях Украины в 1939–1941 гг.[310]
Процессы советизации западноукраинского региона в 1939–1941 гг. активно обсуждаются в современной исторической науке. Достоверный анализ основных направлений, форм и методов советизации общественной жизни невозможен без детального рассмотрения кадрового обеспечения этих преобразований. Чтобы ответить на вопрос, кто же фактически осуществлял процесс советизации на местах, необходимо разобраться в методах рекрутирования региональной управленческой элиты.
После присоединения к Украинской ССР западноукраинских земель старый административный аппарат был сломан. На регион была распространена советская партийно-хозяйственная структура, требовавшая, в свою очередь, подбора надежных кадров для партийных и комсомольских комитетов, исполкомов, профсоюзных организаций, заводов, фабрик и т. д. Фактически, встал вопрос о формировании слоя партийно-государственных руководителей, которые смогли бы обеспечить жизнеспособность советской системы в этом регионе.
На Западной Украине процесс образования правящего аппарата шел «с нуля» (как когда-то и на Советской Украине) — ни о какой преемственности не могло быть и речи. Новый слой управленцев складывался из двух основных источников: так называемых «восточников», т. е. кадров, командированных из Большой Украины и СССР в целом (обычно в партийных документах говорилось о «присланных из восточных областей»); и «выдвиженцев», т е. выдвинутых на руководящие должности местных жителей.
Первоначально, осенью 1939 г., активно действовали армейские политработники, следившие за выборами в новые органы власти. Постепенно в работе с местным населением военнослужащих заменили прибывшие с Большой Украины чиновники, которые должны были составить «костяк» западноукраинской советской номенклатуры. Командированные начали приезжать на Западную Украину уже осенью 1939 г., после того, как 1 октября политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о создании коммунистических организаций в западноукраинских областях. Среди первых из прибывших были М. И. Дриль, назначенный 19 ноября 1939 г. секретарем оргкомитета Президиума Верховного Совета УССР по Львовской области, и Н. К. Куц — заместитель главы оргкомитета Президиума Верховного Совета УССР по Станиславской области[311]. 27 ноября 1939 г. вышло постановление ЦК КП(б)У об образовании Львовской, Дрогобычской, Волынской, Станиславской, Тернопольской и Ровенской областей, 10 августа 1940 г. — об образовании Черновицкой и Аккерманской областей (через несколько месяцев, 10 декабря, центр Аккерманской области был перенесен в Измаил, а сама область была переименована в Измаильскую)[312]. После утверждения состава бюро соответствующих обкомов КП(б)У назначения на официальные должности на Западную Украину приобрели массовый характер. Так, 20 декабря 1939 г. было принято решение политбюро ЦК КП(б)У «о подборе коммунистов для посылки на партработу в западные области Украины», в котором говорилось: «Обязать обкомы КП(б)У до 1. 1. 1940 г. отобрать из числа работников обкомов партии, начальников политотделов совхозов и их заместителей, заведующих отделами горкомов и райкомов КП(б)У и заместителей директоров МТС по политчасти 495 человек для работы секретарями райкомов партии в западных областях Украины»[313]. Затем было принято решение об отправке 1534-х административных работников, 60-ти коммунистов на работу редакторами в газеты, 265-ти человек для работы в судах и органах прокуратуры. Кроме них, в течение 1940 г. на партийно-пропагандистскую работу было направлено еще 3845 человек[314].
Чтобы представить себе масштабы кадровой мобилизации для работы на Западной Украине, обратимся к материалам областных партийных организаций. На первой Станиславской областной партконференции, состоявшейся 24–25 апреля 1940 г., первый секретарь обкома М. В. Груленко докладывал, что «партийную работу в области начинали 20–30 коммунистов, командированных ЦК КП(б)У, проводивших свою работу при повседневной и всесторонней помощи армейских комитетов, демобилизованных из рядов РККА и присланных Наркоматами, а также за счет периодически присылаемых ЦК КП(б)У партработников». К 10 декабря 1939 г. в Станиславской области работали уже 942 членов и кандидатов ВКП(б), а к 10 апреля 1940 г. парторганизация насчитывала 2486 человек. 1824 членов партии и 662 кандидата. При этом большинство командированных были украинцами по национальности. Так, в составе Станиславской парторганизации украинцев-членов ВКП(б) было 1226 чел., кандидатов — 431 чел.; русских-членов ВКП(б) — 451 чел., кандидатов — 164 чел.; белорусов-членов ВКП(б) — 15 чел., кандидатов — 2 чел.; евреев — членов ВКП(б) 103 чел., кандидатов — 54 чел.; поляков — членов ВКП(б) 1 чел., кандидатов — нет; представителей других национальностей — 28 членов ВКП(б), 11 кандидатов[315].
Столь же быстро, как и Станиславской, пополнились ряды других западноукраинских парторганизаций. К апрелю 1940 г., когда были проведены первые областные партконференции, во Львовской области работали 2751 член ВКП(б) и 1025 кандидатов, в Ровенской области — 1515 членов ВКП(б) и 598 кандидатов, в Тернопольской области — 1858 членов ВКП(б) и 654 кандидатов. К февралю 1941 г. Черновицкая областная парторганизация насчитывала 3145 членов и кандидатов в члены ВКП(б), а Измаильская — 1971 членов партии и 707 кандидатов[316].
Образовательный уровень командированных ЦК КП(б)У коммунистов не был высок: большинство могло похвастаться лишь средним или начальным образованием. Например, во Львовскую область прибыло только 350 членов ВКП(б) и 124 кандидата с высшим образованием, а также 44 члена партии и 5 кандидатов с высшим партийным образованием, тогда как со средним общим образованием — 1099 члена партии и 464 кандидата, со средним партийным — 277 членов партии и 52 кандидата, а с начальным образованием — 1302 члена партии и 437 кандидатов. В Тернопольской области с высшим образованием членов и кандидатов в члены ВКП(б) насчитывалось 125 чел., средним — 937 чел., начальным — 1612 чел. В Измаильской области работали 233 коммуниста с высшим образованием, незаконченным высшим и средним — 721, неполным средним — 600, начальным и малограмотных насчитывалось 1122, и 2 коммуниста были вообще неграмотными.
Материалы Измаильского обкома дают весьма подробную характеристику кадрового состава областной партийной организации — не только по образованию, которое получили коммунисты, но и по их партийному стажу, национальности, роду занятий, социальном у положению. Партийный стаж большинства коммунистов не был велик: 585 человек были приняты в партию в 1930–1935 гг., в 1935–1938 гг. — 157 человек, а 634 члена партии и 621 кандидат — совсем недавно, в 1939–1940 гг. Старых членов партии, стаж которых исчислялся с 1917–1921 гг, числилось 116 человек; в 1921–1925 гг. были приняты в партию 126 человек, в 1925–1930 гг. — 353 человека. По социальному положению измаильские коммунисты подразделялись на следующие группы, рабочие — 758 членов ВКП(б), 166 кандидатов; крестьяне — 739 членов партии, 299 кандидатов; служащие — 479 членов партии, 242 кандидата. По роду занятий: рабочие — 116 членов партии, 48 кандидатов; колхозники — соответственно 104 и 48; служащие — 1663 и 554; учащиеся — 1 и 4. Были к тому же «домохозяйки-иждивенцы» — 876 членов партии, 43 кандидата. Среди измаильских коммунистов украинцев было 1460, русских — 956, евреев — 172, белорусов — 27, молдаван — 24, поляков — 5, болгар — 4, представителей других национальностей — 30[317].
Схожая ситуация была и в других западноукраинских областях. По материалам Тернопольского обкома партии в области в апреле 1940 г. работали 3 члена партии с 1917 г., с 1917–1920 г. — 49 членов партии; с 1920–1925 гг. — 68 членов партии; с 1925–1930 гг. — 530 членов партии и б кандидатов; с 1930–1933 гг. — соответственно 653 и 18; с 1933–1937 гг. — 79 и 24; c 1937–1940 гг. — 573 и 671.
