Помоги проекту - поделись книгой:
«
«
В некоторых воспоминаниях респондентов сообщается, что иногда красноармейцы в шутливой форме, иносказательно или отрыто предупреждали местных жителей о тех переменах, которые ожидают западные области Белоруссии после установления советской власти. Население Западной Белоруссии имело смутные представления о жизни в Советском Союзе. Главными источниками информации были не вполне достоверные сведения официальной польской печати и радио, а также пропагандистские материалы, распространявшиеся Коммунистической партией Западной Белоруссии (КПЗБ), но большинство жителей «кресов всходних» не были знакомы даже с ними. Ходил и неясные, противоречивые слухи о советских колхозах, эта тема вызывала наибольший интерес. С одной стороны, жизнь в Советской Союзе представлялась в настолько идеальном виде, что это походило на утопию:
«
«
С другой стороны, жители Западной Белоруссии, плохо понимали, что такое обобществление и боялись потерять свою собственность. Поэтому все жадно ловили каждое слово красноармейцев, когда они рассказывали о советском строе, в первую очередь о колхозах:
«О приходе Красной армии услышали, когда она заняла станцию Дрогичин. Люди собрались и отправили туда самого представительного мужчину, чтобы он разузнал, что там происходит. Когда он туда приехал, то спросил у красноармейцев про колхозы, на что те ответили, чтобы он спросил у худой лошади, стоявшей у забора, и при этом громко смеялись. Схватившись за голову, он поехал в деревню рассказал людям этот эпизод. Народ заволновался».
«
Когда респонденты говорят об отношении к красноармейцам и советской власти различных групп населения, чаще всего они отмечают, что негативная реакция наблюдалась у поляков. В отличие от белорусов, настроение которых можно охарактеризовать в довольно широком диапазоне — от праздничной эйфории до настороженных сомнений, поляки находились в подавленном состоянии и ожидали только одних перемен — к худшему. В воспоминаниях достаточно часто упоминается о бегстве поляков в оккупированную немцами Польшу.
Любопытно отметить, что в исследованиях польских историков по теме «советской агрессии 1939 г.» часто используются ссылки на реляции поляков, где подчеркивается особая активность еврейского населения в подготовке встреч Красной армии и агрессивных действиях против польских чиновников, служащих полиции, военных[218]. В материалах устной истории, записанных в 1998–2008 гг. в западных областях Белоруссии, нет подтверждений тому, что евреи проявляли повышенную активность и участвовали в насильственных действиях против поляков.
В изучаемых воспоминаниях затрагивается тема проведения избирательных кампаний и выборов депутатов в Верховный Совет БССР и местные советы. Для части респондентов выборы ассоциируются с праздником, запомнились тем, что в этот день продавали дефицитные товары, организовывались танцы, играла музыка:
«
«
Другая часть респондентов критически отзывается о выборах, считая их формальными. Люди отмечали, что приходилось голосовать за коммунистов, потому что других партий уже не было. Некоторые жители западных областей Белоруссии считают, что выбирали депутатов «вслепую», не имея достаточных сведений о кандидатуре, подчиняясь указанию властей. В глазах части жителей западных областей Белоруссии избранные депутаты выглядели как люди, не заслужившие права представлять интересы всего населения.
«
В целом, анализ собранных воспоминаний показывает, что для большей части жителей западных областей Белоруссии политическая сторона событий 1939–1941 гг. была менее важной, чем социально экономические вопросы. О политической жизни респонденты говорят гораздо более сдержанно и лаконично, чем о социально-экономической. Насколько можно судить, часть респондентов мало задумывалась о политике и власти, принимая их как некую данность.
Подавляющее большинство респондентов высказывает негативное мнение о политике советской власти в сфере сельского хозяйства. В 1940–1941 гг. коллективизация только в незначительной мере затронула западные области Белоруссии — тотальная коллективизация была проведена здесь уже после войны, но создание колхозов, слухи, страх лишиться своей земли и скота — все это было важной составляющей жизни западнобелорусских крестьян накануне Великой Отечественной войны
«
«
«
Увеличение налогов на единоличников, дефицит товаров, забытая в Польше проблема очередей — эти сюжеты также занимают заметное место в воспоминаниях жителей западных областей Белоруссии о периоде советизации.
«
«
«
«
«
Крестьяне в меньшей степени, чем горожане, ощущали оскудение ассортимента товаров в магазинах и на рынках. Перемены в области продовольственного снабжения населения почти не затронули западнобелорусскую деревню, основанную практически на натуральном хозяйстве. Но и сельские жители были недовольны исчезновением многих привычных и необходимых товаров: тканей, обуви, сахара, различных кондитерских изделий, сладостей, которые покупали для детей.
