Всеволод Лобода
Начало
Всеволод Лобода (род. в 1919 г.) погиб 18 октября 1944 г. в Латвии, в районе г. Добеле.
Лес раскололся тяжело, Седой и хмурый. Под каждым деревом жерло Дышало бурей… Стволам и людям горячо, Но мы в азарте. Кричим наводчикам: «Еще, Еще ударьте!..» Дрожит оглохшая земля. Какая сила Ручьи, и рощи, и поля Перемесила! И вот к победе прямиком За ротой рота То по-пластунски, то бегóм Пошла пехота. 13 сентября 1944 г.
Михаил Луконин
Приду к тебе
Ты думаешь: Принесу с собой Усталое тело свое. Сумею ли быть тогда с тобой Целый день вдвоем? Захочу рассказать о смертном дожде, Как горела трава, А ты — и ты жила в беде, Тебе не нужны слова. Про то, как чудом выжил, начну, Как смерть меня обожгла. А ты — ты в ночь роковую одну Волгу переплыла. Спеть попрошу, а ты сама Забыла, как поют. Потом меня сведет с ума Непривычный уют: Будешь к завтраку накрывать, А я усядусь в углу, Начнешь, как прежде, стелить кровать, А я усну на полу. Потом покоя тебя лишу, Вырою щель у ворот, Ночью, вздрогнув, тебя спрошу: — Стой! Кто идет?! Нет, не думай, что так приду. В этой большой войне Мы научились ломать беду, Работать и жить вдвойне. Не так вернемся мы! Если так, То лучше не приходить. Придем — работать, курить табак, В комнате начадить. Не за благодарностью я бегу — Благодарить лечу. Все, что хотел, я сказал врагу, Теперь работать хочу. Не за утешеньем — утешать Переступлю порог. То, что я сделал, к тебе спеша, Не одолженье, а долг. Друзей увидеть, в гостях побывать, И трудно и жадно жить. Работать — в кузницу, спать — в кровать. Стихи про любовь сложить. В этом зареве ветровом Выбор был небольшой. Но лучше прийти с пустым рукавом, Чем с пустой душой. 1944
Михаил Львов
Высота
М. Фомичеву
Комбату приказали в этот день Взять высоту и к сопкам пристреляться. Он может умереть на высоте, Но раньше должен на нее подняться. И высота была взята, И знают уцелевшие солдаты — У каждого есть в жизни высота, Которую он должен взять когда-то. А если по дороге мы умрем, Своею смертью разрывая доты, То пусть нас похоронят на высотах, Которые мы все-таки берем. 1944
Александр Межиров
Ладожский лед
Страшный путь! На тридцатой, последней версте Ничего не сулит хорошего… Под моими ногами устало хрустеть Ледяное ломкое крошево. Страшный путь! Ты в блокаду меня ведешь, Только небо с тобой, над тобой высóко. И нет на тебе никаких одёж: Гол как сокол. Страшный путь! Ты на пятой своей версте Потерял для меня конец, И ветер устал над тобой свистеть. И устал грохотать свинец… Почему не проходит над Ладогой мост?! Нам подошвы невмочь ото льда отрывать. Сумасшедшие мысли буравят мозг: Почему на льду не растет трава?! Самый страшный путь из моих путей! На двадцатой версте как я мог идти! Шли навстречу из города сотни детей… Сотни детей! Замерзали в пути… Одинокие дети на взорванном льду — Эту теплую смерть распознать не могли они сами, — И смотрели на падающую звезду Непонимающими глазами. Мне в атаках не надобно слово «вперед», Под каким бы нам ни бывать огнем — У меня в зрачках черный ладожский лед, Ленинградские дети лежат на нем. 1944
Александр Ойслендер
Высадка десанта
Шел головным торпедный катер, — И берег, пушки наклоня, Вдруг оживал, как дымный кратер От извержения огня. Но, зачерпнув воды с разлета, Всю ночь, быть может, до утра, Сквозь эти чертовы ворота Врывались в бухту катерá. И страшно было небосводу Смотреть на то, как моряки, Бросаясь в огненную воду, Держали шаткие мостки, Чтобы советская пехота Сухою на берег сошла И, выкорчевывая доты, Дорогу верную нашла. Как прежде, мины шелестели, В глухом ущелье ветер выл — И раненые не хотели Эвакуироваться в тыл. И даже мертвые, казалось, Уже не сдали б ни за что Ту пядь, что с кровью их смешалась На отвоеванном плато! 1944
Сергей Орлов
«Его зарыли в шар земной…»
Его зарыли в шар земной, А был он лишь солдат, Всего, друзья, солдат простой, Без званий и наград. Ему как мавзолей Земля — На миллион веков, И Млечные Пути пылят Вокруг него с боков. На рыжих скатах тучи спят, Метелицы метут, Грома тяжелые гремят, Ветра разбег берут. Давным-давно окончен бой… Руками всех друзей Положен парень в шар земной, Как будто в мавзолей… Июнь 1944
Николай Панченко
Из дневника солдата
Я в коммунизм вхожу не как в гостиную: открыл, вошел, представился, — не так! Ты, будущий, взволнованность прости мою: я шел к тебе сквозь крошево атак, сквозь хлябь болот, путей разбитых месиво, сквозь свет ночей, сквозь дни в сплошном бреду. И если мне порой бывает весело, то только оттого, что я — иду. 1944
Александр Прокофьев
Яблоня на минном поле
Она в цвету. Она вросла в суглинок И ветками касается земли. Пред ней противотанковые мины Над самыми корнями залегли. Над нею ветер вьет тяжелым прахом И катятся седые облака. Она в цвету, а может быть, от страха Так побелела? Не понять пока. И не узнать до осени, пожалуй, И я жалею вдруг, что мне видна Там, за колючей проволокой ржавой, На минном поле яблоня одна. Но верю я: от края и до края Над всей раздольной русской стороной Распустятся цветы и заиграют Иными днями и весной иной. Настанет день такой огромной доли, Такого счастья, что не видно дна! И яблоня на диком минном поле Не будет этим днем обойдена! 1944
Марк Соболь
Слушай, ветер!
Слушай, ветер! Ты мчишься отсюда в Россию, ты к родимой земле прикоснешься облетом. Передай там, что мы уже скоро осилим вон того, чьи из зарева бьют минометы. Ты скажи там, что лист уж становится хрустким и четвертая осень нам в души стучится… Ничего! Мы грустим и деремся по-русски и живем по московским часам за границей. Всю страну обеги, закоулки облазай, барабань по стеклу, на прохожих кидайся и шепни мимоходом одной сероглазой, а о чем — ты уж как-нибудь сам догадайся. 1944
Николай Старшинов
«Ракет зеленые огни…»
Ракет зеленые огни По бледным лицам полоснули. Пониже голову пригни И, как шальной, не лезь под пули. Приказ: «Вперед!» Команда: «Встать!» Опять товарища бужу я. А кто-то звал родную мать, А кто-то вспоминал — чужую. Когда, нарушив забытье, Орудия заголосили, Никто не крикнул: «За Россию!..» А шли и гибли За нее. 1944
Василий Субботин
«Бои, бои… Тяжелый шаг пехоты…»
Бои, бои… Тяжелый шаг пехоты На большаках, где шли вчера враги. На бровку опершись, на переходе Натягивает парень сапоги. Простые, загрубевшие от жару, Но крепкие — носить не износить. Еще и тем хорошие, пожалуй, Что по Берлину в них ему ходить. 1944
Георгий Суворов
«Еще утрами черный дым клубится…»
Еще утрами черный дым клубится Над развороченным твоим жильем. И падает обугленная птица, Настигнутая бешеным огнем. Еще ночами белыми нам снятся, Как вестники потерянной любви, Живые горы голубых акаций И в них восторженные соловьи. Еще война. Но мы упрямо верим, Что будет день, — мы выпьем боль до дна, Широкий мир нам вновь раскроет двери, С рассветом новым встанет тишина. Последний враг. Последний меткий выстрел. И первый проблеск утра, как стекло. Мой милый друг, а все-таки как быстро, Как быстро наше время протекло. В воспоминаньях мы тужить не будем, Зачем туманить грустью ясность дней, — Свой добрый век мы прожили как люди — И для людей. 1944
Под Нарвой
Яков Хелемский
«Спасибо той земле, что столько раз…»
Спасибо той земле, что столько раз Спасала нас от пули и гранаты И, вскопана саперною лопатой, Как щит, надежно заслоняла нас. Еще спасибо камню, чьи бока Покрыты мхом. Он лег у косогора, Чтоб в перебежке выручить стрелка И стать на миг укрытьем и упором. Дубам ветвистым низко бьем челом, — Мы с болью их рубили для наката. Деревья умирали, как солдаты, Чтоб люди уцелели под огнем. Мы помним и тебя, радушный клен, — В твоей тени мы спали на стоянке, — И листьям вырезным твоим поклон, Маскировавшим тягачи и танки. Спасибо раннему цветку. Он вдруг У бруствера оттаявшего вырос. И ожил бурый разбомбленный луг, Когда на свет подснежники явились. Спасибо ливням, что смывали пот, И родникам, что утоляли жажду, Всему, что, несмотря на бой, цветет, Любому стебельку и ветке каждой. И травам, просто радовавшим глаз, И солнцу, что окопы нагревало, Спасибо той земле, где всё за нас, Где каждая былинка воевала. 1944
Торопец
Анатолий Чепуров
Родная земля
Незыблемый обычай есть в народе: Когда в края заветные опять Придет казах, прославленный в походе, Обязан землю он поцеловать. И он, казах, как по закону надо, Товарищ наш по боевой судьбе, Прильнул к земле в предместьях Ленинграда: «Земля моя, я вновь пришел к тебе!» 1944
1945
Пусть живые запомнят и пусть поколения знают Эту взятую с боем, суровую правду солдат… Семен Гудзенко Сергей Аракчеев
Болото
Мы в том болоте сутки спали стоя. Нас донимали мухи и жара. Оно было зеленое, густое. В нем от застоя дохла мошкара. Там не хотели рваться даже мины И шли ко дну, пуская пузыри. …И если б не было за ним Берлина, Мы б ни за что туда не забрели. 1945
Семен Ботвинник
«Разбитые дзоты у станции Мга…»
Разбитые дзоты у станции Мга. Кирпич, и железо, и в пепле снега, И тишь обгоревшего сада, И след от воздушных боев в синеве, И первая кровь на колючей траве, И первый обстрел Ленинграда… Лежит мой товарищ на ладожском льду. Клубится у Гатчины бой. И это — цена тишине, и труду, И каждой минуте с тобой. 1945
Нина Бялосинская
30 апреля 1945
[6]
Еще не все дома прозрели, И тьма со светом вперебой. И сколько б мы ни преуспели, последний бой — как первый бой. В нем есть и ярость овладенья, атаки жадные мгновенья, и потных переходов соль, и кровь, и вечной славы боль, и роковые полуметры очередного рубежа… Дымятся западные ветры, в оконных отсветах кружа. 1945
Константин Ваншенкин
Будапешт взят!
Земли, камней, железа груды, Бессильно сникли провода, И у руин притихшей Буды Ворчит дунайская вода. Мосты упали на колени И воду из Дуная пьют. Всю ночь идут соединенья, И каблуки всю ночь куют. И вдоль осколками избитых Колонн монаршего дворца, Ночною свежестью умыты, Войска проходят без конца. Я эту ночь не позабуду. Вошли мне в память навсегда Вся тишь ошеломленной Буды, Дворец и темная вода. 1945
Евгений Винокуров
«Я эти песни написал не сразу…»
Я эти песни написал не сразу. Я с ними по осенней мерзлоте, С неначатыми, по-пластунски лазал Сквозь черные поля на животе. Мне эти темы подсказали ноги, Уставшие в походах от дорог. Я с тяжким потом добытые строки, Как и себя, от смерти не берег. Их ритм простой мне был напет метелью, Задувшею костер, и в полночь ту Я песни грел у сердца, под шинелью, Одной огромной верой в теплоту. Они бывали в деле и меж делом Всегда со мной, как кровь моя, как плоть. Я эти песни выдумал всем телом, Решившим все невзгоды побороть. 1945
Леонид Вышеславский
Вступаем в немецкое село
Плющом от света отгорожены, стоят дома старинной моды: они из карт как будто сложены — из красных карт одной колоды. Я на село смотрю и думаю: здесь, может, тот фашист родился, с которым я в бою под Уманью за смерть ребенка расплатился… Ко мне рука за хлебом тянется, и женщина с голодным взглядом не устает шептать и кланяться… Я не могу ее — прикладом! Пускай борьба до бесконечности мне злом испытывает душу — нигде закона человечности в борьбе за правду не нарушу. Детей не брошу ради мщения в дыру колодезя сырую… Не потому ль в конце сражения я здесь победу торжествую?! 1945
Судеты
Семен Гудзенко
Мое поколение
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты. На живых порыжели от крови и глины шинели, на могилах у мертвых расцвели голубые цветы. Расцвели и опали… Проходит четвертая осень. Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят. Мы не знали любви, не изведали счастья ремёсел, нам досталась на долю нелегкая участь солдат. У погодков моих нет ни жен, ни стихов, ни покоя, — только сила и юность. А когда возвратимся с войны, все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое, что отцами-солдатами будут гордиться сыны. Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется? Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен? Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, — у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен. Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. Кто в атаку ходил, кто делился последним куском, тот поймет эту правду, — она к нам в окопы и щели приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском. Пусть живые запомнят и пусть поколения знают эту взятую с боем, суровую правду солдат. И твои костыли, и смертельная рана сквозная, и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, — это наша судьба, это с ней мы ругались и пели, подымались в атаку и рвали над Бугом мосты. …Нас не нужно жалеть: ведь и мы никого б не жалели. Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты. А когда мы вернемся, — а мы возвратимся с победой, все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы, — пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду, чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы. Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям, матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя. Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем — все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя. 1945
Александр Жаров
Заветный камень
Холодные волны вздымает лавиной Широкое Черное море. Последний матрос Севастополь покинул, Уходит он, с волнами споря… И грозный соленый бушующий вал О шлюпку волну за волной разбивал… В туманной дали Не видно земли. Ушли далеко корабли. Друзья-моряки подобрали героя. Кипела вода штормовая… Он камень сжимал посиневшей рукою И тихо сказал, умирая: «Когда покидал я родимый утес, С собою кусочек гранита унес — За тем, чтоб вдали От крымской земли О ней мы забыть не могли. Кто камень возьмет, тот пускай поклянется, Что с честью нести его будет. Он первым в любимую бухту вернется И клятвы своей не забудет. Тот камень заветный и ночью и днем Матросское сердце сжигает огнем… Пусть свято хранит Мой камень-гранит, — Он русскою кровью омыт». Сквозь бури и штормы прошел этот камень, И стал он на место достойно… Знакомая чайка взмахнула крылами, И сердце забилось спокойно. Взошел на утес черноморский матрос, Кто родине новую славу принес… И в мирной дали Идут корабли Под солнцем родимой земли. 1943–1945
Михаил Исаковский
Враги сожгли родную хату…
Враги сожгли родную хату, Сгубили всю его семью. Куда ж теперь идти солдату, Кому нести печаль свою? Пошел солдат в глубоком горе На перекресток двух дорог, Нашел солдат в широком поле Травой заросший бугорок. Стоит солдат — и словно комья Застряли в горле у него. Сказал солдат: «Встречай, Прасковья, Героя — мужа своего. Готовь для гостя угощенье, Накрой в избе широкий стол, — Свой день, свой праздник возвращенья К тебе я праздновать пришел…» Никто солдату не ответил, Никто его не повстречал, И только теплый летний ветер Траву могильную качал. Вздохнул солдат, ремень поправил, Раскрыл мешок походный свой, Бутылку горькую поставил На серый камень гробовой. «Не осуждай меня, Прасковья, Что я пришел к тебе такой: Хотел я выпить за здоровье, А должен пить за упокой. Сойдутся вновь друзья, подружки, Но не сойтись вовеки нам…» И пил солдат из медной кружки Вино с печалью пополам. Он пил — солдат, слуга народа, И с болью в сердце говорил: «Я шел к тебе четыре года, Я три державы покорил…» Хмелел солдат, слеза катилась, Слеза несбывшихся надежд, И на груди его светилась Медаль за город Будапешт. 1945
Владимир Карпеко
2 мая 1945 года в Берлине
Еще невнятна тишина, Еще в патронниках патроны, И по привычке старшина Бежит, пригнувшись, к батальону. Еще косится автомат На окон черные провалы, Еще «цивильные» дрожат И не выходят из подвалов. И, тишиною потрясен, Солдат, открывший миру двери, Не верит в день, в который он Четыре долгих года верил. 1945
Петр Комаров
Сунгарийские болота
Ты вниз поглядел из окна самолета — И ты не увидел привычной земли: Глухие разводья, протоки, болота, Озера и топи лежали вдали. Там чахлые травы шептались и дрогли, И плакали чибисы, злясь на судьбу. И серая цапля, как иероглиф, Стояла, — должно быть, с лягушкой в зобу. Бездонные топи. Озера, болота — Зеленая, желтая, рыжая мгла. Здесь даже лететь никому неохота. А как же пехота все это прошла?.. 1945
Дальневосточный фронт
Григорий Корин
«Еще кого здесь выжечь хочет…»
Еще кого здесь выжечь хочет Пороховая эта мгла? Последний житель, Черный кочет, — Все, Что осталось от села. Огнем и кровью все полúто — И штык, и скатка, и душа, И только небо не разбито На переходе рубежа. 1945
Виктор Лузгин
«Далекий сорок первый год…»
Виктор Лузгин погиб на фронте в 1945 году.
Далекий сорок первый год. Жара печет до исступленья. Мы от границы на восход Топтали версты отступленья. Из деревень, в дыму, в пыли, Шли матери, раскинув платы. Чем мы утешить их могли, Мы, отступавшие солдаты? Поля, пожары, пыль дорог, Короткий сон под гулким небом, И в горле комом, как упрек, Кусок черствеющего хлеба. 1945
Самуил Маршак
Берлинская эпиграмма
«Год восемнадцатый не повторится ныне!» — Кричат со стен слова фашистских лидеров. А сверху надпись мелом: «Я в Берлине» И подпись выразительная: «Сидоров». 1945
Сергей Наровчатов
Солдаты свободы
Полощут небывалые ветра Наш гордый флаг над старым магистратом. И город взят. И отдыхать пора, Раз замолчать приказано гранатам. А жителей как вымела метла, В безлюдном затеряешься просторе… Как вдруг наперерез из-за угла Метнулось чье-то платьишко простое. Под ситцевым изодранным платком Иззябнувшие вздрагивают плечи… По мартовскому снегу босиком Ко мне бежала девушка навстречу. И прежде чем я понял что-нибудь, Меня заполонили гнев и жалость, Когда, с разбегу бросившись на грудь, Она ко мне, бессчастная, прижалась. Какая боль на дне бессонных глаз, Какую сердце вынесло невзгоду… Так вот кого от гибели я спас! Так вот кому я возвратил свободу! Далекие и грустные края, Свободы незатоптанные тропы… — Как звать тебя, печальница моя? — Европа! 1945
Алексей Недогонов
Висонтлааташра, капитан!
Есть такая песенка в Унгарии, пели в дни войны ее одну (с грустью провожают очи карие капитана-венгра на войну). Кружится пластинка патефонная — веры и заклятья талисман, напевает женщина влюбленная: — Висонтлааташра[7], капитан! Дни и ночи та пластинка кружится — хриплое эстрадное былье, — скорбная хозяйка дома Жужица каждый вечер слушает ее. Кончится круженье патефонное — бой стенных, полночный зимний час, — вновь заводит женщина бессонная все одну и ту ж, в который раз! …От карпатского селения Улáури — через Будапешт на Сомбатель — над землею этой в белом трауре кружится гигантская метель. Сумасшедшая пластинка кружится, кажется, что к Дону сквозь туман в этот час выходит в черном Жужица: — Висонтлааташра, капитан! Мы над скорбью женщины не охали, не вздыхали лживым холодком, спусковыми у виска не грохали, в двери не стучали кулаком. Мы ей отвечали состраданием, мы щадили ту слезу в глазах, что зовется вдовьим заклинанием на кровавых всех материках. 1945