«Кадровая мобилизация» для западноукраинского региона коснулась не только коммунистов. Так, из направленных на работу в Черновицкую область 5000 специалистов коммунистами и кандидатами в члены партии были 3145 человек, а в Измаильской области из 3404 человек — 1971 член партии и 707 коммунистов. Командированные использовались как на партийной и советской, так и хозяйственной работе. В частности, в той же Измаильской области на партийную работу были направлены 324 чел., на работу в советских учреждениях — 226 чел., на комсомольскую работу — 44 чел., на хозяйственно-кооперативную — 460 чел., в области сельского хозяйства использовались 392 чел., по линии партийного просвещения и культучреждений — 976 чел., в органах суда, прокуратуры и оборонных учреждений — 691 чел., в медицинских учреждениях — 291 чел..
В Тернопольской области в советской администрации работали 1326 чел., в партийных органах — 493 чел., комсомоле — 131 чел., на транспорте — 202 чел., в промышленности — 39 чел., в сельском хозяйстве — 84 чел., на предприятиях связи — 59 чел., в строительстве — 46 чел., промкооперации — 2 чел., в торговле и общепите — 136 чел., в народном образовании — 86 чел., медицине — 8 чел., в области печати — 43 чел, других областях — еще 19 чел.
Большинство из прибывших на Западную Украину коммунистов до этого трудились на низовой партийной работе. В Дрогобычской области их численность достигала 70 %. Около 35 % сотрудников партийного аппарата этой области вообще впервые пришли на партийную работу. Секретарь Тернопольского обкома Н. М Крамар признавал, что в области «большое число товарищей являются выдвиженцами…которые до приезда в нашу область занимали меньшие посты. Поэтому на нас возлагается большая обязанность по воспитанию этих кадров. Мы обязаны помогать людям в работе. Так, например, в Велико-Борковском районе все три секретаря являются выдвиженцами. Первый секретарь умеет работать, знает работу, но у него 2-й и 3-й секретари, люди недостаточно опытные, их надо учить, воспитывать…Это относится и к другим районам»[318].
Таким образом, подбор кадров для западноукраинских областей шел путем назначения на вакантные должности более-менее подходящих кандидатов из других регионов. Конечно, к назначению на руководящие посты областного уровня подошли достаточно ответственно. Однако остальные «назначенцы» отнюдь не всегда обладали должной квалификацией, что не вызывает удивления, учитывая многочисленные «чистки» и репрессии 1930-х годов, на несшие ощутимый урон руководству республики. В результате на Западную Украину приехали коммунисты, в большинстве случаев относительно недавно принятые в партию, имевшие за плечами в основном среднее или начальное образование, не обладавшие достаточным опытом для работы в новой должности. При отборе особое внимание уделялось социальному и национальному статусу кандидата: желательно, чтобы они были рабочими или крестьянами по социальному происхождению и украинцами по национальности.
Следует признать, что нередко на Западную Украину попадали люди не только малоопытные, но и далеко не лучшие по своим деловым качествам. Об этом нередко говорилось на различных партийных форумах, проходивших в западноукраинских областях. Например, на заседании областного партийного актива в Черновцах, состоявшимся 1 марта 1941 г., некто Чумак, рассказывая о проблемах лесной промышленности, сделал следующие выводы: «Относительно кадров. Я согласен с предыдущими товарищами, которые выступали. Это и по линии облпарткома и ведомственных организаций… людей присылали не работоспособных для того, чтобы избавиться от них на прежней работе. Разве это не издевательство».
Попадались также работники, откровенно не подходящие не только по деловым, но и по моральным качествам. Например, секретарь Станиславского горкома партии Лазуренко на заседании областного партийного актива 11 января 1941 г. привел следующие примеры недостаточно тщательного подбора кадров для Западной Украины: «Рыбаков — два раза судился, прибыл из Одессы. Розенберг — здесь его выдвинули зав. отделом снабжения и сбыта, оказался жуликом, сейчас его арестовали за уголовные преступления. Емыкин — судился за хулиганство». Заместитель заведующего отделом кадров Станиславского обкома Абрамушкин сказал прямо: «…инженер-электрик Чиркин, по всей вероятности своей партийной организации так надоел, и хотели от него избавиться взяли его и прислали».
Учитывая особенности прибывшего из восточных областей «пополнения», местные партийные начальники пристальное внимание уделяли случаям нарушения партийной дисциплины и революционной законности. О случаях ненадлежащего поведения и о принятых мерах сообщалось в назидание остальным партийцам. В архивных документах нередко встречаются описания недопустимого для коммуниста поведения. Например, первый секретарь Дрогобычского обкома Я. М. Ткач на конференции в марте 1940 г. раскритиковал работу Жидачевского райкома, отметив, что «отдельные коммунисты, будучи вне партийного влияния, начали заниматься склоками, клеветой, проявлять недисциплинированность, притуплять классовую бдительность и разлагаться в быту»[319]. Самыми типичными были случаи незаконного присвоения государственного имущества, незаконные реквизиции и пьянство. Например, в Дрогобычской области «член партии Мищенко, работник бумажной фабрики, бесконтрольно распоряжался государственной собственностью, раздавал ее кому хотел, грубо нарушая революционную законность. Инструктор райпарткома тов. Никитченко при выселении осадников присвоил себе машину, велосипед и вернул их только тогда, когда его предупредили, что он получит партвзыскание». К слову, делом Мищенко занималась прокуратура.
Во Львовской области бывший первый секретарь Дудиловского райкома Мосиевич, уполномоченный наркомзаг Ивлев и заведующий райторготделом Мазур «приехали в г. Львов, напились в ресторане и начали скандалить. При этом Мазур открыл стрельбу и тяжело ранил прохожего гражданина. Мазур арестован, из партии исключен, бывший второй секретарь этого РПК Шевченко дошел до того, что обменялся с ксендзом часами». Бывший секретарь Винниковского райкома Кравцов также «морально разлагался, часто устраивал пьянки в своем кабинете. Однажды, когда Кравцов делал доклад о дне Парижской коммуны, к присутствующему там прокурору подошел рабочий и сказал — «доклад он делает хорошо, а вот что он ходит к нашим женщинам — это плохо».
По всем подобным случаям, попавшим в поле зрения райкома или обкома, принимались решительные меры. В материалах западноукраинских парторганизаций содержится множество примеров. Так, в Ровенской области бывший председатель Деражненского райисполкома Кононов «за бездеятельность и бытовое разложение, за дискредитацию партии и органов советской власти» был снят с работы. Был снят с работы и исключен из партии зав. райторготделом Тучинского района Трофименко.
В Станиславской области были привлечены к судебной ответственности и исключены из партии бывший председатель одного из временных управлений Бендяк, а также товарищи Крюк, Козачинский и Степаненко, производившие «обыски без санкции прокурора на квартире купца Оренштейна»[320]. Был исключен из партии и приговорен к тюремному заключению инструктор Рогатинского райкома Шаламов: «напившись допьяна в селе Даниличи, он обезоружил сторожа детдома, сделал там обыск, поставил местных граждан Вер и Стахур к стенке, угрожал им расстрелом». Был исключен из партии заместитель начальника Коршевского райотдела милиции Молчанов за систематические пьянки и «распущенную половую жизнь».
В Измаильской области бюро обкома приняло меры в отношении пятерых человек: «Кривченко А. Д. - инспектора Татарбунарского райгосстраха, члена ВКП(б) с 1932 г., исключен из партии за вымогательство денег у местных торговцев путем запугивания их органами НКВД; Синайский Г. С. - инженер Облавтотранспорта, кандидат в члены ВКП(б) с 1940 г., исключен из партии за жульничество, выразившееся в мошеннической покупке у немца мебели и других вещей; Конопко В. А. - инструктор обкома комсомола, кандидат в члены ВКП(б) с 1940 г., исключен из партии за нарушение Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г.; Перевейнос С А. - начальник дистанции пути станции Аккерман, кандидат в члены ВКП(б) с 1938 г., исключен из партии за бытовое разложение и неискренность перед партией. По Болградскому району исключен из партии Бражников В. за хулиганство и осужден народным судом к 5-ти годам тюремного заключения».