В некоторых воспоминаниях говорится о страхе перед новой властью и репрессиях. Многие респонденты предпочитали уклоняться от обсуждения этой темы, неохотно упоминали о случаях арестов или высылки соседей. Некоторые респонденты высказывали недоумение по поводу репрессий, вспоминая, что в ходе репрессивных действий советской власти пострадали бедняки. Прямых оценок репрессий большинство респондентов предпочитало не давать, но сами рассказы о репрессированных проникнуты сочувственным отношением к пострадавшим, содержат косвенное осуждение несправедливости действий советской власти.
«
«
«
«
«
Кроме рассмотренных аспектов, в воспоминаниях жителей западных областей Белоруссии содержатся любопытные сведения о представителях власти: выдвиженцах и «восточниках» — советских и партийных работниках, присланных на работу в присоединенные области. Местные жители вспоминают о них по-разному. Во многом отношение к новым людям определял их внешний вид и поведение. Для белорусов, особенно для крестьян, одежда являлась не только признаком благосостояния, она была показателем культуры, подчеркивала привилегированность человека, свидетельствовала о его достоинствах. В этом смысле показательны воспоминания жительницы д. Стрии Кобринского района о том, что у местного учителя-поляка было 40 костюмов — такой гардероб внушал уважение, поднимал человека на недосягаемую высоту[234]. Одна респондента, рассказывая о 1930-х годах, призналась, что ее мать часто стирала чистую одежду и вывешивала сушить, чтобы соседи видели как много в семье одежды[235]. Жители западнобелорусских земель воспринимали внешний вид людей, прибывших из Советского Союза, как своего рода цивилизационный код, расшифровка которого приводила к неутешительным выводам. Представителям советской власти, одетым по местным стандартам весьма скромно, если не сказать убого, было трудно заработать авторитет в глазах местных жителей. До сих пор в западных областях Белоруссии распространен насмешливый рассказ о женах советских офицеров и партийных работников, которые носили ночные рубашки купленные здесь, как платья. Белорусы видели как торопливо и жадно «восточники» скупали местные товары, как они не могли скрыть своего удивления и зависти при виде местного изобилия — все это не способствовало укреплению авторитета советской власти, порождало предчувствие горьких разочарований и тяжелых испытаний.
«
Вспоминая о представителях новой власти, некоторые респонденты сравнивают партийных чиновников с польскими панами-помещиками, а советскую власть с польской.
«…
Огромный урон авторитету советской власти в этот период наносило то, что карьеру начали делать те люди, которые не заслуживали уважения, злоупотребляли своими служебными полномочиями и при этом внушали страх.
«
«
«
Многие респонденты вспоминают атмосферу страха и подозрительности: боялись голосовать против предложенных на выборы кандидатур, боялись соседей, боялись доносов, боялись пошутить и рассказать анекдот.
Мы не можем понять исторический период, если не будем знать и изучать различные представления, которые бытуют о нем. Люди старшего поколения транслируют не единую универсальную, а множество своих моделей прошлого, они не взяты из учебников истории и из научных монографий. Эти модели — результат собственных наблюдений, ощущений, опыта и памяти. Такие конструкции, безусловно, не свободны от стереотипов, от влияния различных идеологий, от предубеждений и заблуждений. Они субъективны, но тем и ценны. Официальные исторические схемы нередко нивелируют то многообразие, ту сложность, которая всегда присуща событиям и процессам прошлого. Историческая наука укладывает прошлое в прокрустово ложе, отсекая «лишнее», то, что не вписывается в востребованную научную концепцию или, наоборот, искусственно раздувая не самые значимые факты истории до вселенских масштабов. Историки конструируют прошлое в угоду окружающей социополитической действительности, зачастую пренебрегая теми моделями, которые предлагают живые свидетели событий. Каждый рассказ устной истории — это индивидуальная интерпретация событий прошлого. Для историка знакомство с такой живой историей — это возможность изучить прошлое на микроуровне, увидеть по-новому причинно-следственные связи событий и их последствия.
Исторические факты порой до неузнаваемости различно отражаются в воспоминаниях очевидцев. Но таковы особенности коллективной памяти. Живые устные рассказы жителей западных областей Белоруссии обозначают ключевые моменты периода советизации 1939–1941 гг., указывают основные факторы, которые подрывали доверие к новой власти. На первый взгляд оценки событий, которые представляют наши респонденты, могут показаться поверхностными и даже примитивными. Акцентирование внимания на внешнем виде красноармейцев или «восточников» — казалось бы, на второстепенных и не принципиальных деталях — в действительности свидетельствует о наблюдательности людей, житейской мудрости, умении анализировать и правильно интерпретировать тот минимум информации, который был в распоряжении жителей «кресов всходних». Как показывает изучение материалов устной истории, наибольшее недовольство жителей западнобелорусских территорий вызывала начатая политика коллективизация и раскулачивания, негативные процессы в сфере торговли (дефицит товаров, очереди, закрытие частных магазинов и пр.), развернутая антирелигиозная пропаганда. Следует отметить, что в документах НКВД, в которых отражались антисоветские настроения западнобелорусского общества и фиксировались главные проблемы, вызывавшие критику советской власти, мы находим практически те же сюжеты[240].
Характерным для значительной части респондентов является определенное ностальгирование о жизни «за польским часом», но многие отмечают, что после вхождения Западной Белоруссии в состав БССР и СССР, жизнь в некоторых аспектах изменилась в лучшую сторону. К положительным переменам респонденты относят возможность получения бесплатного образования, придание белорусскому языку статуса государственного, избавление от социального угнетения.
Не нужно бояться истории. Прошлое неизменно. В 1939 г. произошло поворотное событие в истории белорусской государственности: установление новых границ (заметим, границ, которые, за малым исключением, обозначают контуры современной суверенной Республики Беларусь). Никакие, даже самые резкие и нелицеприятные воспоминания о способах и средствах советизации западных областей Белоруссии не могут оспорить этот факт. А вот игнорирование историками существования такого источника как устные воспоминания приводит к искажению прошлого. Жители Западной Белоруссии не были бездумными автоматами, сознанием, эмоциями и реакциями которых легко управляли власть предержащие. Изучение собранных материалов устной истории показывает, что в большинстве люди, несмотря на лояльность по отношению к советской власти, оценивали ее критически. Вместе с тем, в сумме воспоминания дают поразительный результат — адекватную оценку событий, происходящих в западных областях Белоруссии в канун Великой Отечественной войны.
Этнические окраины многонациональных государств в кризисные периоды военно-политической нестабильности (осень 1938 — осень 1939 годов)
В результате Первой мировой войны и крушения старых европейских многонациональных империй — Германской, Австро-Венгерской и Российской — в Центральной и Восточной Европе образовался целый ряд новых полиэтнических государств — Вторая Речь Посполитая, Королевство СХС (Югославия), Румыния, Чехословакия Определение новых границ в регионе зачастую проходило на фоне многочисленных конфликтов между формировавшимися государственными образованиями. Реализовывая идею национального возрождения, политические лидеры старались максимально расширить территории своих государств, в том числе за счет исторически сложившихся этнокультурных пограничий, освобождая своих соотечественников от векового бремени чужеродных угнетателей. В результате этих причин Версальско-Рижская система международных договоров получила значительный конфликтогенный потенциал. С разной степенью интенсивности в течение всего межвоенного периода государства-соседи напоминали друг другу о необходимости ревизии прежних договоренностей. В их «диалоге» проблема статуса различных национальных меньшинств в сопредельных странах имела ключевое значение. В этот период оформился так называемый «национализм родины», направленный на граждан других стран, воспринимаемых в качестве этнокультурнородственных. «Родина» при этом считала своим правом и обязанностью следить за тем, как живут «соплеменники» за ее пределами: оказывать всякого рода помощь, поддерживать политическую активность помогать общественным организациям и пр.[241].
В этот период идея национального «освобождения-возрождения» трансформировалась в идею «освобождения-реванша». В этом отношении действиям нацистской Германии как локомотива данных процессов всегда уделялось достаточно много внимания. Однако в передел политической карты региона под такими же лозунгами включились Польша и Венгрия. Чехословацкий кризис стал своеобразной матрицей, обращаясь к которой в последующие несколько лет более сильные государства делили либо уменьшали в размерах своих слабых соседей, при фактическом самоустранении Франции и Англии. Спустя год схожий сценарий был разыгран в отношении Польши.
Несмотря на то, что операции по разделу Чехословакии в 1938 г. и Польши в 1939 г. имели целый ряд существенных различий, в процессе их проведения можно выделить целый ряд похожих, а часто и идентичных элементов.
Уже в 1934–1935 гг. польская разведка в сотрудничестве с МИД начала работу по созданию широко разветвленной сети подпольных групп в Заользье, целью которых в будущем была бы демонстрация негативной реакции польского населения по отношению к чешской политике. Определенная работа проводилась в этот период и на территории Закарпатской Руси[242], которая в польско-венгерских отношениях считалась сферой интересов Будапешта[243]. В результате постоянно растущей польской активности чехословацкая сторона предприняла ряд превентивных мер, которые привели к стабилизации ситуации[244]. После многомесячного перерыва экспозитура Второго отдела польского Главного штаба[245] при поддержке консульского департамента МИД[246] приступила к активизации ранее сформированных и созданию новых подпольных групп на сопредельной территории ЧСР, а также на приграничной территории Польши на случай возможной диверсионной акции в регионе.
Параллельно с развертыванием диверсионной акции польское командование отдало приказ 19 сентября 1938 г. о переброске дополнительных армейских частей на юг страны, что совпало по времени с ультиматумом Англии и Франции к Чехословакии. Принятие Прагой 21 сентября этих условий привело к тому, что Польша сразу же предъявила собственные аналогичные требования в отношении территории ЧСР, населенной поляками[247].
Главную роль в последовавших событиях сыграли созданные ранее подразделения польской «Боевой организации» и ее Тешинской подгруппы, сформированные по обе стороны польско-чехословацкой границы и приведенные в состояние боевой готовности 18 сентября 1938 г. Первая задача подпольных групп, находившихся на территории ЧСР, была чисто демонстративной и не предполагала применения оружия. По мере переброски оружия через границу начался переход к следующей фазе, т. е. непосредственно к вооруженным действиям[248]. Фактически с 23 сентября с разной степенью успеха польские подпольщики начали уничтожение коммуникаций и, по мере возможностей, живой силы противника на чехословацкой территории. На 30 сентября, в момент наибольшего развития акции, в составе всех боевых групп насчитывалось 276 человек. После того, как ЧСР 1 октября 1938 г. приняла польские требования, данные подразделения были реорганизованы в 29 патрулей по 3 человека в каждом, с целью их использования в предполагаемой операции в Закарпатской Руси[249].
Одновременное мобилизацией боевых групп на территории Силезского воеводства началось формирование легиона «Заользье», полувоенного добровольческого формирования, которое должно было поддержать «спонтанные» выступления польского меньшинства в Чехословакии. 30 сентября в ожидании мобилизации, планировалось только для первого броска сформировать 14 рот численностью около 1 700 человек. Первоначальными целями легиона были подъем восстания и ведение партизанских действий на территории Заользья. Однако, в силу скоротечности событий, в активной фазе операции части легиона участия не принимали. Следует отметить тот факт, что формирование данного соединения велось фактически только на территории 4-х поветов Силезского воеводства. В тоже время, по мнению его командования, если бы не ограничения на прием добровольцев, связанные с начавшейся мобилизацией в польскую армию, даже на этой небольшой территории можно было бы завербовать как минимум 15000 человек[250].
После того как Варшава предъявила Праге свой ультиматум, в чешском Тешине начались массовые волнения поляков, было совершено нападение на полицейский участок. До вооруженных столкновений, однако, не дошло, так как чешская полиция не стала вмешиваться в происходящее. На следующий день, 22 сентября 1938 г., в Варшаве после многотысячной демонстрации, посвященной событиям в Заользье, Союз силезских повстанцев в Польше начал формирование по всей стране еще одной полувоенной организации — «Заользинского добровольческого корпуса». Количество желающих было настолько велико, что после того, как число их перевалило за 80000, дальнейший набор был остановлен. О пять таки из-за быстрого развития конфликта корпус не участвовал в каких-либо акциях на территории ЧСР и был распущен 1 октября 1938 г.
Подготовка диверсионной операции в отношении ЧСР, равно как и ее последующее освещение, сопровождалась спланированной и массивной пропагандистской кампанией, которую курировал польский МИД. Ликвидировалась любая возможность альтернативной интерпретации событий. Пресса сознательно преувеличивала масштабы происходившего в регионе, особенно «чешского террора». Катовицкая радиостанция транслировала на чешскую территорию обращения «чехов» к своим землякам с предложением сдаться. В Польше начался сбор средств в поддержку Заользинской операции. Характерной чертой этой кампании стало проведение античешских митингов. Как вспоминал один из участников такого митинга, состоявшегося в г. Катовице 19 сентября 1938 г., собравшаяся многотысячная толпа скандировала: «Бить чехов… создать добровольческий корпус. Вождь, веди нас на чехов, дальше за Ользу, долой коммунистическую Прагу, уничтожить гнездо беспокойств и провокаций в Праге и т. д.». В соответствующей тональности были составлены и проекты листовок, которые планировалось распространять на территории Заользья[251].
6 октября 1938 г. в Жилине словацкие политические лидеры провозгласили курс на автономию Словакии в составе обновленной Чехословакии, но не пошли на провозглашение независимости. В связи с этим Варшава четко дала понять Братиславе, что в таком случае будет требовать от нее определенных территориальных уступок (чего не сделала бы в отношении независимой Словакии), а также поддержит Венгрию не только в ее претензиях на Закарпатье, но и на земли восточной и южной Словакии. Параллельно с этим в Польше начала разворачиваться пропагандистская кампания о необходимости возвращения Спиша и Оравы. Чехословацкая разведка сообщала, что польская сторона формирует так называемый «Словацкий легион», вербуя добровольцев как в Заользье, так и на территории Словакии. До его использования дело не дошло ввиду того, что польская нота была принята.
Будапешт во время мюнхенского кризиса пошел по пути координации своих действий главным образом с Берлином, и в результате первого Венского арбитража 2 ноября 1938 г. при посредничестве Германии и Италии отторгнул от Чехословакии южную часть словацких земель общей площадью 10390 км, где проживало 853 670 человек. В отношении этих территорий со стороны Будапешта был разыгран сценарий, фактически идентичный тому, который Варшава использовала в отношении Заользья.
В течение подготовительного периода в приграничных населенных пунктах начались массовые демонстрации венгерского меньшинства. Так, например, 5 октября манифестации с антигосударственными лозунгами прошли в Комарно и Новых Замках. Демонстрации должны были сопровождаться действиями венгерских диверсионных групп[252]. 12 октября 1938 г. министр иностранных дел Венгрии К. Каня информировал Варшаву о том, что на территорию Подкарпатской Руси удалось перебросить 750–800 человек. При этом в Венгрии не делали секрета из того, что после занятия чехословацких земель члены данных групп будут терроризировать тех, кто не симпатизировал венгерскому правительству.
Соответствующим образом было организовано и пропагандистское обеспечение этих акций. Подчеркивался исконно венгерский характер территорий, на которые распространялись претензии, говорилось об их предательском захвате чехами и т. п. Активно обыгрывалась идея «освобождения» от чешского ига как венгров, так и «словацких братьев», которым в будущем будут обеспечены их национальные права.
Венгрия осталась не полностью удовлетворена итогами Венского арбитража. Прежде всего, это касалось территории Закарпатской Руси. Претензии Будапешта на этот регион были отклонены арбитрами. Однако венгерское руководство не оставляло попыток решить данный вопрос в свою пользу. На этом фоне с новой силой возобновились польско-венгерские контакты в дипломатической и военной сферах. Уже в начале октября 1938 г. Венгрия предложила Польше совместную военную акцию и захват Закарпатья. Варшава категорически отказалась, пообещав лишь дипломатическое содействие. В этой связи особенно важна была возможная реакция Румынии на венгерскую интервенцию против ЧСР. Варшава после безуспешных попыток добиться румынского одобрения действий Венгрии в Закарпатье, перешла к более тесному сотрудничеству с Будапештом.
19 октября 1938 г. польский Главный штаб отдал приказ относительно организации и проведения операции «Лом», предполагавшей развертывание диверсионной деятельности в регионе. 20 октября в Будапешт была выслана координирующая группа[253].
Во второй декаде октября в районе Мукачево уже действовал венгерский отряд численностью около 500 человек. На польской стороне границы был создан лагерь для участников венгерских диверсионных групп, которые в силу сложившихся обстоятельств были вынуждены перейти на польскую территорию. Действия венгерских отрядов были мало эффективными, а к началу ноября около 340 диверсантов было взято в плен чехословацкой стороной.
В ночь с 22 на 23 октября была отправлена первая польская диверсионная группа из трех человек и два проводника. В ночь с 24 на 25 выслано еще 22 диверсанта. Следующей ночью планировалось перебросить такую же группу. Таким образом, набирала обороты и польская диверсионная деятельность, нацеленная на коммуникационные линии между Закарпатьем и Словакией. Вероятно, предполагался и индивидуальный террор. Так, венгерская сторона просила поляков в рамках персональных диверсий ограничиться полицейскими, чиновниками фискальных органов и Национальной гвардии, так как среди других служащих у венгров было много сочувствующих[254]. После 5 ноября начался постепенный переход к структурной реорганизации польских диверсионных отрядов, постепенно усиливалась пропагандистская кампания. 6 ноября начальнику Главного штаба Войска Польского были представлены предложения по смене тактики ведения диверсионной работы.[255] Венгры переносили начало масштабной акции в связи с тем, что на сопредельной территории находились крупные силы чехословацкой армии.
Будапешт по-прежнему рассчитывал на совместную с Варшавой oпeрацию. В случае продолжения диверсионной работы Будапешт собирался использовать около 1500 человек, которые начали бы действовать с 12 ноября. Варшаве предлагалось задействовать около 1000 диверсантов.
На этот раз Польша так же отказала в прямой военной поддержке, но пообещала интенсифицировать диверсионные действия[256].
На территории Венгрии был сформирован добровольческий корпус численностью 1 400 человек, в составе четырех батальонов и продолжалось комплектование пятого. Части корпуса были выдвинуты к границе 11 ноября. Кроме того, в состоянии боевой готовности находились отряды группы «С», численный состав которой был увеличен до 400 человек.
10 ноября венгры начали оживленную пропагандистскую кампанию на территории Закарпатья под лозунгом «автономии Руси, свободы русинской культуры, языка и религии». В качестве инструмента были использованы мелкие патрули, которые доставляли через границу журналы и газеты на русинском языке, а также продовольствие. В ночь с 13 на 14 ноября начались действия добровольцев. В первой волне должно было быть задействовано около 500 человек, однако границу перешла только группа в 60 человек. Ее задачей было уничтожение небольших отрядов чехословацкой армии, жандармерии и полиции, а также коммуникаций между Ужгородом и Мукачево. От успеха действий этой группы зависело дальнейшее развертывание акции. Части регулярной армии планировалось использовать в случае обращения правительства автономной Закарпатской Руси, чего Будапешт ожидал в течение недели. 21 ноября части венгерской армии заняли позиции на границе, но к вечеру были возвращены к местам прежней дислокации.
Фактически под давлением Италии и, главным образом, Германии, имевшей свое видение будущего этого региона, Будапешт приостановил любые активные действия в отношении Закарпатья и предложил Варшаве последовать его примеру. 25 ноября польское командование отдало приказ о завершении операции «Лом»[257].
Тем не менее, Польша не стала отказываться от роли активного игрока. Одновременно с процессом ликвидации операции «Лом» был разработан проект новой диверсионной акции в Закарпатье. Предполагалось создать новую подпольную сеть, опираясь на местное население, а также используя для тылового и подготовительного обеспечения территории, занятые Венгрией. В задачи операции входили продолжение саботажа против чешских властей, уничтожение коммуникаций, связывавших Подкарпатскую Русь со Словакией и Румынией, расширение пропаганды, использование настроений населения в собственных целях[258].
О подготовке СССР к «польской кампании» известно не так много. Наверняка соответствующие службы Советского Союза имели оперативные планы на случай вторжения в Польшу. Логично было бы предположить, что любая операция такого масштаба должна была сопровождаться массированной диверсионной и пропагандистской кампаниями.
Некоторые польские историки, основываясь на ряде советских и польских источников, предполагают, что на территории восточных воеводств Польши к 17 сентября 1939 г. на базе бывших организационных структур Коммунистической партии Польши (КПП), Коммунистической партии Западной Украины (КПЗУ), Коммунистической партии Западной Белоруссии (КПЗБ) советские разведорганы развернули крупную шпионско-диверсионную сеть[259]. Заметим, однако, что подтверждающие эту версию документы ответственных советских органов пока не известны. Согласно же некоторым польским источникам, обстановка в регионе до 17 сентября оставалась спокойной, никаких случаев диверсий и антиправительственных выступлений местного населения отмечено не было. Так, в отчетах польской полиции по Полесскому воеводству ничего не сообщалось о деятельности советской агентуры или активизации просоветских элементов накануне войны[260]. Виленский воевода А. Марушевский так характеризовал ситуацию на территории Виленщины: «…до самого конца не было на Виленщине ни одного случая саботажа или диверсии. Национальные меньшинства вели себя лояльно». Ничего не сообщалось о подобного рода фактах и на территории Новогрудского воеводства. Активисты КПЗБ также не проявляли никакой активности даже в тех районах, где были выступления около года назад в период польской акции в Заользье. Возможно это спокойствие было мнимым и имело целью усыпить бдительность польских властей.
В тоже время накануне 17 сентября на территории СССР не была развернута пропагандистская кампания в поддержку братских украинского и белорусского народов. Советский народ был проинформирован о действиях своего государства в последний момент. Освещение последовавших далее событий происходило уже в рамках установления в регионе советской власти.
Таким образом, подготовительная фаза действий СССР носила скрытый, не демонстративный характер и, в отличие от аналогичных действий Польши и Венгрии, проходила в иных внешнеполитических условиях. К 17 сентября Советскому Союзу уже не требовалось осуществлять давление на Варшаву с целью каких-либо уступок. По всей вероятности, главной задачей была минимализация репутационных издержек, которые бы повлекли за собой ввод советских войск на территорию Польши. Возможно, что масштабная диверсионная акция не была реализована и по другим причинам. Репрессии второй половины тридцатых годов, роспуск КПП, КПЗБ и КПЗУ, существенно снизили возможности советских разведслужб на территории Польши, и организовать крупномасштабную операцию в тылу врага Москва оказалась просто не в состоянии. Вероятно, этому мог способствовать и тот факт, что решение о советско-немецком союзе было принято в последний момент, и в результате времени для развертывания операции оказалось недостаточно.
Так как Прага приняла польские условия, вхождение польских войск в Тешинскую Силезию прошло без каких-либо серьезных эксцессов[261]. На присоединяемой территории происходили торжественные встречи частей Войска Польского местным польским населением[262]. Очевидец так описывал события этих дней на территории Заользья, где компактно проживало польское население: «Польская армия перешла границу и заняла весь регион с Тшинцем и Яблонковым. Население этих городов с нетерпением ожидало прихода польской армии. Только к полудню стало ясно, что армия прибудет во вторник. С самого раннего утра население всего региона активно готовилось к встрече. Вдоль шоссе и дороги построены многочисленные триумфальные арки. В Тшинце и Яблонькове жители с утра самостоятельно начали замазывать чешские надписи и вывески. На улицах, по которым должна была пройти армия, выстроились толпы детворы с охапками цветов, флажками национальных цветов и в народных одеждах… Надпись на триумфальной арке гласила — «Да здравствует польская армия, да здравствуют освободители»[263]. В чешском Тешине еще до прихода польской армии была организована гражданская стража, состоявшая из местных поляков, которая накануне атаковала гранатами представителей властей ЧСР. Атмосфера в городе была настолько напряженной, что чехословацкая полиция, оставив оружие, заранее покинула город[264]. Впоследствии польская сторона будет не раз прибегать к использованию вооруженных отрядов из местного населения для охраны предприятий, учреждений и т. п. Кадровым резервом для формирований такого рода являлись члены различных полувоенных общественных организаций. Фабричная стража оставалась на тех объектах, которые по различным причинам переставали охранять полиция и армия.
В Польше царила атмосфера всеобщей радости. Риторика «освобождения братьев за Ользой» продолжала звучать повсюду. Манифест Комитета борьбы за Силезию за Ользой (который фактически курировал подготовительные работы к диверсионной акции) гласил: «…граница государства совпала с границей народа. Ольза, эта исконно польская река, которая столько раз наполнялась жертвенной кровью лучших сынов этой земли, с сегодняшнего дня несет свои воды, как и издревле, снова в границах Польши. Исторический момент настал! Заользинская Силезия вернулась к своей давней роли закаленного и несгибаемого бастиона Речи Посполитой на ее западных рубежах. Трудно полностью словами выразить нашу радость, когда мы несем весть об этом всюду, где только бьются польские сердца. Слава полякам, которые своей кровью отстояли польскость этой земли. Слава им за то, что своей жертвой приблизили минуту объединения…». Одна из польских газет Заользья так резюмировала события последних дней: «Мы — граждане свободной Польши. Польское население вздохнуло с облегчением. Долголетняя борьба за права, свободу и справедливость польского народа закончилась внушительным успехом…»[265].
До введения гражданской администрации, в переходный период, вся полнота власти на занятой территории принадлежала военному командованию. Фактически распоряжения административного характера издавал делегат Силезского воеводы при командующем оперативной группой «Силезия». Одним из первых документов было распоряжение, касающееся официального языка на территории Заользинской Силезии:
«1. На территории Силезии за Ользой официальным языком всех публичных властей и публично-правовых институтов является исключительно (выделено в оригинале —
2. Названия улиц, площадей, парков и т. д., равно как и названия фирм, институтов, предприятий и т. д., не взирая на характер собственности, должны иметь исключительно польское звучание.
3. Исполнение данного распоряжения поручить директору полиции в Тешине».
11 октября 1938 г. декретом президента II Речи Посполитой занятые территории были объявлены интегральной частью Польши.
27 октября 1938 г. были приняты законы о распространении действия некоторых польских правовых актов на «возвращенные земли Заользинской Силезии, а также об административном делении и организации администрации, которые детализировали и уточняли механизмы управления на данной территории.
В то же время процесс установления новой власти сопровождался гонениями части чешского населения. Так, в одном из населенных пунктов региона «карательный отряд, прибывший из Польши, захватил 13 человек. Исполнение приговора было жестоким. Например, старик, который до этого себя никак не проявлял политически, был избит за то, что не хотел уезжать. Остальным голову обвязывали чехословацким флагом и избивали через него». Согласно воспоминаниям чешского генерала А. Вехерека, поляки «преследовали и терроризировали чешское население, увольняя с работы, выгоняя из домов, забирая имущество. Уничтожалось все чешское. Чешские язык и приветствия были запрещены (поздравление «Nazdar» наказывалось штрафом 4 злотых, в итоге появилось поздравление «4 злотых» ретушировались чешские надписи на надгробиях, памятник погибшим в боях за Тешин чехам в Орлове был разбит, а осколки отвезены на свалку…)».
Вопрос o мероприятиях польских властей, безусловно, требует дополнительного изучения, равно как и вопрос о ситуации, сложившейся в регионе после его занятия польской армией. Уже в сентябре 1938 г. приграничные районы начали заполняться большим количеством «туристов»: от добровольцев до обычных преступников, что беспокоило власти, так как влекло за собой различные проблемы с обеспечением правопорядка. Еще больше обстановка осложнилась после перехода поляков к активным действиям. Польский историк Э. Длугайчик отмечает: «Польские источники не упоминают о деятельности боевиков в период между принятием ультиматума и вхождением частей польской армии в конкретные районы. Это время абсолютного хаоса запомнились чехам больше всего остального. Для многих наступило время сведения личных счетов. Занятые территории Польша рассматривала как освобожденные от чешской оккупации… Были закрыты чешские школы, введено управление комиссаров. Вне закона объявлены чехословацкие политические партии и объединения, конфисковано их имущество, с работы уволены чиновники и служащие, применены массовые депортации чужеродного элемента. В Заользье направилась масса польских государственных функционеров, учителей, технического персонала предприятий, торговцев и обычных любителей легкой наживы. Для большинства местных поляков произошедшие изменения оказались полезными, однако многие так и остались гражданами второй категории, только другого государства. Поводов для радости не было и у немцев. Их также коснулись итоги повальной полонизации. Они утверждали, что из «чешского дождя попали в польскую сточную трубу»[266]. В целом же отношение к немецкому населению со стороны польских властей было лояльным. Новая администрация в этот период не реагировала да же на то, что немецкая молодежь всячески демонстрировала свои симпатии к Рейху[267].
В отличие от пересмотра границ в районе Тешина, изменения на словацком участке не прошли спокойно. Во время работы смешанной комиссии в Чадце начался многотысячный митинг против перехода этих территорий к Польше. Ситуация была достаточно взрывоопасной и польская делегация вынуждена была покинуть город. Спустя несколько дней в районе Оравского Подзамка автобус с польской делегацией был забросан камнями и палками, два члена делегации были ранены. Благодаря вмешательству чехословацких военных удалось избежать кровопролития, и автобус уехал на территорию Польши. По поводу данного инцидента последовала польская нота протеста, работы по делимитации были приостановлены, а в ночь с 24 на 25 ноября 1938 г. главнокомандующий польской армией отдал приказ частям СОГ «Силезия» занять район Чадцы. В результате 25 ноября в течение всего дня шли полноценные боевые действия с применением артиллерии между частями польской и чехословацкой армий[268]. Вскоре в Закопане был подписан договор, который окончательно оформил новую границу на польско-словацком участке.
Накануне прихода венгров территорию покинуло около половины госслужащих, около половины чешских сельскохозяйственных колонистов и значительное количество словаков. Оставшиеся достаточно пассивно и без какого-либо сопротивления отнеслись к смене власти. Многие верили обещаниям чехословацкой стороны, что они сами и их имущество не подвергнется каким-либо противоправным действиям. В ситуации полной неопределенности многие были готовы присягнуть на верность новым властям, а некоторые даже участвовали в торжественных встречах венгерской армии.
На всей территории, отошедшей к Венгрии, отмечались помпезные встречи армии венгерским населением региона. В этот период резко активизировалась деятельность Венгерской объединенной партии. Ее члены активно участвовали в организациях массовых античешских акций протеста на юге Словакии. Затем партийные активисты всех уровней включились в процесс формирования новой администрации, в том числе в репрессии против чиновников чехословацкой администрации. Представители Венгерской объединенной партии непосредственно участвовали в акциях против невенгерского населения, указывали венгерской военной администрации лиц, якобы виновных в преступлениях против венгерского государства, фабриковали обвинения, сводили личные счеты, участвовали в грабежах и издевательствах над невенгерским населением, особенно в колониях. Иногда подобные акции приобретали такой размах, что их прекращала венгерская армия
Составной частью унификации, занятой территории стала ее «зачистка» от потенциально неблагонадежного элемента, что в первую очередь затронуло колонистов, получивших свои земельные наделы в результате аграрной реформы в двадцатые годы. Это осуществлялось различными способами, но чаще путем ареста, физических издевательств и конфискации имущества, а заканчивалось, в лучшем случае, вывозкой на границу со Словакией.
Поделиться книгой: