#ракдурак. Мой внезапный старт новой жизни

– Живи, я тебя как твой врач ни в чем не ограничиваю!

В моей семье никто и никогда не болел раком, ни у кого из близких знакомых тоже такого диагноза не припомню.

Через пару недель были готовы результаты обследования, которые показали, какая именно «дамочка» меня посетила. Мы пошли их забирать вместе с моим другом, а по пути встретили врача, который делал анализ. Он сказал:

– У меня пациент в ремиссии 15 лет с таким же диагнозом, – и я подумала, что это знак, и забрала свои стекла. (Анализ отдается на медицинских стеклах, которые потом повторно можно использовать несколько раз для уточнения диагноза.)

В моей семье никто и никогда не болел раком, ни у кого из близких знакомых тоже такого диагноза не припомню. Сказать, что мы испугались (особенно, конечно, полной неизвестности), – ничего не сказать. Нас спасло то, что мы правильно оценили ситуацию и поняли, что главное – принимать обдуманные решения. Первый вопрос был связан с местом лечения. Варианты, которые первыми приходят в голову, – это Германия и США, там, говорят, лучшие специалисты; но лимфому успешно лечатполучать основное лечение я уехала в Москву. и в нашей стране.

Итак,  Впервые попав в отделение химиотерапии гемобластозов, я отправилась в кабинет к своему лечащему врачу.

– Ты замужем, дети есть? – Она листала мою историю болезни.

– Нет.

– Не бойся, у нас все девочки рожают! Все будет хорошо. Лечиться долго, полгода, ты знаешь?

– Вы сказали то, о чем я боялась спросить! – Я правда боялась, что после лечения не смогу иметь детей.

– Подстригись. Волосы выпадут. – У меня предательски навернулись слезы на глазах, а она улыбнулась: – Это нормально, почти все плачут. Отрастут.

В ступор меня ввела пункция костного мозга, я и не знала, что моя болезнь чревата еще и его поражением.

Теперь все обследования начались заново, и это бы ничего, но болезнь стала как-то резко прогрессировать и мое самочувствие ухудшилось. Каждый, у кого брали биопсию, знает, что болезнь отвечает неприятными симптомами, когда ее тревожат. Я начала очень сильно кашлять, стала тяжело спать и иногда дышала и слышала, как страшно хрипит легкое. Я не могла долго ходить, а лестницы вообще стали особым испытанием, почти задыхалась, поднимаясь по ним, да еще и температура поднималась раза три в день, постоянно приходилось носить с собой парацетамол. Мама тогда стоически делала вид, что не замечает, как я иногда задыхаюсь, а я-то думала, что хорошо это скрываю. Кроме того, усилились боли в животе и все чаще они отдавали в поясницу.

В ступор меня ввела пункция костного мозга, я и не знала, что моя болезнь чревата еще и его поражением. Процедуру положено проводить под наркозом, поскольку врачи считают ее слишком болезненной. Сначала я хотела отказаться от наркоза, но потом здравый смысл победил. К счастью, мой костный мозг не был поражен, в противном случае потребовалось бы его пересадка. Я по-прежнему не читала заключения исследований, поэтому, когда находили очередные болезни, сильно расстраивалась. Я-то думала, что у меня всего-навсего пара воспаленных лимфоузлов, а, оказывается, результаты показывают более неприятную картину.

Кардиолог во время исследования, не сдержавшись, почти закричала:

– Боже, где твое сердце?

– Что?! – Я чуть не подскочила на кушетке.

– Тихо-тихо, у тебя что, лимфома? Это лимфоузлы бликуют… У тебя сердце сжато ими со всех сторон. – Это была одна из тех врачей, которая настолько искренне волновалась за меня. – Да, тебе нужно скорее начинать лечение, после первого же курса химиотерапии станет легче.

Следующим был кабинет УЗИ. Когда в твоем теле «сто пятьсот» воспалений, невольно начинаешь понимать, когда врач что-нибудь обнаруживает: если он во время исследования останавливается и что-то печатает, скорее всего, это размер той самой находки. Врач, обследовавший меня, останавливался много раз. Когда я наконец-таки вышла из кабинета и ждала результата, он попросил зайти снова:

– Мне нужно проверить твои ноги[7].

В такие моменты сердце уходит в пятки: ноги до этого мне еще не проверяли. Слава богу, в них болезни не было. Но пока я ждала свою очередь на УЗИ, из соседнего кабинета вышла молодая девушка – опустилась прямо на пол и заплакала. Я хотела подойти, но, вспомнив себя, подумала, что сама бы вряд ли в такой момент готова была принять помощь от постороннего человека.

Онкологический центр – это та же больница, только люди здесь чаще плачут, чаще улыбаются; это место, где либо испытываешь сильнейший страх и горе, либо познаешь величайшее счастье излечения. Я видела сотни людей и с абсолютно пустым взглядом, и с самыми счастливыми улыбками. Хотя радуются тут чаще всего тихо. Как-то неуютно громко сообщать о своих «успехах», когда рядом находятся люди, которым радоваться, возможно, нечему.

Я искренне радуюсь за каждого, кто получает хорошие анализы!

Еще была проведена ПЭТ[8]. Ничто в мире не отрезвляло меня так, как эта процедура. Она была нужна, чтобы определить степень распространения болезни. Обычно лимфоузлы воспаляются только в области средостения (сердца и легких), в моем же случае был еще довольно большой конгломерат в брюшной полости. В общем, первый снимок и заключение ПЭТ я не смогла заставить себя посмотреть. Недавно этот рентген все-таки попался мне на глаза – зрелище, конечно, ужасающее. Половина моего тела была поражена, как там все это помещалось и при этом оставалось незамеченным, врачи понять не могли, а я и подавно.

Передо мной одна женщина получила свое заключение после проведенной процедуры и твердила врачам:

– Вы представляете? Ничего нет! Ничего нет!

Я искренне радуюсь за каждого, кто получает хорошие анализы! Но как это режет ухо, когда знаешь, что твой анализ покажет совсем другое.

О том, что мне поставили третью стадию опухолевого процесса, мама узнала из социальной сети и проплакала всю ночь.

Врач, которая расшифровала мои снимки, возилась с ними почти до закрытия больницы. Дойдя где-то до середины, она вышла ко мне со словами:

– Это невозможно! Погуляй еще пару часов, там очень много описывать!

– У меня лимфома? Вы не нашли ничего нового? – Я очень боялась, что окажется поражено что-нибудь еще. Какие только мысли ни крутились в голове в тот момент!

– Это лимфома, у тебя вовлечено левое легкое, оно немного светится, но все должно пройти вместе с болезнью… Там очень много. Знаешь, что лечение может длиться до двух лет? Тебе бы войти в ремиссию.

– Я вылечусь. – На тот момент у меня был очень боевой настрой.

Забрав заключение, я сразу отдала его лечащему врачу – не читала сама и не показывала маме. Я вообще не отдавала никакие заключения родителям, так что они не знали ни размеров опухолей, ни их количества. О том, что мне поставили третью стадию опухолевого процесса, мама узнала из социальной сети и проплакала всю ночь.

– Что-то изменилось от того, что ты узнала? Я стала себя хуже или лучше чувствовать? Мама, пойми, это просто цифра[9]! – я пыталась рационально объяснить неважность этой информации, но мама есть мама!

Хотя, если честно, когда я получила результаты первого ПЭТ, то сама плакала в коридоре больницы. Мне позвонил тогда мой друг:

– Что там у тебя? Чего ревешь-то? Помирать, что ли, собралась? – Он вообще не особо любит, когда я плачу или расклеиваюсь.

– Мне сказали, что лечение может занять два года… Там так много всего, ты знал?

– Тебе назвали реальный срок! Тебе же не сказали, что ты неизлечима! Если ты будешь плакать, я не буду с тобой разговаривать! Мне не доставляет удовольствия общаться с нытиками. И нам еще на море ехать, лето впереди.

Действительно, у нас был уговор поехать на море еще до того, как я заболела. В общем, оказалось, что мой друг еще и неплохой мотиватор.

Из дневника

Онкологический центр представляет собой совершенно жуткое здание клиники-башни[10], когда я первый раз увидела его, у меня аж мурашки побежали по коже. До сих пор все, кто приходит в гости, говорят, что с виду это очень неприятное здание.

Я ехала сюда с одной целью – выздороветь. И довольно бодро провела тут первый день, на следующий день мне предстояло пройти ПЭТ. Потом медсестра предупредила, чтобы я не обнимала и не целовала близких в течение дня, на мое «почему?» она ответила: «Радиация», – я так и не поняла, шутит она или нет.

Здесь могут просто заговорить с тобой в лифте или коридоре, сказать что-то вроде – потерпи, все будет хорошо. Иногда именно этих слов не хватает.

Я вообще ничего не знала о раке и химиотерапии, кроме того, что сильно тошнит и выпадают волосы, а про рецидив и ремиссию – только из американского кино.

Перед первой химиотерапией я пришла к своему лечащему врачу и попросила ее со мной поговорить. Она подвинула в мою сторону стоящий рядом с ней свободный стул:

– Говори.

– Мне страшно. У меня был такой боевой настрой, я приехала выздоравливать. А сейчас так много тех, кто говорит, что я неправильно настроена, неправильно воспринимаю болезнь. ПЭТ показал так много воспалений…

Я вообще ничего не знала о раке и химиотерапии, кроме того, что сильно тошнит и выпадают волосы, а про рецидив и ремиссию – только из американского кино.

– Ты боишься, потому что ты не знаешь, что тебя ждет. У тебя есть шанс, и ты обязана им воспользоваться. Слушай только меня, если ты будешь делать то, что я говорю, – я тебе помогу.

Я желаю каждому, кто заболел или давно болеет, услышать от своего лечащего врача эти слова: «Я тебе помогу!» Тогда это было важнее всего на свете – рядом со мной был человек, который сказал, что может мне помочь.

Сколько бы ни было людей вокруг, с болезнью всегда остаешься один на один, а значит, чувство одиночества становится постоянным спутником. Ты один заходишь на обследования, получаешь результаты анализов, тебе капают твою порцию химиопрепаратов, в конце концов, это в твоем организме растет эта «штука». Даже когда тебя держит за руку самый близкий человек, как бы сильно он ее ни сжимал, к сожалению, помочь он ничем не может и сражаться с врагом, который живет внутри твоего собственного организма, нужно самому. В общем, лучшее, что я могла услышать на тот момент – это что бороться со своим недугом я буду не одна.

Я желаю каждому, кто заболел или давно болеет, услышать от своего лечащего врача эти слова: «Я тебе помогу!»

Так вот. Когда ждешь результат анализов вроде ПЭТа, понимаешь, что люди совершенно зря обижаются друг на друга, ссорятся, плетут какие-то интриги и т. п. Так и хочется сказать: «Живите и отдыхайте!» Без ПЭТа, без врачей, без этой опухоли, которая с каждым днем занимает все более серьезные позиции в организме. Зачем мы сами придумываем себе ограничения и запреты? Какие могут быть вообще комплексы? У тебя большой нос? Соберись! Ты им дышишь!

Я ни в коем случае никому не желаю познать, что такое страшная болезнь. Просто я была зависима от своего здоровья, ограничена физически, и ничего не могла поделать с этим при всем своем желании. Относительно здоровым же людям ничто не мешает быть свободными и счастливыми и не заморачиваться по поводу всякой ерунды. Возможно, многим стало скучно со мной, зато мне, после того, через что пришлось пройти, – спокойно.

Очень многое решает вера человека в себя, отношение к себе. Если вы не верите, что вылечитесь, вам никакой врач не поможет. Зато если ваша вера не уступает бронепоезду, держу пари, вопреки всему, вы будете здоровы. Когда я заболела, у меня было два пути: болеть со всей силы, быть несчастной и смертельно больной, а еще лысой, весящей 39 кг дамой без будущего и личной жизни – или выздоравливать и быть слегка стройной барышней 25 лет, с экстремальной прической и миллионом возможностей впереди.

Когда ждешь результат анализов вроде ПЭТа, понимаешь, что люди совершенно зря обижаются друг на друга, ссорятся, плетут какие-то интриги и т. п…

Неважно, здоровы вы или болеете, директор собственной фирмы или наемный рабочий, неважно, сколько вам лет и растут ли «ноги от ушей», – важно то, как вы себя ощущаете. Я видела людей со средним достатком, которые влюблены в свою работу и семью, и топ-менеджеров, которых окружающие считают полными неудачниками. А сколько раз вы видели пары, когда «они совершенно не подходят друг другу» или «что он в ней нашел»? Дело не в красоте, любая девушка становится в сотню раз красивее, если она уверена в себе. А ведь за это не нужно платить, как за дорогие шмотки и косметику. Улавливаете, о чем я?

Перед первым курсом химиотерапии ко мне зашла мой лечащий врач:

– Я видела твой ПЭТ, болезней много. Ну что, с Богом, девочка! – хлопнула папкой по моей кровати и вышла.

8 июля 2015 года я начала свой первый курс химиотерапии.

Я ждала напутствия вроде: «Давай, вперед, будем лечиться!», ну или там: «Вылечимся!» – другими словами, чего-то для поднятия боевого духа. Но сейчас понимаю, почему тогда прозвучала именно эта фраза. Тут, конечно, все настроены на победу, но все по-разному реагируют на химиопрепараты, ведь вещество, которое поступает в кровь, имеет массу всевозможных побочных эффектов. Поэтому только «с Богом».

Итак, 8 июля 2015 года я начала свой первый курс химиотерапии.

P.S.

Поверьте в себя и полюбите себя. Просто представьте себе, каким бы вы хотели быть, какими качествами, умениями обладать и как и где работать – и представьте, что все это у вас уже есть. Прочувствуйте, какие ощущения вы испытываете, имея все то, чего хотите, запомните это и старайтесь каждый день чувствовать себя уже таковым. Вы и не заметите, как быстро жизнь заиграет новыми красками.

Что такое операция

Моя химиотерапия состояла из капельниц и таблеток гормонов. Меня не тошнило, голова не болела, и вообще самочувствие было вполне нормальным. Я ходила с гордо поднятым носом и всем говорила, что химию вообще не замечаю! Тошнота и плохое самочувствие, конечно, сопровождают лечение, но уже не так часто, как прежде. По окончании первого курса химиотерапии врачи отпустили меня домой в Ростов, причем без каких бы то ни было ограничений. Я не верила, что вот так просто можно уехать домой, только вчера закончив терапию, – но раз разрешили, я, конечно, улетела домой на следующий же день. Следует отметить, что врачи практически спасли меня, отправив домой на самолете. Если бы я уехала на поезде, осложнение началось бы где-то на подъезде к Ростовской области и неизвестно, чем бы все это еще кончилось… Но обо всем по порядку.

В тот день я чувствовала слабость, давление было чуть понижено. На самом деле это обычное состояние для «синдрома отмены гормонов»: так бывает, когда сначала «сидишь» на гормонах, а потом заканчиваешь их принимать, и организму сложно сразу перестроиться на другой режим работы. В общем, все было вроде в пределах нормы. Я надела защитную маску, взяла сумку в руки и довольно бодро направилась к выходу из больницы. Плохо мне стало, как только я вышла за ворота больницы: начало темнеть в глазах и я поняла, что сейчас впервые в жизни упаду в обморок. Как будто сама судьба меня просила остаться в больнице и никуда не ехать.

– Мне плохо, кажется, сейчас я упаду в обморок, – я сидела на асфальте возле больницы и звонила лечащему врачу.

– Ты пила гормоны? Вернись в больницу, полежи немного.

Я посидела еще немного и вернулась в больницу, в свою палату, выпила сладкого чая и проспала около часа. Мне стало лучше, и я уже более спокойно выдвинулась в аэропорт и все-таки улетела в этот день домой. Рейс был вечерний, до дома мы добрались около полуночи, я по-прежнему чувствовала слабость и сразу же легла спать. Ночью у меня начал побаливать живот, но я не обратила на это внимания.

Если бы я уехала на поезде, осложнение началось бы где-то на подъезде к Ростовской области и неизвестно, чем бы все это кончилось…

Утром живот стал тянуть сильнее, а после того как я поела, боль начала усиливаться в геометрической прогрессии.

Эту боль сложно описать, такое ощущение, что еще секунда – и просто сойдешь с ума. Я не знала, что делать, единственным способом не чувствовать ее – было лежать, в какой-то момент я уснула, потому что стоило подняться, она становилась нестерпимой и простреливала в ноги.

По совету лечащего врача мы вызвали «Скорую помощь». Приехала бригада, мне сделали обезболивающий укол и уже собрались уезжать, когда я поняла, что боль стала просто нестерпимой. Решено было ехать в больницу, но тут появилась новая проблема: принимая вертикальное положение, я довольно быстро стремилась к горизонтальному, проще говоря – падала в обморок. Папе пришлось на руках нести меня до машины «Скорой помощи».

Я снова попала в больницу. Снова всюду врачи, медсестры, пациенты, родственники, каталки, запахи лекарств – в общем, «все, как я люблю».

– Она у вас слишком мнительная, не думаю, что там что-то серьезное! – шепнула врач маме, а я в это время лежала и считала каждую кочку, так было больно от малейшего движения.

Я снова попала в больницу. Снова всюду врачи, медсестры, пациенты, родственники, каталки, запахи лекарств – в общем, «все, как я люблю». Меня сразу направили в отделение гинекологии, для чего выдали сидячую каталку (стул с колесиками), потому что ходить у меня получалось не очень хорошо. Врач-гинеколог никаких проблем у меня не выявила, но проявила участие и отправила на дополнительные обследования. Мне было очень плохо, я даже не могла пить воду, но очень хотела домой и поэтому убеждала себя, что мы тут все перенервничали и мне бы просто полежать, а боль я могу и потерпеть. В кабинете сдачи крови я все-таки упала в обморок, видимо, маленького укола в палец оказалось слишком для моего организма, и без того испытывавшего болевой шок. Врач отчего-то была категорически против потерь сознания у себя в кабинете и вручила меня маме на пороге.

– Нечего тут у меня в обмороки падать.

Возможно, она приняла меня за одну из изнеженных дам, которым становится плохо от вида крови, не знаю, но все же мне пришлось немного полежать на холодном кафеле, зато через некоторое время меня таки положили на лежачую каталку, она была значительно комфортнее.

Последующие анализы показали, что у меня в брюшной полости свободный газ, проще говоря, какой-то полый орган (легкое, желудок, кишечник и т. д.) предательски пропускает воздух. По идее, в таком случае требовалась операция – лапароскопия, врачам предстояло, сделав несколько небольших дырочек в животе, найти ту самую лишнюю дырочку в органе и зашить ее. Я тут же стала звонить своему другу:

– Мне говорят, что у меня в животе свободный газ и нужна операция, что мне делать? – тараторила я ему в трубку.

– Опиши свое состояние. – Я описала свои злоключения, он сказал, что будет ждать меня в другой больнице.

Мы написали отказ от операции (врачи пожали плечами, мол, лечат не стены, а руки) и поехали в другую больницу. Там нас встретил мой друг, и началась борьба умов, ну или, точнее, умов и моей упертости. Один из врачей сразу сказал, что у меня перитонит, нечего и думать – нужно оперировать. Я в какой-то мере ввела врачей в замешательство, называя терпимой боль, от которой, по сути, падала в обморок, и сообщая, что мне лучше, хотя просто уже не соображала, что на самом деле это совсем не нормальная боль. Мне сделали повторный рентген, во время которого мой друг держал меня, опасаясь, что я снова упаду в обморок. Снимок, как и УЗИ, не показывал свободный газ.

– Я не понимаю, ты уверена, что знаешь, что такое больно? О людях с перитонитом говорят «места себе не находит», там боли безумные. Двенадцать часов уже прошло, ты должна была сойти с ума. – Он тоже отказывался верить, что со мной что-то серьезное. Сейчас, когда мне есть с чем сравнивать, могу сказать, что та боль была самой сильной за всю мою жизнь.

Было решено для начала поставить мне пару капельниц. Наверное, в глубине души я понимала неизбежность операции, но как же хотелось верить в чудо! Его не случилось. Около одиннадцати часов вечера врачи приняли решение об операции.

– Будет хуже, если мы что-то упустим! Все будет хорошо. – Мой друг был одним из оперировавших меня хирургов. Перед тем как меня отправили под наркоз, он спросил:

– Ты боишься?

– Нет. – Если я не верю в них, а они в меня, то на кой черт мы вообще тут собрались?

– Тогда скоро увидимся.

Трудно было приноровиться к регуляторам дыхания: воздух в него подается с определенными интервалами и в этот ритм надо попасть, чего у меня категорически не получалось.

В течение трех часов хирурги боролись за мою жизнь – почти сутки я проходила с разливным гнойным перитонитом. Возник он из-за того, что опухоль возле кишечника «прикипела» к кишке и стала быстро распадаться на фоне химиотерапии. Вместе с ней в кишке образовалась дырочка, и врачам пришлось, помимо устранения перитонита, отрезать 50 см тонкого кишечника. Такое случается очень редко, примерно у трех человек из сотни. Например, у меня.

Проснулась я в реанимации, не зная, что именно случилось, и только по дренажам и перемотанному животу поняла, что операция все же была чуть серьезней, чем хотелось бы. И за пирожками я в ларек не сбегаю, как обещал мне друг перед операцией.

В голове была одна мысль: «Я проснулась!» Поэтому на все вопросы реаниматологов по поводу моего самочувствия я показывала два больших пальца вверх. А какие дальнейшие впечатления? Трудно было приноровиться к регуляторам дыхания: воздух в него подается с определенными интервалами и в этот ритм надо попасть, чего у меня категорически не получалось. Руки привязаны, потому что ты еще в дурмане от наркоза и можешь навредить сам себе. Поэтому, когда я неожиданно начала задыхаться (и не сложившиеся отношения с прибором для дыхания были тут ни при чем), пришлось стучать в стенку пакетом со льдом. Только после рентген-снимка у меня определили пневмоторакс[11] – при установке катетера под ключицу в мое легкое попал воздух.

– Лена, мы поняли, почему ты задыхаешься. У тебя закрылось легкое, нам нужно установить еще один дренаж. Потерпи немного.

Я плохо помню, как именно пробивали легкое. К новому дренажу приставили банку Боброва (не помню точно, как она работает, кончик дренажа опущен в жидкость в банке, и при дыхании воздух из легкого выходит по трубке). С этим устройством я провела последующие одиннадцать дней, а на память от него остался заметный шрамик под ключицей. Про пять трубок в животе и говорить нечего, о том, сколько дискомфорта могут доставлять эти штуки, даже вспоминать не хочется. Просто скажу, что с ними очень больно и ходить, и лежать, и сидеть. Еще две трубки стояли в носу, их я ненавидела и боялась больше всего, но послушно терпела и отказывалась вытаскивать, даже когда уже было можно. Из реанимации одной больницы меня перевезли в другую, где моим лечащим врачом вновь стал мой друг.

Поездку на машине реанимации я тоже плохо помню, только то, что сирена «орала» и я хотела скорее доехать до больницы. Всегда пропускайте кареты «Скорой помощи» и реанимации, это самый простой способ помочь спасти чью-то жизнь.