Подобное пристальное внимание к поведению коммунистов было санкционировано решением ноябрьского пленума ЦК КП(б)У 1940 г., который обязал обкомы и райкомы КП(б)У западных областей УССР «лиц, виновных в искривлении директив партии и правительства и тех, кто нарушает законы советской власти, а также тех, кто грубо обращается с местным населением и своим непристойным поведением дискредитирует партийные и советские органы привлекать к суровой партийной, а в случае необходимости и к судебной ответственности, а работников, не умеющих или не желающих вести решительную борьбу с нарушителями законов советской власти, своевольных, виновных в грубом обхождении с населением и тех, кто разложился в морально-бытовом отношении, снимать с работы и заменять другими»[321].
После пленума борьба с порочащими советскую власть явлениями велась весьма активно. Например, в Станиславской области на пленуме обкома 19–20 апреля 1941 г. было отмечено, что в 1940 г. обком КП(б)У «за различные антипартийные действия исключил из партии 25 человек. За три с половиной месяца 1941 г. — также 25 человек, из которых 16 человек привлечены к судебной ответственности и осуждены за такие преступления, как нарушение революционной законности, хулиганство, хищение социалистической собственности, нарушение Указов Президиума Верховного Совета СССР и др. Кроме того, за нарушение партийной и государственной дисциплины наложено 104 партийных взыскания и 27 человек сняты с работы»[322].
Обилие свидетельств о «недостойном поведении» ответственных работников, командированных в Западную Украину, свидетельствует о сложной ситуации, сложившейся в среде советской управленческой элиты к концу 1930-х годов. Действительно, на Большой Украине местные власти отнюдь не всегда хотели расставаться с теми, кто успел зарекомендовать себя с лучшей стороны, и поэтому зачастую отбор производился «по остаточному принципу». В то же время сам факт многочисленных упоминаний в партийных документах того времени случаев «антипартийных действий» со стороны чиновников, указывает на попытку украинского партийного руководства вести решительную борьбу с нарушителями правовых и моральных норм. Это было тем более необходимо, что за приехавшими на Западную Украину «восточниками» местные жители наблюдали с особым интересом: по ним судили о Советском Союзе в целом. К тому «восточники» играли важную роль в западноукраинской советской номенклатуре: именно они занимались подбором кандидатов для работы в советских и хозяйственных учреждениях из числа местного населения. Естественно, прибывшие из Большой Украины работники были «расставлены» в аппарате таким образом, чтобы в полной мере осуществлять контроль над деятельностью «выдвиженцев», заниматься их воспитанием в большевистском духе.
Критерием отбора наиболее перспективных местных кадров был отнюдь не уровень образования или квалификации (хотя и тут были исключения[323]), а социальная и национальная принадлежность. Вообще «выдвиженчество» оказалось далеко не простым делом, поскольку занимавшиеся этой ответственной работой товарищи не были местными уроженцами, недостаточно ориентировались в окружающей обстановке и зачастую, составляя для себя представление о той или иной кандидатуре, не учитывали всех необходимых нюансов. Особые трудности возникали при выдвижении кандидатур в местные советы: население проявляло очевидное желание повлиять на результат выборов в низовые органы власти, в отличие от выборов депутатов от западноукраинских областей в Верховный Совет СССР и Верховный Совет УССР.
Чтобы представить трудности, с которым пришлось столкнуться партийным властям, приведем некоторые факты из жизни Дрогобычской партийной организации. Обсуждая на пленуме обкома 13–14 ноября 1940 г. вопрос о политико-массовой работе с населением в связи с выборами в местные советы депутатов, секретарь обкома по кадрам Марсин признал, что вопрос подбора и выдвижения кандидатур оказался весьма сложным. «Здесь, товарищи, мы набили исключительно много горшков»[324], - заявил Марсин. По его словам, немало кандидатур не удалось «провести» или из-за неподготовленности ответственного по выборам партийного работника, или из-за недостаточного знания самого кандидата. Например, «в Лавочнянском районе подобрали кандидатуру, и надо сказать, не плохую, но послали проводить такого человека, который завалил и потом райкому партии пришлось исправлять». В Судово-Вишнянском районе в районный Совет депутатов трудящихся выдвинули кандидатуру тов. Баранова, а на собрании крестьян эта кандидатура была отведена «по мотивам того, что он ездил в Москву и потому, что он активный.» В Добромильском районе выдвинули кандидатуру тов. Калита, на собрании же крестьяне отклонили эту кандидатуру, «потому что этот человек раньше работал у помещика и доносил ему о настроениях остальных батраков». Кандидатуру же Арлотова крестьяне на собрании также отвели по той причине, что «он баллотировался в польский сейм». По Меденичскому району «отведена кандидатура потому, что этот человек не принимает участия в общественной работе». По Высоцковскому району «выдвинули человека, который неизвестно куда девался, а потом выяснилось, что он бежал за границу». «Райкомы не изучают людей, не создают крепкого актива из числа проверенных людей», — сделал вывод секретарь обкома.
Несмотря на встретившиеся трудности, масштабы «выдвиженчества» были довольно заметными. Например, в Волынской области к апрелю 1940 г. на руководящую работу из местного населения были выдвинуты 5643 человека (из них 4371 украинцев): на должность председателей сельсовета — 855 чел., заместителей и секретарей — 1556 чел., руководителей колхозов — 26 чел., заместителей председателей райисполкомов — 3 чел., секретарей, заместителей и председателей городских советов — 27 чел., на руководящую кооперативную и торговую работу — 1589 чел., директоров заводов — 29 чел., зав. больниц и амбулаторий — 23 чел., директоров школ — 330 чел. В Дрогобычской области к марту 1940 г. были подобраны на руководящую работу из местного актива 2660 чел. (из них председателей сельсоветов — 787 чел.). Во Львовской области из числа местных кадров на руководящую работу к апрелю 1940 г. были выдвинуты 6882 чел. (из них украинцев — 4909 чел.). В Ровенской области к апрелю 1940 г. на работу в органы советской власти были привлечены из состава местных активистов на работу заместителями председателей районных исполнительных комитетов 22 чел., заведующими отделами — 94 чел., членами сельсоветов — 8219 чел. Особо подчеркивалось, что «среди членов сельсоветов основной национальности — украинцев 7050 чел. Кроме того русских 51 чел., поляков 480 чел., евреев 274 чел., белорусов 44 и других 320 чел.».
В апреле 1940 г. на областной партконференции руководство Станиславской области доложило о выдвижении кадров на руководящую советскую и хозяйственную работу из местного населения: «всего 5050 чел., из них: председателей горсоветов — 7 чел., заместителей председателя горсоветов и райисполкомов — 45 чел., заведующих отделам и горсоветов и райисполкомов — 169 чел., заведующих сектором облисполкома — 57 чел., председателей сельсоветов — 718 чел., заместителей председателей сельсоветов — 643 чел., председателей колхозов -24 чел., руководителей торговых и кооперативных предприятий — 1630 чел. директоровзаводов и предприятий — 131 чел., заместителей директоров заводов и предприятий — 46 чел., директоров и заместителей фабрик — 23 чел., профсоюзных работников — 113 чел., работников прокуратуры и суда 10 чел., других руководящих работников — 1421 чел»[325]. В Тернопольской области к весне 1940 г. было выдвинуто 4125 человек, «из них председателей сельсоветов 845 чел., заместителей председателей сельсоветов 826 чел., секретарями сельсоветов 826 чел., заместителями председателей райисполкомов 14 чел. В торговый аппарат 122 чел., зав. отделами райисполкомов 122 чел., инструкторами райисполкомов 42 чел., директорами предприятий 156 чел., на различную районную руководящую работу 385 чел. Кроме того выдвинуто председателями колхозов 43 чел., председателями сельских потребительских товариществ 607 чел. и в заготовительный аппарат 118 чел.».
В Черновицкой области к февралю 1941 г. рапортовали о выдвижении 13853 чел. («на советскую работу — 2564 чел., торгово-кооперативную и финансовую — 6800 чел., культурно-просветительскую, педагогическую и медицинскую — 2691 чел., промышленные кадры — 969 чел., в органы юстиции -3153 чел.»). При этом из 2410 председателей, секретарей и членов сельсоветов украинцев было 69,6 %, молдаван — 8 %, русских — 8,5 %. В Измаильской области к февралю 1941 г. на советскую, хозяйственную и кооперативную работу было выдвинуто 2075 чел. (в областные, районные, сельские советские учреждения и организации — 617 чел., на хозяйственно- кооперативную работу — 892 чел., на педагогическую и в органы наркомздрава — 81 чел., на сельскохозяйственную — 402 чел.).
Таким образом, местные уроженцы выдвигались на работу в сельских и городских советах, торговых и хозяйственных организациях, а также в райисполкомах, но на уровне заместителя председателя. При этом особое внимание, судя по имеющейся статистике, уделялось выдвижению представителей «коренной национальности»: они, безусловно, преобладают среди «выдвиженцев». По-видимому, это было целенаправленной политикой, рассчитанной на повышение процента украинцев в государственном аппарате. Например, в Магеровском районе Львовской области райком партии, рассматривая вопрос «о расширении работы райсоюза и кооперативной торговли», в одном из пунктов решения записал: «Предложить ускорить укомплектование аппарата райсоюза главным образом за счет украинцев и евреев». Об этом доложил первый секретарь обкома Л. С. Ткач, рассматривавший на областной партийной конференции в апреле 1940 г. недостатки работы Магеровского райкома. Впрочем, судя по всему, предпочтительное отношение к выдвижению украинцев было делом обычным. Скорее всего, состав руководящих работников этого региона должен был отражать национальную структуру населения региона; а поскольку все восточнославянское население считалось украинским, то украинцы и должны были доминировать среди выдвиженцев.
Полякам же уделялось значительно меньше внимания при выдвижении на вакантные должности в советской и хозяйственной структурах. Любопытно, что в стенограмме Станиславской областной партконференции они причислены к «подозрительным элементам». Секретарь обкома Мищенко прямо заявил: «Мы, товарищи, имели такие организации, как Птицепром, Яйцепром и другие заготовительные организации, которые в составе аппарата имеется 75–80 % польского населения. Это в то время когда в нашей области насчитывается 75–80 % украинского населения. Конечно, мы не можем выбросить совсем польское население и не привлекать его к работе, но мы не можем терпеть такого положения, когда в перечисленных мною выше организациях, а это относится и к торгующим организациям, когда там привелирует (так в тексте —
Впрочем, следует признать: партийными властями была запланирована пропагандистская работа среди польского населения, хотя ее объем явно нуждался в корректировке. Утвердив 16 марта 1940 г. решение об издании в западноукраинских областях газет, Оргбюро ЦК ВКП(б) предусмотрело, в том числе, издание газеты «Czerwony Sztandar» тиражом в 30 тыс. экз. Однако литературы на польском языке не хватало. Желая усилить пропагандистскую работу среди польского населения, 8 августа 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение издать на польском языке двухтомник В. И. Ленина (50000 экз.), произведения И. В. Сталина «Вопросы ленинизма» (50 000 экз.) и «Марксизм и национально-колониальный вопрос» ('20 000 экз.), биографию Сталина (50 000 экз.) и политический словарь (50 000 экз.)[326]. Это партийное решение было должным образом расценено на местах. Руководитель львовских коммунистов Л. С. Грищук уже в конце августа обратил на это внимание областного актива. «Я хочу довести до сведений партийного актива, что по решению ЦК КП(б)У для того, чтобы усилить работу среди местного населения увеличен тираж польской газеты «Червоний штандар» (так в тексте —
Если пропагандистской литературой польское население было обеспечено, то других ее видов хватало далеко не всегда. Секретарь Бирчанского райкома партии Николаенко на пленуме обкома Дрогобычской области 11–12 января 1941 г. сетовал на трудности, возникшие при проведении коллективизации. «Мы в районе имеем 14 сел, в которых преобладающее количество населения — это польское население. 7 сел имеют 100 % польского населения и 7 сел — преобладающее количество польского населения, — говорил Николаенко. — Большинство с этого населения, правда, украинский язык понимают кое-как, но читают очень слабо, а мы не имеем ни одного экземпляра Устава сельскохозяйственной артели на польском языке и это тормозит нашу работу».
Политика «выдвижения», т. е., фактически, включение представителей местного населения в региональную управленческую элиту, должна была способствовать сокращению разрыва между управленцами и основной массой населения и пропагандировать украинскую государственность в советской форме: недаром на ноябрьском пленуме ЦК КП(б)У 1940 г. прозвучал призыв шире выдвигать местное население на руководящие посты. «Партийные организации западных областей обязаны усилить выдвижение на советскую, хозяйственную и кооперативную работу проверенных товарищей из местного населения», — говорилось в резолюции пленума.
Требование «усилить выдвижение» было не случайным: местные уроженцы зачастую или не умели, или не хотели работать. Так, на пленуме Тернопольского обкома в мае 1941 г. была озвучена весьма неприятная статистика. В области наблюдалась большая текучесть кадров: «если взять председателей сельсоветов из 937 чел. в 1940 г. заменено 512 чел., в 1941 г. заменено уже 28 чел… По потребсистеме из 525 председателей селькооперации снято 243 чел., а в 1941 г. уже заменено 152 чел. По облторгу из 1176 чел. уволено 364 чел.». Неудивительно, что в данной ситуации партийным властям оставалось только призывать более тщательно следить за отбором кадров, смелее выдвигать наиболее надежных из них и, в то же время, оказывать пристальное внимание их воспитанию. Например, в резолюции партактива Волынской области (май 1940 г.), говорилось об «обязанности каждого коммуниста-руководителя следить за работой выдвинутых товарищей, заботиться об их идеологическом росте, помогать им овладевать искусством большевистского руководства».
Таким образом, работа над созданием «крепкого актива из проверенных людей» велась в западноукраинских областях весьма интенсивно, хотя не всегда столь успешно, как того хотел и партийные власти. Образцовыми считались случаи активной работы бывших бедняков в новых органах власти, на посту руководителей предприятий и колхозов. В отчетных докладах областных парторганизаций обязательно содержались сведения о бывших батраках и рабочих, успешно работавших теперь на благо советской власти. Например, на первой партконференции Тернопольской области И. Д. Компанец рассказывал о том, что в «Тернополе директором лакокрасочного завода работает бывший рабочий Минчанский, со своей работой справляется. В Ново-Сельском районе председателем сельсовета села Кошчяки работает тов. Дидкун Степан — бедняк. Не обращая внимания на анонимные письма с угрозами, он активно работает, принял активное участие в организации колхоза. Хорошо работает председатель Лисичанского сельсовета тов. Рогач, активно борется с врагами, выявляя националистов. В Борщевском районе заведующим заготконторы райпотребсоюза работает тов. Продан, который добился выполнения мясозакупок на 131 %, молокозакупок на 100 %, кожи на 114 %. Во время выборов тов. Продан активно работал агитатором».
На первой Львовской областной партконференции Л. С. Грищук также отметил работу нескольких выдвиженцев: бывшего развозчика пива Кармазина, который стал заместителем председателя Львовского городского совета и был выбран депутатом Верховного Совета УССР, крестьянина-бедняка Рихву, ставшего председателем сельсовета, депутатом Верховного Совета УССР, а также бывшей батрачки Перепелицы — депутата Верховного Совета СССР.
Предметом особой гордости для партийных властей было участие населения в борьбе с «контрреволюционными элементами». Например, глава Дрогобычского обкома Я М. Ткач на областной партконференции не преминул доложить, что в селе Яворы Высоцковского района председатель сельсовета Туркевич «вместе с группой бедняков задержал четырех вооруженных шпионов во главе с польским генералом. В селе Матково этого же района с помощью местных крестьян и инструктора РПК тов. Джапомаги органы НКВД задержали трех польских офицеров»[328]. Начальник погранвойск НКВД Петров докладывал на Львовской областной партийной конференции 23–24 апреля 1940 г., что «за период с 15 октября по сегодняшний день при помощи местного населения и самим местным населением задержано 698 чел. нарушителей». Так, «14-летний подросток с хутора Ушки-Стоянский (так в тексте —
Одним из важнейших сторон процесса становления на Западной Украине новой управленческой элиты являются взаимоотношения прибывших из восточных областей работников с местным населением. На бытовом уровне эти две стороны «приглядывались» друг к другу. Тесным взаимоотношениям на данном этапе трудно было сложиться, поскольку большая часть «восточников» была занята на ответственной партийной и советской работе и, следовательно, отношения между ними и широкими слоями населения фактически обуславливались рамками дихотомии «элита — массы». Местное население неизбежно проявляло повышенное внимание к поведению приехавших из Большой Украины управленцев, а случаи «морального разложения» коммунистов отрицательно сказывались на общем имидже советской власти. Один из коммунистов в Тернопольской области уже в августе 1940 г. с сожалением констатировал: «Попробуйте проехать по какой-нибудь деревне или селу и у вас что-нибудь случится с машиной. Разве население поможет вам так, как оно помогало с первых дней нашего пребывания здесь. Нет. Раньше бывало, только услышат гудок машины, сейчас же бегут люди со всех сторон села, здороваются, снимают шапки, а сейчас ничего подобного. Что же вы думаете, что крестьянство и рабочий класс не уважают советскую власть. Нет. Ничего подобного, уважают, а это только потому, что большую антисоветскую работу ведет классовый враг».
Общий язык с местным населением удавалось найти далеко не всегда. Воспитанные советской властью товарищи с удивлением обнаруживали, что внушенные им представления о Западной Украине не всегда соответствовали действительности. Так, командир взвода разведки 274-го тяжелого корпусного артиллерийского полка П. Горелик вспоминал «Я думал, что еду в какую-то глушь, — Польша представлялась мне страной на обочине Европы, а Западная Украина — захолустьем Польши. Но Львов оказался городом европейским. Мы знали свои провинциальные города, с пустыми полками магазинов и очередями, идеологически поддутым энтузиазмом и серыми однообразными лозунгами, вроде «5» в «4», навевавшими скуку на каждом перекрестке. Львов же, несмотря на военное положение, выглядел веселым и преуспевающим. Изобилие товаров и улыбок, несмолкаемость «шума городского» — все это поразило нас в те дни раннего бабьего лета»[330]. Особенно поражали не только людные улицы («улицы были полны с утра до поздней ночи»), но и магазинные прилавки/ Как вспоминал Горелик, «на прилегавших к центру улочках, в маленьких лавчонках, ломившихся от мануфактуры, обуви, парфюмерии и косметики, наши солдаты и командиры сметали все подряд… Полки мгновенно пустели но вскоре наполнялись снова… На толкучем рынке за оперным театром продавалось все».
Таким образом, налаживанию взаимных контактов мешало не отсутствие знания украинского языка прибывших с востока украинских кадров, как об этом пишут в украинские историки[331], а несоответствие полученных представлений о Западной Украине реальности. Львов заставил П. Горелика усомниться в «нашей пропаганде, твердившей, на Западной Украине коренная нация — украинцы, а поляки их угнетатели. Какие поляки, спрашивал я себя, поляки — крестьяне, поляки — рабочие, поляки — учителя и врачи?»[332] Украинский язык Горелик, бывший курсант Одесского артиллерийского училища, знал, и как раз «знание украинского языка помогало понять польский». Правда, даже с украинским языком, вернее, с литературой на этом языке, иногда возникали проблемы. Политработники 72-й стрелковой дивизии, расположенной в г. Болехов, с удивлением отмечали, как на одном из собраний «учитель Лимак в своем выступлении сказал, что украинская часть учительства плохо знает украинский язык, он сказал, что когда он (Лимак —
Взаимопониманию мешали не только стереотипные представления о жизни в капиталистической Польше, не только культурные различия, но и чисто бытовые трудности, с которыми пришлось столкнуться «восточникам», в том числе, и пресловутый «квартирный вопрос». Очень часто на партийных форумах звучали жалобы на отсутствие нормального жилья для приехавших из восточных областей работников. Причем это касалось как партийных функционеров, так и других категорий командированных. В Гусятинском районе Тернопольской области четверо партийных работников написали в ЦК КП(б)У, что они «совершенно не имеют квартир… райком партии никаких мер не принял, только ответил, что квартир нет…» Такое же положение было и в Катербургском районе, там работники также написали коллективное заявление, что «им не созданы условия для работы, не обеспечили квартирами».
В Тернопольской области на заседании областного партактива 23 мая 1940 г. некий товарищ Кисломед обращал внимание на то, что «у нас в г. Тарнополе положение с жилфондом очень тяжелое… Мы сейчас, буквально, задыхаемся, не можем предоставить работникам даже комнату, чтобы человек жил в нормальных условиях. Железнодорожный узел, по решению НКПС расширяется, а мы прибывающих железнодорожников с семьями не можем обеспечить жильем…. Вопрос этот может быть разрешен лишь в том случае, если хоть немного подбросят средств, чтобы имеющиеся в городе полуразрушенные дома восстановить».
Плохая обеспеченность жильем прибывших на работу на Западную Украину товарищей приводила к появлению претензий к местному населению: конечно, тем его представителям, которые находились в несравнимо лучших условиях. Весьма показательны в данном отношении жалобы военнослужащих Львовской области. На областном партийном активе в августе 1940 г. летчик Ушкаров негодовал: «Многие из нашего командного состава нуждаются в квартирах… Надо учесть, что наш командный состав больше двух лет не был в семье…У нас ксендзы занимают по 7 комнат. Я уже просил членов правительства, чтобы использовать это. Если нет у нас законов в Советском Союзе, то для наших областей можно его здесь применить. Духовенство, какие-то научные работники занимают по 7 комнат, а наши же летчики, командиры живут по несколько месяцев на сырой земле в лагерях».
В Тернопольской области возмущение одного из представителей партийного актива вызвало решение прокуратуры возвратить жилье бывшему собственнику. «Одному нашему командиру был выписан ордер на квартиру, — рассказывал некто Слижевский. — Он эту квартиру занял. Там раньше жил какой-то офицер или жандарм, который удрал. Оказывается, что, набравшись смелости, этот жандарм приезжает обратно, просит командира квартиру освободить, приносит ему бумажку о том, что он должен квартиру освободить, как незаконно занятую. Эта бумажка подписана прокурором. Спрашивается — кто дороже — командир или жандарм. (С места: дороже всего закон.) Не надо так ставить вопрос, чтобы семьи командного состава вывозить в села за 3–4 км. Надо сделать все, чтобы командир, все что может, отдал на воспитание кадров, но для этого надо ему создать условия».
Оказавшиеся в непривычных условиях, командированные партработники и специалисты далеко не всегда оказались способными наладить тесный повседневный, не касающийся работы, контакте местным населением. В той же Дрогобычской области в марте 1940 г. на партконференции в одном из выступлений (некоего Попова) с горечью прозвучало: «Несколько слов о взаимоотношениях с местным населением. В этом отношении недостаток выражается в том, что отдельные коммунисты чуждаются местных граждан, образовывают искусственную грацию (так в тексте —
В сложившейся ситуации важное значение в установлении контактов с местным населением приобретали собрания и митинги, повсеместно проводившиеся на Западной Украине. Конечно, зачастую партийные работники подходили к пропагандистской работе в соответствии с усвоенными в Советском Союзе шаблонами, не учитывая местных особенностей, в частности, религиозности местного населения. Например, в Дрогобычской области «партприкрепленный Перегорода в селе, после того, как закончилась служба в церкви, решил удержать крестьян и провести собрание по организации колхоза. Вынес патефон, поместив его около выхода из церкви, и только закончилась служба, заиграл патефон. Какие, думаете, были последствия? Чуть крестьяне не убили его».
Иногда налаживанию контактов мешала излишняя откровенность. Во Львовской области секретарь райкома комсомола Донченко, который был отпущен домой за своей женой, «зашел до хлебного торговца и купил у него четыре буханки. Когда торговец у него спросил, зачем ему сразу четыре буханки, тот ответил: «Я получил от жены письмо, в котором она пишет, что там хлеба нет, а если и дают, то не больше 300 граммов на семью — вот я и везу ей хлеба».
Впрочем, были случаи откровенности и иного рода. В Дрогобычской области в Судово-Вишнянском районе в селе Дмитровичах проводилось собрание крестьян, на котором райкомовское начальство докладывало о результатах работы областного совещания передовиков сельского хозяйства. Анатолию Голикову, пропагандисту райкома партии, на этом собрании задали вопрос: «А что будут кулаков принимать в колхозы?» На это Голиков ответил, что «в соответствии с Уставом, их в колхоз принимать не будут». Последовал новый вопрос: «А что с кулаками будут делать?» Голиков ответил: «У нас в восточных областях, для тех, кто не хотели идти в колхоз, мы нашли место. Вот тов. Злидник был в Москве и видел канал Москва-Волга, а кто его выкопал? Кулаки. Мы еще найдем и другой канал копать для тех, кто будет идти против колхоза. У нас в СССР в Сибири лесов много, и их рубить будут те, кто активно будут выступать против колхозов, третья же часть получила по 25 грамм, а знаете, что такое 25 грамм? Это пуля»[334].
Довольно точная оценка пропагандистской работе была дана на Дрогобычской областной партийной конференция 27–28 марта 1940 г.: «…очень часто наши работники подходят к разъяснению вопроса с меркой восточных областей, не учитывая того, что эти товарищи — рабочие, крестьяне, интеллигенция многого не знают того, что нам известно…Ослабление нашей политической работы среди населения может использовать всякого рода националистические элементы против советской власти. Нужно учесть, что среди рабочих, крестьян, интеллигенции немало врагов, которые, используя это, могут агитировать против установленных законов советской власти (последняя фраза в документе подчеркнута и на полях поставлен знак вопроса —
Конечно, не все пропагандисты допускали такого рода ошибки, но подобных случаев было не мало. Чтобы избежать их повторения, просчеты в пропагандистской работе подробно разбирались на партийных форумах. В целях повышения эффективности пропаганды, на Западной Украине в ряды пропагандистов и агитаторов привлекались местные активисты. Например, докладывая о достижениях Львовской парторганизации на ее первой партконференции, Л. С. Грищук привел следующие цифры: «Уже в октябре 1939 г. было 14 847 агитаторов, подобранных из числа лучших рабочих, крестьян и интеллигенции. А в марте этого года (в период подготовки к выборам в Верховный Совет СССР и Верховный Совет УССР, которые состоялись 24 марта 1940 г. —
Итак, одним из направлений советизации Западной Украины было создание управленческой элиты, составной частью которой должны были стать местные «выдвиженцы». Политика «выдвижения» призвана была создать среди местного населения, прежде всего украинцев, слой новых «служилых людей», лояльных верховной власти и безупречных исполнителей, что было особенно важно в условиях функционирования советской властной структуры, когда выработка наиболее важных решений оставалась прерогативой верховной власти, а полномочия местного начальства ограничивались экономико-хозяйственными функциями. Видимо, в то же время подобная политика должна была сократить разрыв между элитой и массой, обеспечивая видимость открытости механизма рекрутирования местных уроженцев в советскую номенклатуру. При этом следует учитывать, что население в своем общении с властью сталкивалось, прежде всего, с местным, а не с высшим начальством. Строгие принципы отбора кандидатов, своеобразное распределение позиций во вновь образующейся на Западной Украине структуре власти между «пришлыми» и «местными», должно было обеспечить управляемость местной управленческой средой, не допуская появления каких-либо групп в рамках единой номенклатурной элиты.
Определенную часть населения удавалось привлечь на свою сторону. Находились среди местного населения даже сторонники поимки шпионов и нарушителей границы. Однако бывали и явные просчеты в пропагандистской работе, связанные как с незнанием местных особенностей, так и недостаточной подготовленностью присланных из восточных областей работников, что сказывалось на имидже советской власти. Несмотря на все допущенные ошибки, начало политике рекрутирования местного населения в советскую номенклатуру было положено, хотя говорить о завершенности процесса, конечно, не приходится.
Деятельность Красной армии среди населения Западной Белоруссии в 1939–1941 годах
Участие Красной армии в событиях, происходивших в Западной Белоруссии в 1939–1941 гг., в историографии традиционно сводится к освободительному походу и решению военно-стратегических задач[336]. Проблемы взаимодействия ее с местным населением чаще ограничиваются встречей, первыми взаимными впечатлениями и выборами в Народное собрание 22 октября 1939 г. Вместе с тем в 1939 г. на территории Западной Белоруссии и Западной Украины армия использовалась как инструмент не столько военной, сколько политической борьбы. Влияние ее на организацию жизни и быт местного населения не стало кратковременным, а приобрело постоянный характер. По мере увеличения численности армейских подразделений и расширения оборонных задач появлялись новые плоскости взаимодействия военных и жителей Западной Белоруссии.
В настоящей работе из всего комплекса проблем, объединяющих взаимоотношения армии и населения в Западной Белоруссии в 1939–1941 гг., в качестве объекта исследования выбраны два блока. 1) агитационно-пропагандистская деятельность военнослужащих, влияние армии на формирование новых характеристик социальной, трудовой активности и быта местных жителей; 2) взаимодействие армии и населения в ходе выполнения организационно-управленческих функций Рабоче-крестьянской красной армии (РККА), связанных с установлением органов новой власти и поддержанием порядка на присоединенных территориях.
Особенности агитационно-пропагандистской деятельности Красной армии определялись идеологической подоплекой похода, предпринятого осенью 1939 г., армейскими ресурсами, а также этническими, социальными и интеллектуальными параметрами населения Западной Белоруссии
В исторической литературе утвердилось мнение, что пропагандистская кампания готовилась заранее[337]. Основными аргументами, выдвигаемыми в поддержку этого тезиса, являются создание за 12 дней до похода в Политуправлении (ПУ) Белорусского фронта (БФ) отделов по работе среди населения, увеличение на 60 % тиража газеты Белорусского особого военного округа (с 80 тысяч до 130 тысяч экземпляров), организация новых газет, рассчитанных на местное население.
Однако столь краткую подготовку едва ли можно причислить к факторам успеха пропагандистской кампании. Тем более, что адекватных представлений как о гражданском населении, так и о и противнике у политорганов РККА не было. Во время похода выяснилось, что военнослужащие польской армии, для которых были доступны советские военные газеты и журналы, оказались осведомлены о Красной армии значительно лучше. Если каждый капитан Войска Польского читал «Красную звезду», то в СССР даже Политуправление округа не имело изданий польского генштаба[338]. Не было в Красной армии и достаточных материалов о Польше, жизни и обычаях ее населения. Задача изучения системы пропаганды противника впервые была поставлена перед военными советами и политуправлениями фронтов главой ПУ РККА З. Л. Мехлисом именно во время польской кампании[339]. Механизм практического осуществления пропагандистских акций складывался уже во время похода. Запоздалое начало подготовки к пропагандистским действиям привело к тому, что в первое время политорганы испытывали острый недостаток в литературе об СССР, которую можно было бы раздать населению Не было плакатов, лозунгов, не хватало даже портретов вождей[340].
