Если б книгу выдумывал я, Все б описал по-иному: Цвет крови на траве, Цвет крови на земле, на снегу, — Вид убитого парня на черном снегу, у разбитого дома. Что такое — ползти, наступать и стрелять по врагу. Если бы я назвал эту книгу «Фронтовыми стихами» И она превратилась бы в тонну угластых томов, То она пригодилась бы фронту: Глухими ночами Ею печь в блиндаже разжигал бы сержант Иванов. Вот он печь растопил, мой сержант Иванов, и не спится — Руки греет над ней, удивляется: ночи глухи! В белый парус снегов загляделась большая бойница, Месяц ходит вокруг. Это есть фронтовые стихи! Вот сержант Иванов письма пишет на противогазе: Как живет, где живет, что дела и харчи неплохи, Что пора бы домой, — ждешь меня? Обращаясь с наказом: Ты себя береги!.. Это есть фронтовые стихи! Вот сержант Иванов в атаку выводит пехоту. Сам в цепи. И бегут, выдвигая штыки. Пот стирает с лица Иванов (он устал от тяжелой работы), Улыбнулся друзьям. Это есть фронтовые стихи! Вот Иваново-город. Снег идет. Темновато. В клубе «Красная Талка» — собранье. Ткачихи тихи. Иванова, ткачиха, читает письмо от сержанта, Все встают и поют. Это вот — фронтовые стихи! Фронтовые стихи — это чувство победы, такое, Что идут и идут неустанно на подвиг и труд, Все — туда, где земля стала полем последнего боя. Иногда умирают там. Главное — это живут! 1943
Михаил Львов
«Чтоб стать мужчиной — мало им родиться…»
Чтоб стать мужчиной — мало им родиться, Чтоб стать железом — мало быть рудой: Ты должен переплавиться. Разбиться. И, как руда, пожертвовать собой. Готовность к смерти — тоже ведь оружье. И ты его однажды примени. Мужчины умирают, если нужно, И потому живут в веках они. 1941–1943
Григорий Люшнин
Гайка
Бейте, бейте шомполами, — Все равно не закричу! На решетке, сжав зубами, Гайку ржавую верчу, На свободе быть хочу! Вот она, друзья, смотрите! До нее подать рукой, И я знаю, как мне выйти В мир из камеры сырой, Хоть и смотрит часовой. Смотрит, грубо окликая, С вышки пули сыплет вниз. Есть ли сила в нем такая Задержать меня — не знаю. Я ведь гайку перегрыз. 1943
Концлагерь
Ней-Бранденбург
Марк Максимов
Баллада о часах
Мы немца в полночь навестить хотели. Разведчик сверил время. И — в седло! Следы подков запрыгали в метели, И подхватило их, и — понесло… Но без него вернулся конь сначала, а после — мы дошли до сосняка, где из сугроба желтая торчала с ногтями почернелыми рука. Стояли сосны, словно часовые. И слушали мы, губы закусив, как весело — по-прежнему живые — шли на руке у мертвого часы. И взводный снял их. Рукавом шершавым сердито льдинки стер с небритых щек и пальцем — влево от часов и вправо — разгладил на ладони ремешок. — Так, значит, в полночь, хлопцы! Время сверьте!.. И мы впервые поняли в тот час, как просто начинается бессмертье, когда шагает время через нас! 1943
Немецкий тыл
Михаил Матусовский
Баллада о танке капитана Половчини
Тяжелый танк вступает в бой… Он обгоняет пламя, Мостя дорогу за собой Фашистскими телами. Как мертвецов на берега Выносит в час прибоя, Их смерть бросает на снега В застывших позах боя. Вот этот лег, упав вперед, — Пришла к нему расплата: Землей набит открытый рот, Земля в руке зажата… …Но танк уже исчез в дыму. Где след его найдете? Враги подобрались к нему На трудном повороте. Мотор заглох как неживой, И, пользуясь моментом, Его накрыли с головой Пылающим брезентом. Но чтоб не думали враги, Что сдастся он без боя, Водитель сдвинул рычаги Слабеющей рукою. Танкистов мучила жара, И немцам страшно стало, Когда пошла на них гора Горящего металла. Он взял рубеж рывком одним, Он шел неудержимо. Летели по ветру за ним Седые космы дыма… Отброшен враг, огонь погас, И бой притих в долине. Из уст в уста идет рассказ О танке Половчини. Он возникает тут и там Как мститель в самой гуще, И настигает капитан Идущих и бегущих. Клубится в поле снежный прах На узком перекрестке. Трещат у танка на зубах Машины и повозки. Он через рвы летит вперед — В глазах мелькают пятна. И землю ту, что он берет, Он не отдаст обратно. Ты различишь его в огне По свету славы вечной, По насеченной на броне Звезде пятиконечной. 1943
Северо-Западный фронт
Алексей Недогонов
«Говорят, что степень зрелости…»
Говорят, что степень зрелости: примерять, прикидывать, чтоб остаться в цельной целости, чтобы виды видывать. Я всегда в глаза завидовал тем, кто мог прикидывать, но потом в душе прикидывал: стоит ли завидовать? Если случаем положено, то яснее ясности — жизнь солдат не отгорожена от беды-опасности. Сокрушаться, братцы, нечего: смерть в бою сговорчива, — люди метой не помечены, пуля неразборчива. Пуля-дура скосит каждого — петого, отпетого… Говорят — ни капли страшного, если все неведомо. Если свистнет во мгновение, вспомнишь ли заранее матушки благословение, женки заклинание?.. Для солдата степень зрелости: это — жить душой без хворости, на крутой звериной смелости, на любой проклятой скорости. На движении рискованном, на ночном совином зрении, на бессмертном, бронированном танковом ожесточении… 1943
Борис Пастернак
Смерть сапера
Мы время по часам заметили И кверху поползли по склону. Вот и обрыв. Мы без свидетелей У края вражьей обороны. Вот тáм она, и там, и тýт она — Везде, везде до самой кручи. Как паутиною, опутана Вся проволокою колючей. Он наших мыслей не подслушивал И не заглядывал нам в душу. Он из конюшни вниз обрушивал Свой бешеный огонь по Зуше. Прожекторы, как ножки циркуля, Лучом вонзались в коновязи. Прямые попаданья фыркали Фонтанами земли и грязи. Но чем обстрел дымил багровее, Тем равнодушнее к осколкам, В спокойствии и хладнокровии Работали мы тихомолком. Со мною были люди смелые. Я знал, что в проволочной чаще Проходы нужные проделаю Для битвы, завтра предстоящей. Вдруг одного сапера ранило. Он отползал от вражьих линий, Привстал, и дух от боли заняло, И он упал в густой полыни. Он приходил в себя урывками, Осматривался на пригорке И щупал место под нашивками На почерневшей гимнастерке. И думал: глупость, оцарапали, И он отвалит от Казани К жене и детям вверх, к Сарапулю, — И вновь и вновь терял сознанье. Все в жизни может быть издержано, Изведаны все положенья, Следы любви самоотверженной Не подлежат уничтоженью. Хоть землю грыз от боли раненый, Но стонами не выдал братьев, Врожденной стойкости крестьянина И в обмороке не утратив. Его живым успели вынести. Час продышал он через силу. Хотя за речкой почва глинистей, Там вырыли ему могилу. Когда, убитые потерею, К нему сошлись мы на прощанье, Заговорила артиллерия В две тысячи своих гортаней. В часах задвигались колесики. Проснулись рычаги и шкивы. К проделанной покойным прóсеке Шагнула армия прорыва. Сраженье хлынуло в пробоину И выкатилось на равнину, Как входит море в край застроенный, С разбега проломив плотину. Пехота шла вперед маршрутами, Как их располагал умерший. Поздней немногими минутами Противник дрогнул у Завершья. Он оставлял снарядов штáбели, Котлы дымящегося супа, Все, что обозные награбили, Палатки, ящики и трупы. Потом дорогою завещанной Прошло с победами все войско. Края расширившейся трещины У Криворожья и Пропойска. Мы оттого теперь у Гомеля, Что на поляне в полнолунье Своей души не экономили В пластунском деле накануне. Жить и сгорать у всех в обычае, Но жизнь тогда лишь обессмертишь, Когда ей к свету и величию Своею жертвой путь прочертишь. Декабрь 1943
Виссарион Саянов
«Что мы пережили, расскажет историк…»
Что мы пережили, расскажет историк, Был сон наш тревожен, и хлеб наш был горек. Да чтó там! Сравнения ввек не найти, Чтоб путь описать, где пришлось нам пройти! Сидели в траншеях, у скатов горбатых Бойцы в маскировочных белых халатах. Гудели просторы военных дорог, Дружили со мною сапер и стрелок. Ведь я — их товарищ, я — их современник И зимнею ночью, и в вечер весенний Хожу по дорогам, спаленным войной, С наганом и книжкой моей записной, С полоской газеты, и с пропуском верным, И с песенным словом в пути беспримерном. Я голос услышал, я вышел до света, А ночь батарейным огнем разогрета, Синявино, Путролово, Березáнье, Ведь это не просто селений названья, Не просто отметки на старой трехверстке — То опыт походов, суровый и жесткий, То школа народа, — и счастье мое, Что вместе с бойцами прошел я ее. 1943
Волховский фронт
Михаил Светлов
Итальянец
Черный крест на груди итальянца, — Ни резьбы, ни узора, ни глянца, Небогатым семейством хранимый И единственным сыном носимый… Молодой уроженец Неаполя! Что оставил в России ты нá поле? Почему ты не мог быть счастливым Над родным знаменитым заливом? Я, убивший тебя под Моздоком, Так мечтал о вулкане далеком! Как я грезил на волжском приволье Хоть разок прокатиться в гондоле! Но ведь я не пришел с пистолетом Отнимать итальянское лето, Но ведь пули мои не свистели Над священной землей Рафаэля! Здесь я выстрелил! Здесь, где родился, Где собой и друзьями гордился, Где былины о наших народах Никогда не звучат в переводах. Разве среднего Дона излучина Иностранным ученым изучена? Нашу землю — Россию, Расею — Разве ты распахал и засеял? Нет! Тебя привезли в эшелоне Для захвата далеких колоний, Чтобы крест из ларца из фамильного Вырастал до размеров могильного… Я не дам свою родину вывезти За простор чужеземных морей! Я стреляю — и нет справедливости Справедливее пули моей! Никогда ты здесь нé жил и нé был!.. Но разбросано в снежных полях Итальянское синее небо, Застекленное в мертвых глазах… 1943
Юрий Севрук
Журавли
Юрий Севрук (род в 1912 г.) — литературный критик, перед войной — сотрудник журнала «Знамя». В 1941 г. добровольцем ушел на фронт. Погиб 16 сентября 1944 г. под Выру (Эстония), выполняя задание редакции фронтовой газеты; материалы о нем хранятся в школьном музее г. Выру.
Высоко над ямами и рвами Раненой, истерзанной земли, Вешний воздух бороздя крылами, Через фронт летели журавли. Словно стая наших самолетов Проплыла равниной голубой, Немцы из зенитных пулеметов Прострочили небо над собой. Не несет весна удачи фрицам, Дни идут, а наш напор жесток. Вот и позавидовали птицам, Их прямой дороге на восток. Прямо к солнцу поднимаясь круто, Вражьему огню наперерез, Пронеслись, не изменив маршрута, Вольные кочевники небес. Улыбаясь, мы на птиц взглянули. Не для них наш припасен свинец: Немцу предназначенную пулю В журавля не выпустит боец. Пусть себе кочуют на свободе И приветным криком говорят: «С доброй вестью к вам весна приходит, С доброй вестью журавли летят!» От врага опять ушла добыча. Скрылись в затуманенной дали, Громко, торжествующе курлыча, Трубачи победы — журавли. 19 апреля 1943
Сергей Смирнов
Лето сорок третьего
И у нас на фронте тоже лето, Дым, стрельба да марево вдали. Вся земля в защитный цвет одета. На цветах качаются шмели. А в лесу, где притаились пушки, Где росинки бисером висят, Обитают зычные кукушки И кукуют раз по пятьдесят… 1943
Сергей Спасский
Из цикла «Зимние ямбы»
Забудет город про свои лишенья, Оправятся разбитые дома. Вот этот мост был некогда мишенью, Над площадью господствовала тьма. И яростные прыгали зенитки, Размахивая вспышками огней, Здесь жизнь людей казалась тоньше нитки, Порвется, только прикоснешься к ней. Здесь сад был в ледяной броне. По краю Его я брел, неся домой еду. А тут я вдруг подумал: «Умираю». А умереть нельзя. И я дойду. Но майской ночью в бестревожном свете Над медленно скользящею водой Другие люди, может, наши дети, Пройдут своей походкой молодой. Они не вспомнят нас, и будут правы, Поглощены волнением своим. Что ж, на земле мы жили не для славы. Мы гибли, чтоб легко дышалось им. 1943
Георгий Суворов
«Пришел и рухнул, словно камень…»
Георгий Суворов (род. в 1919 г.) участвовал в боях по прорыву блокады Ленинграда, погиб в дни наступления при переправе через реку Нарву 13 февраля 1944 г.; полевая сумка лейтенанта Суворова хранится в музее боевой славы в г. Нарве.
Пришел и рухнул, словно камень, Без сновидений и без слов, Пока багряными лучами Не вспыхнули зубцы лесов, Покамест новая тревога Не прогремела надо мной, Дорога, дымная дорога — Из боя в бой, из боя в бой… 1943
Алексей Сурков
Жизнь и мечта
Умолкнет гром, пройдут года, Мы постареем вдвое, втрое, И будет сложена тогда Легенда-сказка о герое. Как шел он, не жалея сил, Против жестокого теченья И в смертный час произносил Высокопарные реченья, Как предавался он мечте В ночи, перед кровавой сшибкой… Мы будем слушать сказки те С веселой старческой улыбкой. Ведь мы к героям тех годин В землянки запросто входили, И ели с ними хлеб один, И из одной баклажки пили. Без нимба светлого на лбу, Глотая пыль, топча порошу, Они несли свою судьбу, Как кирпичей тяжелых ношу. Таскали сумки на горбах, Со смертью в прятки не играли И с грубым словом на губах, Когда случалось, умирали. Их явь и их ночные сны Цвели цитатами едва ли. А вот судьбу своей страны Они в обиду не давали. Пусть их прикрасят — не беда. Воображенье любит мощи. А человечья жизнь всегда Была грязней, святей и проще. 1943
Харьков
Иосиф Уткин
Иосиф Уткин Иосиф Уткин (род. в 1903 г.) в годы Великой Отечественной войны был военным корреспондентом. Погиб во тремя авиационной катастрофы в 1941 г., возвращаясь в Москву с фронта.
Ты пишешь письмо мне
На улице полночь. Свеча догорает. Высокие звезды видны. Ты пишешь письмо мне, моя дорогая, В пылающий адрес войны. Как долго ты пишешь его, дорогая, Окончишь и примешься вновь. Зато я уверен: к переднему краю Прорвется такая любовь. …Давно мы из дома. Огни наших комнат За дымом войны не видны. Но тот, кого любят, Но тот, кого помнят, Как дома — и в дыме войны! Теплее на фронте от ласковых писем. Читая, за каждой строкой Любимую видишь И родину слышишь, Как голос за тонкой стеной… Мы скоро вернемся. Я знаю. Я верю. И время такое придет: Останутся грусть и разлука за дверью, А в дом только радость войдет. И как-нибудь вечером, вместе с тобою, К плечу прижимаясь плечом, Мы сядем и письма, как летопись боя, Как хронику чувств, перечтем… 1943
Пейзаж
Полей предвечерняя небыль, Похода размеренный шаг; Пыля, пробирается в небо Войны бесконечный большак. Белеет старинная церковь Над тихой и мирной рекой. На куполе медленно меркнет Степного заката покой. Но с мирной природою в споре, Как грозного времени тень, Чернеет народное горе Спаленных войной деревень. Чернеет и справа и слева… И слышно, как там, впереди, Огонь орудийного гнева Горит у России в груди! 1943
Николай Ушаков
На переднем крае обороны
Ни куста, ни стога, ни вороны — черный камень, серая зола… На переднем крае обороны танк советский бомба обожгла. Он железной печкою пылает, он продут огнем, и потому лейтенант советский посылает радио майору своему. По переднему несется краю, слышат фронт и вся родная Русь: — Я горю, горю, но не сгораю! Я горю, горю, но не сдаюсь! 1943
Георгий Ушков
«У нас уже с деревьев на ветру…»
Георгий Ушков (род. в 1918 г.) погиб на фронте в 1944 г.
У нас уже с деревьев на ветру Ковром шушинским пала позолота, И голубой порошей поутру Затягивает желтые болота. Я гость здесь в этой хмурой стороне, Но, солнечный товарищ мой далекий, Мне с каждым днем становятся родней И эти непроезжие дороги, И трупы сломанных войной берез, И боль еще дымящихся развалин, И дети в них, печальные до слез, И деревень старинные названья. Товарищ мой, рассвет еще далек, Кусочек неба звездами украшен, В немецкой фляжке тлеет фитилек, И жадно спят бойцы, устав на марше. Еще немало дней нам глину мять, Шинелей не снимать в походе длинном, — Чтоб в стороне чужой чужая мать Меня, прижав к груди, назвала сыном. 2 октября 1943
Западный фронт
Сергей Хмельницкий
«К последнему, Уленька, я подошел рубежу…»
К последнему, Уленька, я подошел рубежу. Но стонет железо: «Найду его, спать уложу!» Нашло. Среди поля я лег. Обо мне не печалясь, Некошеных трав стебельки надо мною качались. Глядели очами незрячими травы в росе, Как длинный покойник лежит на ничьей полосе. И ты не дождешься. Но был я душой дивизьона, И я возвращусь. Я приду к тебе с Волги и с Дона, С Невы, отовсюду, где рать уцелела моя, И каждый, стуча, тебе скажет: «Открой, это я!» И ты, что была мне невестой, сестрой и женою, Открой свою душу для всех, кто сражался со мною. 1943
Ленинград
(Из неоконченного романа «Завещанный путь»)
Владимир Чугунов
Кукушка
Лейтенант Владимир Чугунов (род. в 1911 г.) погиб на Курской дуге, поднимая бойцов в атаку. На деревянном обелиске друзья написали: «Здесь похоронен Владимир Чугунов — воин — поэт — гражданин, павший пятого июля 1943 г.».
Над головою пуля просвистела; Шальная иль прицельная она? Но, как струна натянутая, пела Пронизанная ею тишина. Меня сегодня пуля миновала, Сердцебиенье успокоив мне, И тот же час в лесу закуковала Веселая кукушка на сосне. Хорошая народная примета: Нам жить столетья, пополам деля Всю ярость бурь и солнечного света, Все, чем богата русская земля. 15 апреля 1943
Павел Шубин
Полмига
Нет, Не до седин, Не до славы Я век свой хотел бы продлить, Мне б только до той вон канавы Полмига, полшага прожить; Прижаться к земле И в лазури Июльского ясного дня Увидеть оскал амбразуры И острые вспышки огня. Мне б только Вот эту гранату, Злорадно поставив на взвод, Всадить ее, Врезать, как надо, В четырежды проклятый дзот, Чтоб стало в нем пусто и тихо, Чтоб пылью осел он в траву! …Прожить бы мне эти полмига, А там я сто лет проживу! 3 августа 1943
Юго-восточнее Мги
Александр Яшин
«Что нам тысячи километров!..»
Что нам тысячи километров! Имя вслух мое назови — И домчится, как песня, с ветром До окопов голос любви. Я сквозь грохот тебя услышу, Сновиденье за явь приму. Хлынь дождем на шумную крышу, Ночью ставни открой в дому. Пуля свалит в степи багровой — Хоть на миг сдержи суховей, Помяни меня добрым словом, Стынуть буду — теплом повей. Появись, отведи туманы, Опустись ко мне на траву, Подыши на свежие раны — Я почувствую, оживу. 1943
1944
Еще война. Но мы упрямо верим, Что будет день, — мы выпьем боль до дна. Широкий мир нам вновь раскроет двери, С рассветом новым встанет тишина. … … … … … … … … … … … … В воспоминаньях мы тужить не будем, Зачем туманить грустью ясность дней, — Свой добрый век мы прожили как люди — И для людей. Георгий Суворов Владимир Агатов
Темная ночь
Темная ночь, только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают. В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь. Как я люблю глубину твоих ласковых глаз, Как я хочу к ним прижаться сейчас губами! Темная ночь разделяет, любимая, нас, И тревожная, черная степь пролегла между нами. Верю в тебя, в дорогую подругу мою, Эта вера от пули меня темной ночью хранила… Радостно мне, я спокоен в смертельном бою, Знаю, встретишь с любовью меня, чтоб со мной ни случилось. Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи… Вот и сейчас надо мною она кружится. Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь, И поэтому знаю: со мной ничего не случится. 1944
Иван Бауков
Горит Варшава
Девятый день горит Варшава, Девятый день бойцы не спят, И галки красные пожара В ночи летят, летят, летят. И Висла, бледная от горя, Волной игривой не шумит, И древний Ян, нахмурив брови, На запад день и ночь глядит. В костеле догорают свечи, Рука застыла на груди. Усердно ксендз молитву шепчет, Взывает к господу: «Приди…» Но бог молчит, пылает запад, Лютует немец по ночам… И древний Ян снимает шляпу И земно кланяется нам. Полячки, ладные собою, На перекрестке двух дорог Взирают на бойцов с мольбою И шепчут: «Помоги вам бог». И дарят нам в тумане синем Цветы и ласку влажных глаз, — Для них солдаты из России Дороже братьев в этот час. А впереди горит Варшава, Вот так же, как горел Смоленск, И галки красные пожара Стремятся в почерневший лес. Проходят беженцы босые, Вокруг гремит орудий гром. Все так же, как вчера в России, Под Сталинградом, под Орлом. 1944
Божа Воля
Александр Безыменский
Я брал Париж!
Я брал Париж! Я. Кровный сын России. Я — Красной Армии солдат. Поля войны — свидетели прямые — Перед веками это подтвердят. Я брал Париж. И в этом нету чуда! Его твердыни были мне сданы! Я брал Париж издалека. Отсюда. На всех фронтах родной моей страны. Нигде б никто не вынес то, что было! Мечом священным яростно рубя, Весь, весь напор безумной вражьей силы Я принимал три года на себя. Спасли весь мир знамена русской славы! На запад пяля мертвые белки, Успели сгнить от Волги до Варшавы Фашистских армий лучшие полки. Ряды врагов редели на Ла-Манше. От стен Парижа снятые войска Пришли сюда сменить убитых раньше, Чтоб пасть самим от русского штыка. Тех, кто ушел, никем не заменили, А тех, кто пал, ничем не воскресишь! Так, не пройдя по Франции ни мили, Я проложил дорогу на Париж. Я отворял парижские заставы В боях за Днепр, за Яссы, Измаил. Я в Монпарнас вторгался у Митавы. Я в Пантеон из Жешува входил. Я шел вперед сквозь битвы грохот адов, И мой удар во фронт фашистских орд, Мой грозный шаг и гул моих снарядов Преображали Пляс-де-ля-Конкорд! И тем я горд, что в годы грозовые Мы золотую Францию спасли, Что брал Париж любой солдат России, Как честный рыцарь счастья всей земли. Во все века грядущей светлой жизни, Когда об этих днях заговоришь, Могу сказать я миру и отчизне: — Я брал Париж! 1944
Яков Белинский
Сербский язык
Твердил я сербского склады, Учил я сербский стих. Как сербские слова тверды, Как мало гласных в них. Но как в бою они звучат, Тогда лишь ты поймешь, Когда в штыки идет отряд, По-сербскому — «на нож». Я понял трудный их язык, Народа дух открыв, Язык, разящий точно штык: Срб. Смрт. Крв. 1944
Борис Лихарев
Камень
Он выщерблен ветром, Облизан метелью, Он голый и синий, как лед, Все камень да камень, Он был нам постелью Средь этих полярных широт. Все камень да камень, От Западной Лицы До моря лишь камни видны. Ни дома, ни дыма, Ни зверя, ни птицы: Куда ни взгляни — валуны. Из них мы себе Воздвигали жилище. А с полюса хлынет зима — И вьюга заплачет, Застонет, засвищет, И стужа нагрянет и тьма. Но градом по камню Ударили пули, От грома качнулась гора, Мы с камня поднялись, По камню шагнули, Когда нам настала пора. Об этом словами Не скажешь сегодня, Об этом лишь буря гремит. И те, кто остались В той преисподней, Не в землю легли, А в гранит. Его мы запомним В краю невесёлом: Блестит он в полярной ночи, — Все камень да камень, Холодный и голый… — Мы тверже, чем камень, Молчи! 1944
Карельский фронт
