#ракдурак. Мой внезапный старт новой жизни

Когда в палату пришел мой друг, я попросила у него телефон и на нем набирала вопросы, потому что говорить с трубками в носу было крайне больно.

Про пять трубок в животе и говорить нечего, о том, сколько дискомфорта могут доставлять эти штуки, даже вспоминать не хочется.

В реанимации я провела четыре дня. Первый день я вообще не шевелилась, так что пациент с соседней койки даже поинтересовался у медсестры:

– Что с ней, она в коме?

– Какая кома, она просто лежит спокойно.

Ей-богу, мне очень хотелось ответить, что ему не помешал бы типун на языке, но повторюсь, говорить было больно.

В отличие от обычной палаты, в реанимации ты подключен к прибору, который следит за тобой 24 часа в сутки, а в отделении всегда находится минимум один врач и много медперсонала. И кровать удобная, и пульт есть, регулирующий ее наклон, я его все время держала в руке, а врачи каждый раз шутили: «Катаешься?»

В отличие от обычной палаты, в реанимации ты подключен к прибору, который следит за тобой 24 часа в сутки.

Врачи в реанимации – это особые люди, они каждый день стараются поддержать твой боевой дух. Мне даже предлагали помыть голову, я отказалась; зато расчесываться меня заставляли:

– Ты потом не расчешешься! Давай, через силу!

– Не хочу, мне больно! У меня все равно химиотерапия, они выпадут! – мне правда было сложно шевелиться, я даже голову не поворачивала, а тут – расческа!

– Ой, не у всех выпадают, расчесывайся.

Про то, что у меня лимфома, знали все, но только однажды врач спросила, как я узнала о болезни. Это был один из тех случаев, когда я не ответила. По стечению обстоятельств, диагноз мне поставили именно в этой больнице месяц назад. Ко мне даже заходил тот самый торакальный хирург, который и говорил про некоего «зверька». Что именно он говорил в этот раз, я не запомнила, помню только, что подошел и погладил по голове.

Родителям разрешали навещать меня в реанимации по паре минут в день. Папа был слишком серьезен и сквозь зубы говорил: «Крепись!», а мама наигранно весело улыбалась и обещала, что все будет хорошо. Вот эти моменты больше всего выбивали из колеи – ты держишься, стараешься не думать о своих болях, о трубках по всему телу и т. д., но когда видишь родителей, сразу хочется плакать и просить, чтобы они поскорее забрали тебя. Поэтому я всегда делала вид, что хочу спать, когда они приходили, но они-то тоже не промах, поэтому говорили: «А ты спи-спи, я пока тут постою». В реанимации врачи им часто говорили, что для двадцатипятилетней барышни я на удивление терпелива. Действительно, я очень старалась не капризничать. Никому не стало бы легче от демонстрации того, как мне плохо, это и так понимали и знали все вокруг.

Папа был слишком серьезен и сквозь зубы говорил: «Крепись!», а мама наигранно весело улыбалась и обещала, что все будет хорошо.

Много всего было: и состояние стабильно тяжелое, и крики соседей по палате во время перевязок и процедур, и тошнота, и боли по всему телу, так что повернуться невозможно, а нога еще долго потом болела от уколов, которые делали в бедро, и подшивание расходящихся швов наживую, и снова постоянная тошнота.

В реанимации, к сожалению, есть очень много времени на размышления, а мне было о чем подумать. Я понимала, что впереди еще минимум пять химиотерапий – смогу ли я их выдержать? А если после каждой будут такие осложнения? Хватит ли физических сил? Заработает ли мой заново сшитый кишечник?

Однажды ко мне пришел один из хирургов, который проводил операцию, сел напротив – по его лицу было видно, что он сильно мной недоволен. Мне же так не хотелось его разочаровывать!

– Что с вами? Вы расстроены чем-то?

– Что с тобой? Я вижу, что с тобой что-то не так, мне это не нравится, – говорит, а лицо не меняется.

– Я устала…

– Лена, тебе нельзя уставать, у тебя впереди еще столько работы.

Пришлось снова собираться, да и выхода другого у меня не было: мы же помним, чем больше в себя веришь, тем скорее идет процесс выздоровления.

Следующая ночь была невыносимая, когда мне меньше давали обезболивающего. Я проснулась среди ночи, и спать не хочется, и в отделении тишина, слышно только, как приборы пациентов «пищат». Мысли в голову лезут такие, каких не пожелаю никому, все это безумный страх неизвестности… Я столько в жизни не молилась, как в ту ночь, и запрещала себе думать: «Скорее бы все закончилось!», потому что фраза-то на самом деле довольно двоякая.

После реанимации я провела две недели в палате. Первый день был особо запоминающимся. Ни прибора, контролирующего мою жизнедеятельность, ни дополнительной подачи воздуха, ни постоянного наблюдения и, конечно, кровать без пультика. Среди ночи я проснулась в панике от того, что не могла дышать. Хорошо, в ту ночь дежурил мой друг, он нашел нужные слова, чтобы меня успокоить.

В реанимации, к сожалению, есть очень много времени на размышления, а мне было о чем подумать.

Знаете, в больницах люди ходят с такой длинной трубочкой после операции? Это дренаж, как я уже написала, у меня таких было пять в животе. Они доставляли много дискомфорта, но я знала, что живу во многом благодаря им. Единственным способом скорее восстановиться было, как можно больше сидеть и ходить с пятью дренажами в животе и еще одним в легком впридачу. Это было то еще испытание, я как будто училась заново ходить, и не скажу, что получалось быстро. К тому же перерывы между капельницами были слишком короткими. Восстанавливаться после операции на кишечник тяжело, сейчас прошел год, а я до сих пор чувствую отголоски операции.

Знаете, в больницах люди ходят с такой длинной трубочкой после операции? Это дренаж, как я уже написала, у меня таких было пять в животе.

Смотреть на всю эту трубковую атрибутику было страшно и мне самой, а посторонним людям так тем более. Ко мне в больницу приходили только самые близкие, в том числе две мои подруги, одна – та самая, первая узнавшая о болезни. Впервые зайдя в палату, она под каким-то предлогом ушла в ванную. Тогда я ничего не поняла, но мама потом призналась, что подруга заплакала, настолько ужасающий у меня был вид.

Я и не предполагала, что восстанавливаться после операции так тяжело. Но нужно было ехать обратно в Москву и продолжать курсы химиотерапии.

Мои хирурги делали все, чтобы поставить меня на ноги, в первую очередь, мой лечащий врач. Это, кстати, стало особым испытанием для нашей дружбы. Тяжело, когда тебя лечит твой близкий друг, хотя ему, наверное, было еще сложнее. Мы ругались каждый день, мне казалось, что он предвзято ко мне относится и слишком многого требует; он же считал, что спрашивать с меня как можно больше – это единственный способ скорее вернуть к жизни. Его коронной фразой-рекомендацией стало: «Жрать и ходить!» Ходить мне было очень-очень больно. Тогда прибавлялась вторая часть рекомендации: «Другие ходят и не жалуются, ты что, особенная?» Если честно, я до сих пор не понимаю, это он специально так говорил или кому-то в самом деле бывает не больно?!

После операции у меня было еще одно осложнение – кровь перестала сворачиваться. Все врачи были в шоке. Начались ежедневные переливания крови и плазмы, иногда до четырех раз в день. Капельницы начинались в 6 утра и заканчивались около 12 ночи; иногда я даже не просыпалась, когда медсестра их меняла. Мама дежурила у меня в палате круглосуточно, поскольку я просто была не в состоянии себя обслуживать.

Все это продолжалось 20 дней, пока мы не получили итоговые исследования, которые показали, что кровь пришла в норму. Мой друг впервые за много дней улыбался и говорил:

– Смотри! Смотри! Ты выжила! Собирайся, ты едешь в Москву!

После операции у меня было еще одно осложнение – кровь перестала сворачиваться.

Мы тогда смеялись, а через много месяцев он рассказал, как многие врачи говорили, что я вряд ли выживу: почти суточный гнойный перитонит, панкреатит, резекция 50 сантиметров кишечника и реконструкция ЖКТ, и все это на фоне лимфомы, химиотерапии и осложнений в виде пневмоторакса, низких лейкоцитов и крови, которая при малейшем порезе течет как вода. Мнение врачей в больнице касательно того, выживу ли я, тогда разделилось примерно 80 к 20 % не в мою пользу. Но шанс есть всегда. И я этому прямое доказательство.

Сейчас я понимаю, что, если бы мой друг тогда не приходил каждый день и не заставлял меня вставать, верить в то, что я поднимусь и пойду, не ругался, что я капризничаю, вряд ли я смогла бы уехать в Москву через эти 20 дней. Сейчас с гордостью можно утверждать, что он спас мою жизнь. Я вообще им очень горжусь, он в свои 26 лет взял на себя такую большую ответственность – мою жизнь. Многие мужчины в наше время боятся вообще каких-либо обязательств перед кем бы то ни было, а он ничего не испугался. Спасибо тебе в миллионный раз! Ты настоящий друг!

Мнение врачей в больнице касательно того, выживу ли я, тогда разделилось примерно 80 к 20 % не в мою пользу.

Узнавать, что ты болеешь, страшно. Страшно лежать после операции и не знать, что тебя ждет. Но еще страшнее, когда у тебя нет выбора, шанса бороться и выжить. Я всегда сравнивала свою болезнь с катастрофой: люди, которые погибают в авиаи автокатастрофах, зачастую не имеют ни единого шанса выжить, вопрос их жизни и смерти решается простым стечением обстоятельств, роковой случайностью.

По какому-то страшному року один из моих врачей погиб в авиакатастрофе в Ростове-на-Дону. Когда трагедия происходит так близко, язык не поворачивается что-то сказать и рука не поднимается что-то написать. Мне жаль, что у талантливого хирурга, который спасал жизни людей, даже не было возможности побороться за свою жизнь. Это невосполнимая потеря, в том числе для моей семьи.

Если у вас есть хотя бы один шанс из миллиона, используйте его, пожалуйста, хотя бы ради тех, кто этой возможности лишен.

P.S.

Шанс есть даже тогда, когда никто в вас не верит, когда кажется, что весь мир против вас. Этот шанс нужно уметь использовать, идти вперед, пусть медленно, даже спотыкаясь, но идти. Только вы сами решаете, получится у вас что-то или нет, жить вам или нет, быть счастливым или нет. Попробуйте разок не сдаться, если что-то идет не так, как вам бы того хотелось. сделайте еще одну попытку, если кажется, что все потеряно. Боритесь!

Депрессия

Как только мои анализы пришли в норму, я с родителями тут же уехала обратно в Москву. Поехали мы на машине, так чувствовалась какая-то самостоятельность, да и, если честно, плохо я представляла себе путешествие на поезде или самолете. Путь на машине от Ростова до Москвы занимает примерно 12 часов. Ехать было страшно, я боялась, что без переливаний крови мои показатели могут снова упасть. «Хочешь я дам тебе пару пакетов крови с собой?» – шутил мой друг.

Это еще были первые часы без обезболивающих – а только накануне отказ от обезболивающего еще в больнице привел к тому, что я проснулась под утро от боли во всем теле. В общем, поездка запомнилась тем, что было больно и страшно, я думала только о том, как бы поскорее доехать до больницы.

Когда мы добрались, я уже понимала, что опоздала на сдачу крови, на что моя врач сказала: «Ты сама главное приезжай, бог с ней, с этой кровью!»

Почему-то в тот раз мы не додумались попросить ни каталку, ни пропуска машины на территорию больницы, так что до своего отделения я дошла сама. Онкологическая больница – это целый городок с множеством корпусов, поликлиниками, есть даже зубная поликлиника и гостиница, в общем, площадь огромная. Как я выдержала такой путь, не знаю, думаю, только благодаря моему другу и его ежедневным убеждениям, что я могу и должна ходить.

Онкологическая больница – это целый городок с множеством корпусов, поликлиниками, есть даже зубная поликлиника и гостиница.

В регистратуре врач на меня странно покосилась и спросила:

– А на твоем этаже вообще знают, что ты после операции?

– Да, конечно, знают, меня ждет мой врач сегодня…

Она написала в графе первичного осмотра «Кожные покровы серовато-белые», я даже чуть обиделась.

Поднимаясь в отделение, я была настроена сразу на начало химиотерапии. Мне казалось, что, если с кровью все в порядке, нечего и оттягивать. Так я своему врачу и заявила:

– Вы считаете, я готова начинать химиотерапию?

– Лена, какая химиотерапия, я вытащила тебя сюда, чтобы оценить твое состояние. Иди в палату – отдыхай, я приду позже.

В первый день мои вены бунтовали и не позволяли ставить никакие капельницы, надувались и краснели, поэтому на следующий день решено было установить катетер. Так как последняя установка катетера закончилась пневмотораксом, решено было в этот раз решать проблему в кабинете с тремя проекциями, где у врача в качестве помощи были приборы для проведения УЗИ и рентгена. Я не знаю, с чем именно это было связано, но установить катетер не получилось. В течение часа врач ставил иголки мне в ключицу и шею, было больно, и кровь из вен фонтанировала, но больше никакого результата не наблюдалось. Он звонил другим врачам:

– Подойдите, я не знаю, что делать. Мне нужна помощь!

Помощь второго врача оказалась так же бесполезна, катетер ставиться не хотел категорически, а у меня уже зуб на зуб не попадал от напряжения. Эта процедура считается операцией, которую проводят под местным наркозом, и видеть, как из твоей шеи бьет кровь ключом, не самое приятное зрелище.

– Я не буду больше тебя мучать, мы поставим тебе катетер в бедро.

Если бы я знала, что был такой вариант, то попросила о нем в первые пятнадцать минут операции. Выйдя из кабинета, я увидела на телефоне пропущенный вызов от своего лечащего врача:

– Лена, ты где? Ты вообще жива? Я уже боюсь тебя куда-то отпускать! – Установка катетера, по идее, длится около пятнадцати минут, а при помощи рентгена и УЗИ и вовсе минуты две.

– Мне не смогли поставить катетер под ключицу, поставили в бедро. Сейчас я поднимусь в отделение.

Меня сразу же отправили на очередные капельницы в реанимацию, все боялись повторного пневмоторакса, но меня больше пугала гематома на шее, которая образовалась за тот час мучений.

– Ты умница, я бы на твоем месте с ума сошла! У нас мужики плачут по любой мелочи. А ты держишься! Лена, ты герой, – подбодрила меня мой лечащий врач. Мы даже смеялись, и я не могу передать, как много для меня значили ее слова. Она подобное говорила редко, но всегда в нужный момент.

Мне сделали еще УЗИ, чтобы определить, не растет ли моя гематома на шее. В тот день меня посадили на внутривенное питание – круглосуточные капельницы еды, глюкозы и, кажется, кальция. От них тошнило и было в разы хуже, чем от химиотерапии. Три дня без еды сложно пережить психологически, но потом начинаешь привыкать.

С того дня меня начали называть в отделении «девочка-приключение».

Однажды в коридоре больницы маму поймал мой научный руководитель (он назначил мне лечащего врача):

– Она дышит? – это она про меня.

– Ну да, вроде она испугалась и крови столько было… – Мама не сразу поняла, с чем связан такой вопрос.

– Она дышит?!

– Да дышит, дышит она, – повторяла мама. Врач махнула рукой и ушла, а после меня все же отправили на рентген, для исключения пневмоторакса. Меня повезли на кровати и с четырьмя капельницами, ибо отключать их было нельзя, а идти с ними физически было слишком тяжело. Все обошлось, с легкими был порядок.

Я была одним из тех пациентов, у которых кочка на кочке.

Потом еще много раз я слышала от своих врачей что-то вроде: «Я ухожу на выходные, прошу, будь аккуратна! Чтобы без сюрпризов!» Я была одним из тех пациентов, у которых кочка на кочке.

Из дневника

Я провела здесь почти весь день. Это коридор, диван и я. Просто я плохо себя чувствовала, и мне нужна была смена обстановки. Благодарю за вашу поддержку, добрые слова и, в особенности, комплименты. Мой Инстаграм – скорее о моем настрое и мыслях, а не о самом лечении. Если кому-то интересно почитать страсти лечения, увидеть пару фотографий неприятных процедур или меня серо-зеленого цвета, не ждите, такого не будет. Все это имеет место быть, и конечно, я не исключение. Такое состояние – норма, по определению не может быть хорошего самочувствия после химии и операций.

Каждый день моя химиотерапия откладывалась, а самочувствие не улучшалось, еду мой организм практически не воспринимал, и я стала заметно худеть – вес стремился к 40 килограммам. К тому времени о моей болезни знали еще очень немногие, рассказывать о ней окружающим я категорически не соглашалась. Почти перестала общаться со многими знакомыми, а бабушке врала, что уехала на работу в Москву. Я спала почти все время, потому что ни на что другое просто не хватало сил. Одновременно участились панические атаки, иногда, заснув, я резко просыпалась оттого, что вдруг переставала дышать.

Однажды я сильно простыла из-за своей неосторожности ровно в день начала химиотерапии, и курс перенесли почти на десять дней, а это очень тяжело принять.

– Лена, подумаешь, это всего несколько дней! – говорила мне подруга.

– Минимум неделя, ты не понимаешь…

Ежедневные откладывания химиотерапии[12] – это не просто «еще один день», это плюс один день пребывания в больнице, еще один день вне дома и один день ожидания, а потом уже неделя набежала; каждый такой день суммируется…

я была абсолютно зависима от мамы: не могла ни встать с кровати, ни искупаться, ни приготовить себе поесть, ни преодолеть большое расстояние самостоятельно.

Невозможно высчитать точный срок лечения. Я планировала освободиться к Новому году, а в итоге еле-еле успела ко дню рождения, в марте. Вот и представьте себе, сколько было случаев, когда лечение «на каких-то несколько дней» откладывалось?

Я старалась держаться, но в какой-то момент сломалась. Я стала плакать, заводя любой разговор о лечении, мало того, что лишилась волос, так еще и моя излишняя худоба не лучшим образом отразилась на внешности.

– Я не могу смотреть на себя в зеркало! – жаловалась я своему лечащему врачу.

– Завесь зеркала! – она пыталась отшутиться, когда никакие другие разговоры не помогали.

К тому же я была абсолютно зависима от мамы: не могла ни встать с кровати, ни искупаться, ни приготовить себе поесть, ни преодолеть большое расстояние самостоятельно. Это психологически тяжело – в 25 лет не принадлежать самому себе, а каждое утро просыпаться и надеяться, что твое состояние изменится и врачи примут решение провести еще один курс химиотерапии. Но этого все не происходило, я понимала, что двигаюсь куда-то не туда. У меня началась депрессия.

– Лена, ты должна собраться, очень мало специалистов, которые действительно в силах тебе помочь. Я позову к тебе психолога, но ты должна разобраться сама в себе. Вытащи себя, я могу тебя вылечить, но не могу заставить тебя поверить в свои силы.

Я это все понимала – и не могла собраться, просто плакала, не в силах принять ситуацию и свою новую жизнь. Кем я была в тот момент? Как раз той самой онкологической больной, близящейся к дистрофии девочкой, которая и дня не протянет без посторонней помощи. Я чувствовала себя ненужной и неинтересной.

На мое счастье, психолог заболела. За несколько дней ее ожидания я стала думать, что расскажу ей о своих волнениях и беспокойстве, расписывала все сама себе, и за это время поняла одну простую вещь – я себя жалела. Мне было жаль, что я не могу кушать, гулять, плохо себя чувствую и выгляжу. Когда я поняла, что все дело в жалости, мне стало в миллион раз легче. Я дала сама себе день на то, чтобы выплакаться над своим положением. И психолога, когда она наконец пришла, встретила уже в неплохом настроении.

– Вы скоро выписываетесь? Ваш врач так настойчиво просила меня прийти к вам!

– Нет, она просто очень за меня волнуется. – Психолог явно ожидала увидеть меня как минимум плачущей. Я рассказала ей все то, что репетировала сама с собой последнюю неделю.

– Я понимаю, что со мной все нормально, я лечусь, мне сделали операцию, и она прошла хорошо! Все в порядке!

– Нет, не в порядке! Ты серьезно болеешь и имеешь право переживать. – Если честно, я до сих пор не понимаю, зачем такое говорить больному? По-моему, это как раз из примера про стакан: я говорила, что он наполовину полон, а она, наоборот, – что наполовину пуст.

– Лен, тебе не кажется, что ты себя жалеешь?

– Да, я знаю, – я улыбнулась. – Понимаете? Она сказала мне то, к чему я сама пришла до ее прихода!

Лучше вас самих в вашей голове никто не разберется.