Тем не менее, в сентябре 1939 г. на население Западной Белоруссии была обрушена вся мощь армейской пропаганды, центральное место в которой занимала печать. Организация новых газет, специально рассчитанных на местное население, началась на Больших учебных сборах (БУС). Приказом наркома обороны от 9 сентября ПУ БФ «обязывалось организовать в поезде-типографии» издание фронтовых газет «Красноармейская, правда» на русском языке (тираж 100 тыс. экз.), «Белорусская звезда» на белорусском языке (30 тыс.), «Голос солдата» на польском языке (15 тыс.). Новые газеты как на русском, так и белорусском языках должны были создать в походных типографиях и армейские группы[341]. О значении, которое придавало политическое руководство Страны Советов печати для населения в иерархии армейских задач, свидетельствует Приказ № 01 Военного Совета (ВС) Белорусского фронта (БФ) от 16 сентября 1939 г., где создание типографий с целью «поставить газету» было обозначено как «второе дело» политорганов после организации Временных управлений на занятой территории[342]. Выполнение указаний реализовывалось по мере развертывания фронта и формирования новых соединений. В частности, 16 сентября 1939 г. вышел первый номер «Красноармейской правды», 17 сентября — газеты 11-й армии «Знамя советов» (редактор Мельянцев), а 19 сентября — газеты 10-й армии «За советскую родину» (редактор Ревунов). Способы и эффективность организации печати Белорусского фронта варьировались в зависимости от армейских групп. Например, редакция газеты «Знамя советов» 11-й армии сумела в течение четырех дней оборудовать походную типографию на 10 автомашинах, а все номера газеты 4-й армии «Часовой родины» (редактор Фадеев) печатались в походе исключительно в местных стационарных типографиях[343].
В целом в действующих частях Белорусского фронта выпускалось 48 дивизионных и бригадных газет, 8 армейских, 3 фронтовых, не считая тысяч боевых листков, миллионов экземпляров листовок. В частности, типографии БФ в ходе кампании выпустили 13 листовок и брошюр тиражом 6 млн 610 тыс. экземпляров исключительно для местного населения[344].
В итоге именно с помощью армейской печати удавалось восполнить пробелы в агитационных материалах. Несмотря на то, что ежедневно из Минска отправлялось свыше 100 тысяч экземпляров московских и белорусских газет, в условиях информационного вакуума и радикальных общественных изменений жители Западной Белоруссии испытывали недостаток печатной продукции[345]. К тому же армейские газеты оказались более оперативным информатором, печатая обширные сводки ТАСС, поскольку центральные газеты запаздывали на 4–5 дней[346].
Освободительно-объединительная парадигма похода детерминировала ведение печатной пропаганды на языке местного населения. Таким языком, по мнению партийного руководства, однозначно был признан белорусский язык По сценарию, «человек с ружьем» должен был дать белорусскому крестьянину газету с речами И. В. Сталина, стихами Я. Купалы и Я. Коласа на его родном языке.
Листовка «Браты Беларуси» за подписью командующего БФ М. П. Ковалева, выпущенная тиражом 1 млн экземпляров и сброшенная в день перехода границы Красной армией, апеллировала к тому, что поляки «не признают Вашего языка, насильственно ополячивают белорусов, закрыли все белорусские школы, этим самым лишили Ваших детей права учиться на своем родном языке»[347]. По национальному признаку (солдаты-белорусы и офицеры-поляки) советская пропаганда стремилась разложить и польскую армию. Белорусы, по сути, оказались единственной этнической группой, на которую ориентировалась советская агитация. Не случайно, например, крестьяне деревни Бородин говорили полякам: «Освобождение должно быть только для белорусов»[348].
В соответствии с таким подходом на белорусском языке было сформировано 6 новых дивизионных, 4 армейских и 1 фронтовая газета («Беларуская звязда»). Первой, из армейских газет 18 сентября стала выходить «Звязда» 11-й армии, а последней, 2 октября — «Вольная праца» 10-й армии. Тираж армейских газет на белорусском языке был определен в 15 тыс. экземпляров.
Белорусскоязычные газеты были полностью ориентированы на местное население и издавались исключительно в пропагандистских целях. Они публиковали материалы о Восточной Белоруссии, Красной армии, советских вождях, национальной политике в СССР, истории борьбы белорусского народа с польскими панами и т. д. Распространялись брошюры художественного и исторического содержания: «Шлях да першанства», «Анастасія Міцкевіч», «Ільноцарабільщік», «Афанасій Хомчанка», «Майстры саціялістычнага земляробства», «Заходняя Беларусь» «У цісках польскіх паноў», «Совецкая Беларусь». На белорусском языке печатались и агитационные лозунги.
От издания этих листовок, брошюр и газет ожидался большой политический эффект. Однако, как выяснилось, многие белорусы, особенно молодежь, читать на белорусском языке не умели, поскольку более 70 % населения, идентифицируемого как белорусы, были неграмотными. В среде местного населения газеты и книги на белорусском языке и во время похода, и позже популярностью не пользовались. Например, из-за незнания населением белорусского языка за 20 дней ноября 1939 г. по Кобринскому уезду осталось нереализованными 76 тыс. из 102 тыс. присланных газет, а по Брестскому -55 тыс. из 212 тыс. Из Домачевского РК КП(б) в октябре 1940 г шли жалобы на то, что облпотребсоюз засылает «неходовые товары, как-то белорусскую литературу…». А в отчете ПУ БФ даже было заявлено, что «белорусы впервые услышали и заговорили на своем языке». Данную ситуацию политработники объясняли насильственной полонизацией и преодолевали путем громкого чтения газет населению. Для этой цели среди бойцов специально подбирались чтецы, которые вслух зачитывали доклады, газеты, рассказы.
Пропаганда на польском языке, на фоне системы белорусскоязычной агитации, выглядела невыразительно. Правда, была сформирована фронтовая газета «Glos Zolnierza» («Голос солдата», ред. Казимирский).
Причем в ночь с 16 на 17 сентября она уже имела готовый выпуск, который был разбросай самолетами над территорией, занятой польскими войсками. Однако до 21 октября было выпущено всего 11 номеров газеты, сравнительно небольшим тиражом. 165 тыс. экземпляров. Такие количественные параметры соответствовали скорее уровню не фронтовой, а бригадной газеты. К тому же в газете «Glos Żolnierza» было много ошибок, над которыми смеялись поляки Причины слабости печатной пропаганды на польском языке заключались, прежде всего, в дефиците кадров. Политорганы, убежденные в том, что «польские народы отравлены национализмом» сразу же ощутили острый дефицит людей, владеющих польским языком. В частях Красной армии их практически не было. Все военнослужащие-члены ВКП(б), имеющие национальности зарубежных государств, были взяты на учет еще в 1938 г. Присутствие многих из них в армии в условиях надвигающейся войны было нежелательным. Кроме того, советское руководство не искало поддержки польского населения. Поляки были отнесены к разряду врагов. Так, Приказ № 01 ВС БФ еще ставил задачу помощи освобождения трудящихся от эксплуататоров в целом. Но уже Приказ № 05, датированный тем же 16 сентября, конкретизировал национальную принадлежность поработителей — польские помещики и капиталисты. Проведенный С. И. Репко контент-анализ текстов 11 листовок, изданных в период наступления (17–24 сентября 1939 г.) показал, что среди 50 призывов наиболее часто использовались темы, призванные дискредитировать правительство Польши (22 %). На втором месте находились материалы, целью которых являлось возбуждение антипольских настроений и чувства уязвленного национального достоинства (10 %), обвинявшие поляков в национальном притеснении белорусов и в том, что «поляки эксплуатируют вас»[349].
Первые 6 номеров газеты «Glos Żolnierza» распространялись в большей степени среди пленных, в значительно меньшей — среди местного населения. На польском языке были опубликованы речь Молотова от 17 сентября, приказ командующего войсками Белорусского фронта от 19 сентября, три листовки, передовая «Правды» за 30 сентября и договоры с Германией и Эстонией. Эта пропагандистская продукция также в основном была нацелена на солдат польской армии и достаточно успешно выполняла свою задачу. В частности, советские пограничники доносили: «Отмечается большой интерес со стороны военнопленных к нашей печати»[350]. Следовательно, несмотря на лозунги национального равноправия, польскоязычная пресса была нацелена лишь на дезорганизацию и разоружение польской армии. В целом польские струны в советской пропаганде до лета 1940 г. затрагивались крайне редко.
Поскольку поход и последовавшие избирательные кампании проходили под лозунгами освобождения братьев-белорусов, национальные особенности районов не принимались во внимание. Наличие польского населения на территории Западной Белоруссии не вписывалось в сценарий освобождения, утверждалось, что все этнические польские территории остались за пределами СССР. 21 октября 1939 г. выпуск газеты «Glos Żolmerza» был прекращен, но военные участвовали в формировании базы советской печати на занятых территориях. В Белостоке были поставлены под контроль 14 типографий, изъята бумага и 26 сентября 1939 г. вышел первый номер газеты «Wyzwolony Białystok». Так как переводчиков, которым можно было бы доверять, не нашли, все статьи, за исключением одной, опубликовали на белорусском языке. Как сообщалось в докладной записке председателя правления союза советских писателей Лынькова 15 декабря 1939 г., «Польская газета «Вызволёны Бялысток» — это только дублировка русской газеты и самостоятельного материала не помещает, польского сектора в Белгизе нет». Несмотря на то, что тираж этой областной газеты составлял 25 тыс. экземпляров, из-за недостатка мощностей типографий выпускалось только 10–12 тыс. экземпляров. В отношении органов печатной информации последовательно проводился курс на белорусизацию. С 1 декабря 1939 г. газетой Белостокской области был утвержден «Свободный труд» на белорусском языке[351].
Однако в польскоязычных районах возникли особенные трудности с белорусским языком. Впоследствии из-за отсутствия кадров со знанием польского и белорусского языков, а также абсолютного неприятия польским населением белорусского языка Ломжинскому, Граевскому, Лапскому, Августовскому райкомам было разрешено издание местных гражданских газет на русском языке. Истинная потребность в прессе на польском языке выяснилась позже, когда с середины 1940 г. изменилась политика в отношении поляков в СССР Весной 1940 г. Белостокскому обкому ВКП(б)Б было разрешено из общего тиража 20 тыс. экземпляров газеты «Свободный труд» 5 тыс. печатать на польском языке. Возникла необходимость увеличения на 10 000 экземпляров тиража созданной осенью 1940 г. республиканской газеты «Sztandar Wolności» («Знамя свободы»), так как он не удовлетворял запросы подписчиков. При этом из 37000 подписчиков только 1 200 проживали в Восточной Белоруссии, остальные — в западных областях Белостокской (15 807), Барановической (6 743), Брестской (5 000), Вилейской (6 749), Пинской (1 640). В итоге ЦК КП(б)Б с 20 сентября 1940 г. вынужден был утвердить тираж этой газеты в 60 тыс. экземпляров при выпуске 312 экземпляров в год.
Нельзя согласиться с мнением польского исследователя М. Гнатовского в том, что советская власть специально искала поддержки еврейского населения. Практика РККА свидетельствует об обратном. Ни на языке евреев, ни на языке литовцев пропаганда силами армии не велась. Хотя до прихода РККА только в Белостоке выходили две смешанных газеты на еврейском и польском языках, до 1941 г. в Западной Белоруссии не было ни еврейской ежедневной газеты (только еженедельная), ни своего литературного журнала, а республиканская газета «Октябрь» из-за недостаточного тиража рассылалась лишь в учреждения, хотя значительная часть еврейского населения не знала русского и белорусского языков.
Вместе с тем видимость национального равноправия в ходе освободительного похода поддерживалась: в соответствии с предписаниями на митингах пели интернационал на четырех языках: русском, белорусском, польском и идиш. И выступающих подбирали по такому же языковому принципу. Ежедневно из Минска в Западную Белоруссию отправлялось свыше 110 тыс. экземпляров московских и минских газет на четырех языках. Подобный подход должен был олицетворять дружбу народов и решение в СССР национального вопроса.
Ориентацию армейской пропаганды на белорусское крестьянство доказывает и другая ее особенность: агитаторами выступали не только политработники, но и масса военнослужащих, не имевших ни опыта, ни специальной подготовки. При этом основным звеном пропагандистской деятельности был признан «красноармеец-колхозник», который, по словам первого секретаря ЦК КПБ(Б) П. К Пономаренко не лез в «высокую политику, не понятную для местного населения»[352], следовательно, был более близок к той группе населения, которая должна была составить социальную базу нового режима.
Пропагандистские задачи «освободительного похода» соответствовали уровню образования, мировоззрению и настроению значительной части красноармейцев. Еще на этапе БУС было произведено «изъятие» лиц, открыто выражавших антисоветские и антиколхозные настроения, религиозные убеждения, сомнения в правильности советской внешней политики.
С мест доносили: «Агитаторами выступают все бойцы и командиры. Своими знаниями поражают и военнопленных и буржуазию». Действительно, уровень грамотности красноармейцев позволял превратить РККА в массовый агитационный коллектив. Призывники 1918–1919 гг. рождения по Полесской области имели 100 %-ную грамотность, по Смоленской — 98 %-ную. Если в 1938 г. в войсках БОВО лица с высшим образованием составляли б %, то в 1939 г. — уже 39,9 %, а со средним и неполным средним — 50 %. Полковые школы младших командиров БОВО в 1940 г. укомплектовали лицами со средним или незаконченным средним образованием, что явилось предметом особой гордости, так как в царской армии даже офицеры были в основном с незаконченным средним образованием.
Примитивная, не рассчитанная на дискуссию, однообразная, оптимистическая агитация, построенная на двух тезисах (тяжелая и мрачная жизнь в Польше и светлое будущее в СССР), вполне отвечала духу момента и чрезвычайно высоким темпам смены событий в сентябре 1939 г. П. К. Пономаренко вспоминал: «Был такой период начальный, когда мы пришли туда, в Западную Белоруссию, и каждый красноармеец казался профессором, его жадно слушали и рабочие, и крестьяне, и интеллигенция, потому что на первоначальном этапе неважно было, как он рассказывает, что он рассказывает — важно, что это советский человек, и он говорит новое. Он рассказывал, там прислушивались». На первых порах народ ходил на митинги тысячами, сколько бы митингов не проводили. Повышенное внимание жителей Западной Белоруссии к свидетельствам военнослужащих поднимало их самооценку и укрепляло присущий им «комплекс социалистического превосходства»[353].
Поскольку лейтмотивом похода стала идея воссоединения белорусов, представительство этой этнической группы с целью облегчения процесса объединения и ведения пропаганды на белорусском языке в частях Белорусского фронта расширялось. Однако агитация приезжих в Западную Белоруссию велась в большей степени на русском языке, который был определен в качестве языка дружбы, добрососедства[354], а также общения в армии. В связи с этим, на территории с польским населением существовал языковый барьер, хотя во всех городах, как свидетельствовали участники похода, население хорошо говорило по-русски.
Агитационные лозунги попадали на благоприятную почву в лице голодных и неграмотных крестьян, готовых идти за каждым, кто обещал им хлеба и земли, и еврейской бедноты. Они отвечали настроениям и других групп населения, уже ощутившего порох войны. Следует учитывать и то, что устная пропаганда подкреплялась материальными аргументами: технической мощью советских вооруженных сил, землей, которая с подачи Красной армии переходила в руки крестьян и реальными перспективами перераспределения других видов собственности.
Белорусские крестьяне, не верившие в правдивость деклараций о конфискации помещичьей земли, по многу раз переспрашивали у проходивших мимо солдат. Но красноармейцы имели директиву и толковали ее одинаково «без всяких подходов и выкрутас». П. К. Пономаренко позже на партконференции БОВО, делясь впечатлениями о походе, рассказывал как красноармеец, отставший от части, вел беседу с крестьянами, вышедшими на дорогу:
«— Вы чего тут стоите? — Крестьяне прижались. — А земля у кого?
— У пана
— Вам что не нужно земли?
— Как не нужно? Очень нужна.
Поделиться книгой: