Помоги проекту - поделись книгой:
Я понемногу приходил в себя. Отчаянно болела и кружилась голова, во рту пересохло. Стучащие в висках молоты старались в черепной коробке снести все перегородки. Во всем теле было такое ощущение, словно я побывал в руках у опытной прачки, но та, по нерадивости, не закончила стирку и, слегка отжав, шмякнула меня снова в корыто. Ощущение было знакомым — какой русский моряк хотя бы раз в жизни не надирался до положения риз! Адмиралу сие, конечно, неприлично, но как говорится, адмиралами не рождаются, а в бесшабашно отважной лейтенантской молодости со мной случалось и не такое.
«Черт возьми, — подумал я, с трудом открывая глаза, — и как я так мог набраться?»
Помещение, в котором я очнулся на узкой жесткой койке, походило на выкрашенный светло-серой масляной краской металлический пенал. Тусклая дежурная лампочка над дверью освещала помещение мертвенным синеватым светом. Попытка оторвать голову от плоской, как блин, подушки, отозвалась во всем теле приступом злой пульсирующей боли.
Прикрыв глаза, я начал вспоминать… Днем зашел в английское консульство узнать, как обстоят дела с моим прошением о переходе на британскую службу. Потом… Потом ко мне прицепился этот американский репортеришка Айвен, прилипчивый, как банный лист. Ну, и задел американец чувствительную струнку в моей душе.
Тщеславен я бываю, надо сказать, без всякой меры. А ведь мне было, о чем рассказать и чем похвастать. Другому человеку моих приключений и на три жизни могло бы хватить. Ну, зашли мы потом в один из многочисленных в Иокогаме европейских ресторанов. В какой? А бог его знает, сейчас и не упомнить. Не на улице же, на пронизывающем холодном ветру разговаривать двум уважаемым людям. Тем более что время было обеденное. А там в отдельном кабинете русская водочка под холодные закуски, потом крепкий английский джин, выдержанное испанское вино и душистый французский коньяк…
Короче, поговорили, что называется, от души. Еще бы не поговорить — такая ведь карьера, как у меня, не у каждого — за десять лет от лейтенантских погон — в полные адмиралы. Блестящий минный офицер и флотоводец, фактически закупоривший турецкий флот в Босфоре и укротивший зловредного «Гебена». А в мирное время — полярный мореплаватель, чьим именем называли острова и чьим трудам аплодировали маститые академики на заседаниях Русского Географического общества…
Поговорили мы с американцем о кампаниях четырнадцатого-пятнадцатого годов на Балтике, о Черноморском флоте и о несостоявшейся по причине Февральской революции Босфорской операции.
Помянули и о полярной экспедиции барона Толля, о важности Северного морского пути для русских просторов, после чего наш разговор перекинулся на оборону Порт-Артура, участником которой я был, тогда еще тридцатилетний лейтенант. Я все больше рассказывал, а чтобы лучше работала память, мистер Айвен подливал мне спиртное, рюмочку за рюмочкой. Не родился еще на свете тот янки, который мог бы споить вусмерть русского морского офицера. Беседа все шла и шла, американец все строчил и строчил карандашиком в своем блокноте. Наверное, умаялся, бедный.
Пьяным себя я не чувствовал и потому очень удивился, ощутив неожиданную слабость, когда попытался встать из-за стола после завершения банкета. Прихватило меня так, что, покачнувшись, я чуть не упал и был вынужден опереться на крепкую руку нового знакомого. Потом были темнота и беспамятство. В памяти зиял чернотой провал. Как ни старался я что-то вспомнить, так ничегошеньки и не вспомнил. Сплошной мрак.
Я прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Получается, что я, полный адмирал, набрался с этим американцем так, что прихожу в себя незнамо где, а скорее всего, в японском околотке. Хотя…
Проведя почти полжизни на палубах кораблей, я мог поклясться в том, что этот самый «околоток» находится отнюдь не на твердой земле. Я всем телом ощущал вибрацию работающих где-то в глубине механизмов. Правда, при этом совершенно не ощущалось качки, ни бортовой, ни килевой. Но это еще ничего не значило. Ведь корабль мог быть пришвартован у стенки или лежать в дрейфе при штилевой погоде…
Оставалось только понять, каким образом я мог оказаться на борту этого военного корабля — а то, что это именно корабль и вдобавок именно военный корабль, я чувствовал, что называется, кожей. Только вот иных военных кораблей, кроме японских, в Токийском заливе — «личной ванне японского императора» — быть не должно.
«Нечего валяться, пора бы потребовать объяснений», — подумал я и попытался сесть. В ответ на эту попытку все внутри у меня всколыхнулось, и я чуть не вывалил остатки вчерашнего пиршества на пол.
«О боже! — подумал я, с трудом сдерживая очередной приступ головокружения и рвоты. — Никогда и ни за что больше не буду пить с незнакомцами. Теперь греха не оберешься — наклюкавшийся до поросячьего визга русский адмирал сидит в японской плавучей каталажке! И как теперь прикажете объясняться с этими узкоглазыми макаками?»
Очевидно, за мной следили, поскольку не успел я собраться с силами, для того чтобы сделать еще одну попытку подняться на ноги, как вместо тусклой лампочки дежурного освещения, под потолком вспыхнул затянутый в мелкую сетку бело-голубой плафон. От яркого света я зажмурился. Мне показалось, что я неожиданно попал в луч корабельного прожектора.
Затем дверь открылась, и на пороге появился — я не поверил своим глазам — этот проклятый мистер Айвен собственной персоной. На этот раз «американский журналист» вместо модного костюма в полоску был одет в морской военный мундир, весьма схожий с теми мундирами, что носили офицеры русского императорского флота еще до проклятых богом февральских событий. Судя по тому, что мундир на этом господине сидел как влитой, машкерадным он никак быть не мог.
С другой стороны, мастерское исполнение роли американского журналиста могло подсказать мало-мальски опытному человеку, каким я себя считал, что передо мной не просто флотский офицер, а военный разведчик.
При виде столь внезапного появления старого знакомого в новом наряде я сперва потерял дар речи. В узком коридоре, за спиной «мистера Айвена» маячили еще два человека. Один — по виду типичный «мокрый прапор», выслужившийся из нижних чинов, второй — похож на корабельного доктора в белом халате. Наступила пауза, прямо как немая сцена в гоголевском «Ревизоре». В голове у меня вертелась лишь одна мысль — во что это я влип?
— Адмирал Колчак, Александр Васильевич? — официальным тоном спросил «мистер Айвен».
— Да, — ответил я, испытав, наконец, приступ адмиральского гнева, обращенного на какого-то там лейтенантишку, — я действительно адмирал Александр Васильевич Колчак. Господин старший лейтенант, скажите мне, наконец, кто вы такой, где я сейчас нахожусь, и вообще, какого черта вы меня здесь держите?
«Американский журналист» усмехнулся.
— Старший лейтенант частей специального назначения Федорцов Иван Леонович к вашим услугам. А находитесь вы на борту многоцелевой атомной подводной лодки «Северодвинск», направляющейся сейчас, после проведенной рекогносцировки, к выходу из Токийского залива. В случае если господа из Генро однажды примут неумное решение, мы обязательно сюда вернемся, и тогда пусть не обижаются — мало им не покажется. Что же касается «какого черта» вы тут оказались, то отвечу — вы были задержаны и находитесь под арестом в связи с обвинением в измене Родине путем перехода на службу к враждебной России иностранной державе. Не маленький же вы, сами понимаете, что ваше прошение о переходе на службу Великобритании иначе трактовать невозможно…
— Э-э-э-э, но позвольте! — промычал я, еще не веря словам этого странного старшего лейтенанта, но уже подозревая, что все хорошее в моей жизни может закончиться вот так вот внезапно и летально.
— Не позволяю, — резко ответил старший лейтенант. — Чтобы вы поняли все правильно, сообщу, что если бы не ваши немалые заслуги перед Отечеством, то ваш труп уже нашли бы местные полицейские в сточной канаве. Сказать честно, все, что вы делали для России до тех пор, пока вы держались подальше от политики, было выше всяких похвал. Поэтому у моего начальства есть мнение, что вы еще не безнадежны. Подумайте, пожалуйста, о том, чем вы сможете искупить свои грехи перед Родиной. И постарайтесь подумать о том, какой именно державе, за исключением, конечно, Турции, был выгоден срыв запланированной вами Босфорской десантной операции. Как там говорили древние римляне — ищи, кому выгодно.
Я неожиданно все понял.
— Ваше начальство — это мифический адмирал Ларионов?
— Ну, почему мифический, вполне реальный адмирал, живой человек из плоти и крови, — снова усмехнулся старший лейтенант и пожал плечами. — Я понимаю, что сейчас вам очень трудно думать. Наш доктор окажет вам необходимую медицинскую помощь, после чего вы выспитесь как следует, а уж потом мы с вами снова встретимся и поговорим. Время, слава богу, пока терпит, — старший лейтенант сделал шаг в сторону, пропуская вперед человека в белом халате с маленьким серебристым чемоданчиком в руках.
— До встречи, господин старший лейтенант, — сказал я, кривясь от адской головной боли, — и откуда принесли вас черти на наши головы?
— До встречи, господин адмирал, — козырнул старший лейтенант Федорцов, — и вот вам мой добрый совет — не богохульствуйте, не отягощайте этим свою и так изрядно подпорченную карму. А то будет снова с вами, как там, Александр Васильевич, пропадете безвестно, и даже трупа вашего не найдут.
В Винницу мы выехали по железной дороге только вчера днем. Много времени было потрачено на сборы и различные согласования. А тем временем к нам из Питера пришло подкрепление в виде свежеобученного батальона Красной гвардии и двух бронепоездов.
Первый бронепоезд, которому моряки дали название «Путиловец», считался легким и был предназначен для непосредственной поддержки пехоты. Он имел хорошо забронированные вагоны и паровоз, был вооружен четырьмя трехдюймовыми морскими пушками Кане образца 1892 года в поворотных башнях, и пулеметами «максим». Единственным его недостатком было то, что прямо по курсу, вперед и назад могла стрелять только одна пушка. А если засада прямо на путях? Зато если неприятель окажется по правому или левому борту, то он на себе сможет ощутить всю ярость пролетарского гнева.
Второй бронепоезд, получивший при рождении имя «Кронштадт», считался тяжелым и был вооружен шестидюймовыми морскими пушками Кане и пулеметами для самообороны. Хотя по моему мнению, это изделие путиловского бронепрома больше походило на тяжелую железнодорожную батарею.
Помня, что эти в общем-то неплохие пушки имели совершенно отвратительные фугасные снаряды, начиненные лишь полутора килограммами влажного пироксилина, я еще до Рижской битвы отправил на Охтинский пороховой завод в качестве образцов пару фугасных снарядов из боекомплекта МСТЫ-С, добавив к ним приказ Сталина наделать таких же, но для пушки Кане. Фраза, сказанная Сталиным, главному инженеру завода: «Не надо лучше — сделайте такие же!» — уже стала пословицей.
Команды обоих этих бронепоездов были укомплектованы моряками. С учетом уже имеющегося у нас в строю «Красного балтийца» наша железнодорожная бронегруппа стала выглядеть вполне солидно. Хотя по сути операция на Украине была чисто полицейской.
Впрочем, нам предстояла еще работа в Одессе и Кишиневе, где, вполне вероятно, нам придется применять «веские аргументы» румынам. С учетом того, что наша тяжелая бронетехника осталась в Питере, железнодорожная броня нам пригодится.
Но вот мы выехали в Винницу, имея при себе эшелон с батальоном наших рижских ветеранов и легкий бронепоезд в качестве пугала для наших оппонентов. Остальные наши силы, включая батальон киевских красногвардейцев, в основном укомплектованы рабочими с завода «Арсенал», остались пока на месте в распоряжении Фрунзе.
Киев является как бы нашей операционной и мобилизационной базой, и рисковать его безопасностью не имело никакого смысла.
Силы в Винницу направлены солидные, хоть воевать там, собственно, и не с кем. Но не стоит забывать о том, что после Винницы нам предстоит поездка в Житомир. А там дислоцируется чехословацкий корпус. Люди там опытные, успевшие уже повоевать, к тому же официально они подчиняются французам. Несмотря на то что чехи объявили о своем нейтралитете и обещали в российские дела не соваться, доверять их обещаниям было нельзя.
Теперь о боеспособности гарнизона Винницы. В свое время он бодро разбежался при первом же предупредительном выстреле с броневика. Ну, а о местных типа революционерах, которых в нашей реальности при попытке взять власть в городе разогнала рота солдат под командованием комиссара Временного правительства Костицына, я вообще молчу. К тому же у меня с собой приказ, подписанный Фрунзе, которым нам переподчинялись все лояльные советской власти воинские части, дислоцированные в Подольской губернии. Ну а все нелояльные будут разоружены и отпущены по домам. Кто же не захочет разоружиться добром… в общем, пусть тогда пеняют на себя.
Я зашел в штабной вагон и обсудил сложившуюся обстановку с генералом Деникиным, исполнявшим обязанности начальника штаба. Антон Иванович был согласен со мной, заметив, что тот самый Костицын, который сейчас представляет неизвестно кого на Юго-западном фронте, в общем человек неплохой. И с ним надо обойтись помягче. Ведь именно он спас тогда в Бердичеве его и других арестованных по делу мятежа Корнилова генералов от солдатского самосуда.
Миновав Фастов и Казатин, мы без приключений двигались к Виннице. На крупных станциях толпы дезертиров пытались было сунуться к нашему эшелону, но следовавший следом за ним бронепоезд наводил на платформы свои орудия, после чего все желающие «позаимствовать» у нас паровоз и вагоны сразу куда-то исчезали.
Уже под утро на станции Калиновка в наш поезд подсел подпоручик Зубрилин, который представлял винницкий ревком. По его словам, в городе царило полное безвластие. Временное правительство уже никто всерьез не принимал, киевскую Центральную Раду тоже, а местные совдепы ожесточенно спорили о том, как и когда следует брать власть в городе. А главное — кому…
Прочие же, не озабоченные революционными идеями массы занимались банальным грабежом обывателей, местных евреев, буржуев — словом, тех, у кого было что взять. Экспроприация экспроприаторов, одним словом.
Правила бал в этом винницком бедламе местный Троцкий в юбке — Евгения Готлибовна Бош. Она и до революции активно оппонировала Ленину, совместно с Бухариным и Крыленко создавая различные фракции. Правда, потом, в августе 1917 года, Бош снова примкнула к большевикам, точнее к группировке, возглавляемой Свердловым.
Я вспомнил нашу историю. Если верить досье, которое перед отъездом подготовил мне Александр Васильевич Тамбовцев, эта мадам немало наломала дров во время Гражданской войны, прославилась кровожадностью в отношении крестьян в ходе изъятия хлеба у сельского населения Пензенской губернии. Были случаи, когда эта стерва лично расстреливала людей. И лишь туберкулез, загнавший ее в гроб, положил конец кровавым подвигам этой «пламенной революционерки».
И об этом я тоже переговорил с генералом Деникиным. Антон Иванович честно мне признался, что по профессии он военный, ну, и еще немного журналист, но не врач-психиатр, и в подобном собрании душевнобольных ему трудно разобраться. Он взял на себя собеседование с генералом Скоропадским, которого знал еще по Юго-западному фронту.
— А в делах политических я вам не помощник, Вячеслав Николаевич, — твердо сказал мне Деникин, — я прекрасно помню басню Ивана Андреевича Крылова «Щука и кот». Там хорошо сказано:
— Так вот, Вячеслав Николаевич, я не хочу быть похожим на героя этой басни, — сказал Деникин и развел руками, показывая, что сия работа ему не по плечу.
Ну что ж, пожалуй, он прав. Только с местным ревкомом мы разберемся чуть погодя и отдельно. Для начала я направлю на металлообрабатывающий завод «Молот» наших бойцов Красной гвардии с Путиловского. Рабочие быстрее поймут друг друга. Ну, а балтийские моряки с бронепоезда пусть пройдутся по местным воинским частям. Я уже успел присмотреться к ним. В Питере в команду бронепоезда товарищи подобрали вполне правильных морячков, без эсеровско-анархистских замашек.
Лично же я собирался по прибытии в Винницу немедленно отправиться к месту дислокации эскадры воздушных кораблей. Предстоял откровенный разговор с командующим эскадры полковником Панкратьевым. Поскольку тяжелые бомбардировщики нам еще пригодятся, вопрос с эскадрой надо решать немедленно. С Михаилом Васильевичем Фрунзе мы уже все обсудили. Решено, что для начала эскадру следует перебазировать на Сырецкий аэродром под Киевом и как следует отремонтировать самолеты, у которых уже изрядно изношены двигатели. Впоследствии это соединение предполагалось использовать как наш воздушный резерв. Ведь и у вертолетов, и у самолетов с «Адмирала Кузнецова» моторесурс не бесконечен. Пора задействовать в операциях и здешние аэропланы.
Ранним утром на горизонте показалась Винница. Наш бронепоезд и эшелон с батальоном Красной гвардии вкатился прямо на пассажирский вокзал. Выскочившие на перрон бойцы прапорщика Рокоссовского взяли под контроль вокзал и все подступы к нему. Сопротивления нам никто не оказал. Несколько притащившихся на вокзал в поисках выпивки ряженных под казаков селюков, страдающих с похмелья, были немедленно разоружены, награждены подзатыльниками и отправлены под замок в дворницкую, где у них будет достаточно времени поразмышлять о правилах несения караульной службы и вреде пьянства.
Солдатский патруль, увидев наших спецов, исчез так быстро, словно их и не было вообще. Похоже, что по «солдатскому телеграфу» уже успели разойтись слухи о том, что какие-то «пятнистые», появившиеся невесть откуда, скоры на расправу, шутить не любят.
Тем временем на станции выгружался из эшелонов батальон Красной гвардии. Подпоручик Зубрилин позвонил от дежурного по станции в город и сообщил нам, что скоро прибудут реквизированные ревкомом авто и группа красногвардейцев, которые будут нашими проводниками.
А тем временем с платформ сгружали бронетранспортеры, бойцы конного разведвзвода выводили из вагонов лошадей. На перрон вытаскивали радиостанции, пулеметы, АГС «Пламя» и автоматические минометы «Василек». Дай бог, чтобы все это нам не понадобилось в деле. Но, как говорится, на всякий пожарный…
Прикатившая вскоре на авто революционная фурия по имени Евгения Бош — тощая тридцативосьмилетняя дамочка с чахоточным румянцем на щеках, — прочитав письмо Фрунзе, тут же стала требовать от нас, чтобы «товарищи из Петрограда» немедленно взяли власть в городе и «твердой рукой показали местным буржуям, кто хозяин в Виннице».
Я не стал спорить с этой придурочной комиссаршей, а сделав незаметно знак рукой одному из своих «специалистов», предложил товарищу Бош пройти в штабной вагон для проведения совещания. Там ей прямо через гимнастерку вкололи лошадиную дозу снотворного, после чего мадамочка вырубилась как минимум на сутки. Сопровождавших ее архаровцев разоружили и закрыли в вагон, который был у нас чем-то вроде КПЗ. «Руссо-Балт», очевидно конфискованный у какого-то местного буржуя, остался сиротливо стоять на привокзальной площади.
Думаю, что суток нам вполне хватит на то, чтобы навести порядок в Виннице. Заняв вокзал и телеграф, а также нейтрализовав лидера наиболее шустрых местных бузотеров, мы с Антоном Ивановичем сочли изначальную программу захвата власти выполненной. Уже к полудню обыватели должны увидеть, что после стольких месяцев бардака в город пришла наконец настоящая власть, которая тут останется навсегда.
Генерал Деникин, разузнав у местных товарищей, где именно расположился штаб генерала Скоропадского, в сопровождении двух БТР-80 с десантом на броне отправился на рандеву с несостоявшимся гетманом. А я, взяв с собой подпоручика Зубрилина, выехал на тихо урчащем «Тигре» на аэродром, в расположение эскадры воздушных кораблей. В этом походе нас сопровождали конные разведчики прапорщика Рокоссовского.
— Добрый день, Павел Петрович, — поприветствовал я Скоропадского. — Вот, решил заглянуть к старому сослуживцу, посмотреть, так сказать, на ваше житие-бытие, разузнать, как вы дошли до жизни такой…
— Добрый день и вам, Антон Иванович, — сказал Скоропадский, косясь на крепко сбитого прапора из морской пехоты, маячившего за моей спиной.
Не поскупился Вячеслав Николаевич, выделил сопровождение. Умеют себя подать солдатики. Уж на что мои орлы из Железной бригады были хороши, но эти уж выше всяких похвал. Посмотрел я на них вблизи и понял, почему после Риги кайзер такой покладистый стал. Этот взводный, если надо, и к Сатане в аду двери пинком открывать будет. Вот и Павел Петрович тоже впечатлился моим появлением. Приятно, черт возьми!
— Вы действительно пришли в гости, или… — тут немного растерянный генерал Скоропадский сделал выразительный жест в сторону своего адъютанта, которого один из моих сопровождающих поставил, уперев руками в стену, в то время как второй морской пехотинец обшаривал его китель и шаровары в поисках оружия, производя обыск по полной форме.
— Ну, Павел Петрович, — сказал я, — тут многое будет зависеть от того, как пойдет наш разговор…
Я обернулся к прапорщику и кивнул. Тот понял меня без слов и вышел из кабинета пана Скоропадского вместе со своими орлами, ведущими под ручки обезоруженного и изрядно напуганного адъютанта. Мы остались наедине.
— Для начала, Павел Петрович, — сказал я, загадочно улыбаясь, — я хотел бы передать вам весточку от одного старого знакомого.
Я открыл полевую сумку, достал из нее фотографию и протянул ее Скоропадскому. Тот взял ее и не смог удержаться от возгласа удивления.
Я понял, что его так удивило. Дело в том, что на цветном фото на фоне ворот Киевско-Печерской лавры были запечатлены бывший великий князь Михаил Александрович, полковник Бережной и я. Тот самый Михаил Александрович, которого киевская пресса похоронила уже как минимум дважды. По одной версии, он был зверски расстрелян большевиками в подвале Смольного. В германских же газетах писали, что великий князь Михаил геройски пал под Ригой.
— Господи, неужели великий князь сейчас в Киеве! — воскликнул потрясенный до глубины души Скоропадский и всплеснул руками. — А я читал в газетах, что большевики его расстреляли!
— Как вы смогли убедиться, Павел Петрович, — сказал я, с трудом сдерживая усмешку, — великий князь Михаил Александрович жив и здоров. И снова на службе России, командует своими любимыми головорезами, только на этот раз текинцами. Мы с ним подумали и добровольно отправились вместе с Особой бригадой полковника Бережного наводить по России порядок. А то во времена правления этого шута Керенского расплодилось тут у нас куча разных самостийных «держав». Так от России скоро ничего и не останется. А сие, Павел Петрович, есть бардак-с и ничего более…
Скоропадский покраснел, хотел было мне возразить, но промолчал. А я продолжил:
— И мне было очень больно и обидно, что мой сослуживец и однополчанин, с которым я бок о бок воевал на Юго-западном фронте, подался под начало каких-то ряженых «самостийников». А ведь вы, Павел Петрович, потомок Ивана Скоропадского, которому царь Петр Алексеевич вручил гетманскую булаву после измены иуды Мазепы. Вы же сейчас этим новым мазепам служите…
— Ваше превосходительство, я бы попросил выбирать выражения! — взвился Скоропадский. — Я всегда был верен трону и государю. А где они все теперь?
— Трона нет, но есть Россия, — возразил я, — а государь сам отрекся от этого трона. Как отрекся — это уже другое дело, но Россия-то осталась. И мы ей служим. Вот брат государя, великий князь Михаил Александрович, пардон, генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов, продолжает служить нашей державе. Хотя мог бы податься куда-нибудь за рубеж или вести жизнь обывателя. Генерал-лейтенант Романов, как я уже говорил, снова в седле и недавно участвовал в операции по разгрому германцев под Ригой. И именно после этого разгрома кайзер пошел на мирные переговоры, которые завершились подписанием мирного договора между нашими государствами. Кстати, во время этих переговоров кайзер неоднократно встречался с бывшим императором всероссийским Николаем Александровичем…
— Как, государь жив, он не в тюрьме, как писали наши киевские газеты?! — воскликнул Скоропадский.
— Никогда не читайте на ночь киевских газет, — назидательно ответил я, — впрочем, и при дневном свете в них вранья не меньше. Это вредно для пищеварения. И не только для него. Так вот, государь жив и здоров. И все его семейство тоже в полном порядке. Они сейчас живут на положении частных лиц в Гатчинском дворце, который предоставлен их семье правительством Сталина. Конечно, это не то, что было ранее, но Гатчина — это отнюдь не захудалая деревня. Вот, Павел Петрович, гляньте…
И я показал Скоропадскому еще одно фото. На нем государь с супругой, наследником и всеми четырьмя дочерьми стоял у Гатчинского дворца вместе со Сталиным и Ниной Викторовной Антоновой. Погода была хорошая, какая нечасто бывает осенью в Петрограде, все они улыбались, и по лицам было видно, что у всех присутствующих хорошее настроение.
Генерал долго рассматривал это фото, а потом перевернул его и вздрогнул. На обороте рукой Николая Александровича было написано: «Моему бывшему генерал-адъютанту на долгую память от бывшего императора в день обретения долгожданного мира». Рядом подпись «Николай» и число — седьмое ноября (25 октября) 1917 года.
— Антон Иванович, — потрясенный Скоропадский поднял на меня округлившиеся глаза, — теперь я поверил тому, что вы мне рассказали. Я узнал руку государя. Только выглядит он немного странно — без бороды и в очках. Впрочем, — пожал генерал плечами, — новое время — новые моды.
— Итак, Павел Петрович, — сказал я, — есть предложение, от которого я бы не советовал вам отказываться. От имени нынешних властей российских хочу предложить вам службу на благо нашей общей Родины — России. Если уж и бывший наш государь принял в правительстве господина Сталина пост товарища министра народного просвещения…
Скоропадский хотел мне что-то возразить, но после этих слов поперхнулся и долго кашлял, весь побагровев от напряжения. Я налил в стакан воды из графина и протянул несостоявшемуся гетману. Тот, выпив его жадными глотками, поблагодарил меня, после чего мы продолжили наш трудный разговор.
— Хочу напомнить вам, Павел Петрович, слова вашего родственника, депутата Государственной Думы Георгия Васильевича Скоропадского. Помните, он сказал следующее: «В русском государстве, колыбелью которого был наш Киев, мы такой же державный народ, как и великороссы». А деление единого русского народа на «москалей» и «щирых украинцев» — это выдумка австрияков, которые приложили много сил для того, чтобы воспитать целое поколение иуд, отказывающихся от имени русского. И в этом преуспели господа Грушевский и Петлюра с Винниченко, пребывающие сейчас, между прочим, под арестом по обвинению в государственной измене.
— Я получил на днях телеграмму от Петлюры, в которой он потребовал распустить по домам формируемый мною корпус, — задумчиво ответил Скоропадский, отвернувшись к окну, через которое он мог любоваться на пятнистый «гробик» бронетранспортера. Наступила тишина.
— Тогда я принял ее к сведению, — сказал он после некоторой паузы, — но с выполнением это странного приказа спешить не стал. Сейчас же, в свете всего того, что вы мне сообщили, я думаю, что действительно надо срочно наводить в стране порядок и разогнать к чертовой матери всю эту «незалежную» свору… — и Скоропадский длинно и замысловато, как умеют только в гвардии, выругался.
Я тактично промолчал, словно ничего и не случилось. Потом, поглядев на генерала, сказал ему:
— Павел Петрович, давайте проедем в расположение ваших войск. Там вы как можно скорее дадите все необходимые распоряжения, а то у нашего Вячеслава Николаевича Бережного, как и у Суворова, «первый выстрел — неволя, а штурм — смерть»…
Подумав, я добавил:
— Все те офицеры и нижние чины, кто и дальше пожелает служить России, могут последовать нашему с вами, Павел Николаевич, примеру. А остальные, сдав оружие, пусть мирно расходятся по домам.
Поделиться книгой: