Загадки истории. Маршалы и сподвижники Наполеона

Конечно же рождение сына стало для мадам Бернадот не только большой материнской радостью, но и своеобразным реваншем. И Наполеон не мог этого не понять. Но вряд ли в его сердце пробудились отголоски прежнего чувства. «Возникли у корсиканца сожаления о разрыве с бывшей невестой или нет – трудно сказать, – пишет Ги Бретон. – В ответе на письмо он ограничился советом дать ребенку имя Оскар, что Дезире и исполнила». Но сама-то она все больше ощущала, что не может забыть неверного возлюбленного. Тем более что в силу родственных связей ей приходилось достаточно часто встречаться с ним и каждая из этих встреч возвращала ее в прошлое. Так, В. Скачко пишет: «В карете Дезире сидела напротив Бонапарта, колени их соприкасались, и она, как напишут потом биографы, „почувствовала, как в ее сердце неожиданно для нее самой возрождается прежняя любовь“». А вот какую картину рисует Ги Бретон: «За обедом молодая хозяйка дома не отрывала глаз от Бонапарта, вспоминая робкого офицера, который ухаживал за ней в Марселе, и, не узнавая его в этом новом властном человеке, имя которого стало известно всему миру и привело в трепет Директорию».

Теперь Дезире резко меняет тактику своего поведения по отношению к Наполеону: желание отомстить за измену сменяется у нее желанием помочь ему. Характеризуя мотивацию ее дальнейших действий, Ги Бретон убедительно описал, как и почему она превратилась из потенциального врага Наполеона в его союзницу. В частности, он пишет следующее: «…Дезире решила всеми средствами, вплоть до шпионства за собственным мужем, помогать человеку, которого она снова полюбила. Неожиданная и эффективная преданность бывшей невесты вряд ли была романтически бескорыстной. Некоторые историки считают (и это весьма правдоподобно), что Дезире замышляла снова привлечь к себе Бонапарта и вынудить его развестись с Жозефиной. Среди других авторов эту гипотезу защищает Леон Пиньо, который писал: „Надо задать себе вопрос, не руководилась ли мадам Бернадот в своем поведении чувством ревности и мести к Жозефине? Бонапарт вернулся в Париж, получив сведения о неверности жены, с твердым решением добиться развода. Может быть, мадам Бернадот, охваченная нежными воспоминаниями, тоже думала о разводе, чтобы возродить прошлое и соединить свою жизнь с победителем Египта, господином завтрашнего дня? В то время мораль была расшатана, и подобный проект не казался неосуществимым“. Как бы то ни было, вернувшись из Мортефонтэна, Дезире приступила к делу, и без ее тайных усилий, внушенных страстью, Бонапарт, пожалуй, не осуществил бы свой государственный переворот».

В описании французского писателя процесс передачи Дезире необходимых сведений Наполеону выглядел следующим образом: «Каждое утро молодая женщина встречалась со своей сестрой Жюли и подробно пересказывала ей разговоры, которые велись в ее доме между Бернадотом и другими якобинцами – врагами Бонапарта; называла имена генералов, которые ратовали за сохранение Директории. Вечерами она с наивным видом расспрашивала своего мужа, каким образом он собирается воспрепятствовать „этому разбойнику Бонапарту“ захватить власть. На следующее утро откровения Бернадота передавались на улицу Виктуар, и Бонапарт обдумывал, как отразить маневр противника».

Немногие историки писали об этом странном сотрудничестве, хотя о нем упоминают многие современники. Например, Баррас пишет в своих мемуарах: «Таким образом, Бонапарт – через Жозефа, а Жозеф – через жену Бернадота вели свою политику чуть ли не в постели Бернадота…»

Недвусмысленно высказался по этому поводу и сам Наполеон. Накануне переворота 18 брюмера он так успокаивал министра юстиции Жана Жака Режи де Камбасереса по поводу поведения Бернадота, которого называли «человек-препятствие»: «Я нашел способ связать его по рукам и ногам, хоть он об этом и не подозревает. Он делает вид, что по-прежнему желает нашего провала, но в глубине души – о причинах этого я Вам когда-нибудь расскажу – он теперь больше расположен к нам…» Способ, о котором упоминает Наполеон, – это, по всей вероятности, и есть помощь верной Дезире. И может быть, именно в оплату за эти «шпионские» услуги, а не из чувства вины перед оставленной девушкой, как это считает С. Нечаев, Бонапарт, «сделал Бернадота маршалом, купил ему имение за 400 000 франков и наградил их обоих титулами князя и княгини де Понтекорво с рентой в 300 000 франков».

А вот насчет того, что Бернадот ничего не подозревал, Наполеон ошибался. Жан Батист догадывался об уловках мадам Бернадот и скорее всего смирился с неизбежным. Глава Директории Поль Баррас вспоминал: «Заметив несколько раз неприятные последствия своей откровенности с женой, он тщательно ограждал себя, по мере возможности, от ее экспансивности. Однажды, когда он обсуждал политические дела со своим личным секретарем и мадам Бернадот вошла в его кабинет, он замолчал и сделал знак своему секретарю прервать беседу в присутствии „болтушки“, которую он называл иногда смеясь „шпионочкой“». И нужно отдать должное беарнцу, что, возможно зная и догадываясь о чувствах Дезире к Бонапарту, он всего лишь смиренно наблюдал за выходками жены, никак публично их не комментируя и не осуждая. Император ликовал! Но Бернадот также оказался в выигрыше. Позже уже он станет победителем Наполеона. Как пишет С. Нечаев, «Бернадот отплатил за все это Наполеону „по полной программе“: он вступил против императора в заговор, под конец даже открыто воевал против него, удивительным образом став наследником шведского престола».

А бывшая возлюбленная Наполеона помогала ему и всему большому семейству Бонапартов даже после того, как он отрекся от престола. Начиная с капитуляции Парижа в 1814 году и до реставрации Бурбонов ее дом, тогда уже наследной принцессы Дезидерии[15], являлся приютом для всех его родственников, боявшихся повторить его участь. А по словам В. Скачко, «перед отправкой Наполеона в изгнание она была единственной женщиной, которая не бросила его и утешала в горечи поражения и крушения…».

Удивительно, но у Дезире всегда была надежда на то, что бывший возлюбленный когда-нибудь к ней вернется. Она не угасла ни тогда, когда после развода с Жозефиной Наполеон женился на австрийской принцессе Марии-Луизе, ни после смерти Жозефины в 1814 году. Она терпеливо продолжала любить и ждать его. Эта страсть «отпустила» ее только с его кончиной. И тогда в жизнь уже немолодой женщины постучалась новая любовь. В. Скачко пишет: «В 1821 году на далеком острове Святой Елены умер Наполеон Бонапарт, и тогда, может быть, от безнадеги 44-летняя Дезире опять влюбилась. И вот эта ее последняя любовь актуальна и для Украины. Ее „объектом“ стал Арман Эммануэль София-Септимани де Виньеро дю Плесси, граф де Шинон, 5-й герцог де Ришелье, украинцам более знакомый как Эммануил Осипович де Ришелье. Да-да, тот, кто по праву считается одним из отцов-основателей Одессы и чей памятник украшает ее набережную. В то время дюк де Ришелье уже вернулся с русской службы во Францию и был премьер-министром при короле Людовике XVIII Бурбоне. Дюк, говорят, ответил Дезире взаимностью, но умер уже в 1822 году. И только тогда Дезире решила вернуться в Швецию. К мужу и сыну…

Но и там Наполеон не оставлял ее. В 1823 году в Стокгольм она приехала вместе с невестой для сына – Жозефиной Лейхтенбергской, дочерью Эжена де Богарне, пасынка Наполеона и сына императрицы Жозефины».

Когда Бернадот стал наследным принцем Швеции (1810 г.), Дезире с большим трудом согласилась ехать с мужем в Стокгольм. Но прожив там с 1810-го по 1811 год, инкогнито вернулась в Париж, где имела очень популярный салон. В Швецию Дезире переехала только в 1823 году, уже будучи королевой. Однако столь высокое положение не доставляло ей большой радости, и к своим монаршим обязанностям она относилась не слишком прилежно, исполняя самую скромную представительскую роль. Описывая ее жизнь в Стокгольме, В. Скачко отмечает, что «ей были тягостны обычаи и ритуалы, показной этикет и вычурность, снобизм и фальшь королевского двора», она не полюбила своих новых соотечественников и говорила, «что их благородство лишь в том, что они смотрят на нее ледяными взглядами», «она так никогда и не выучила шведского языка и знала из него всего несколько слов». Один из французских дипломатов писал: «Королевство не изменило ее. К сожалению, для авторитета короны. Она всегда была и будет оставаться купчихой, удивленной своим положением и пребыванием на престоле».

Всю свою жизнь Дезире надеялась возвратиться во Францию. Она хотела это сделать в 1844 году после смерти мужа. Однако реальная возможность для этого представилась ей лишь спустя 9 лет, в 1853 году, когда новым французским императором стал племянник Наполеона – Наполеон III. Но она почему-то так и не решилась на отъезд из Швеции.

Дезидерия дожила до глубокой старости. Королева умерла в 83 года, надолго пережив дорогих ее сердцу мужчин. «Часто, не зажигая света, она бродила по коридорам замка, как бы удивленно изучая его размеры и роскошь, – пишет В. Скачко. – Что хотела найти эта женщина в сумерках свалившегося на нее и окружившего ее величия или среди искрящихся отблесков света и теней на улицах пасмурного Стокгольма, уже не узнает никто. Ее внук – король Карл XV – стал настоящим шведом, родившимся на шведской земле. Конечно, он любил свою бабушку, но вряд ли понимал ее. И конечно, не мог понять ее любовь, которая не помешала ей получить корону, но так и не дала женского счастья…»

Поразительно, но уже в XX веке в роду шведских Бернадотов появилась точная копия Дезидерии. Ровно через 200 лет после рождения Дезире Клари, в 1977 году, в семье правящего шведского короля Карла XVI Густава родилась дочь – кронпринцесса Виктория. Именно она, а не мужчина-сын, после внесения поправок в конституцию Швеции, займет шведский трон. Виктория – правнучка Дезире Клари в шести поколениях и очень похожа на нее. И что удивительно, она, в отличие от прабабушки, вышла замуж по любви.

Но это уже совсем другая история. А пока вернемся к переломному событию в жизни четы Бернадотов, которое превратило Дезире Клари в королеву Дезидерию, а Жана Батиста Бернадота – в короля Карла XIV Юхана.

Король по протекции русской разведки

Я отнюдь не повлиял на возвышение Бернадота в Швеции, а ведь я мог тому воспротивиться…

Наполеон о Бернадоте

Вскоре судьба Жана Батиста действительно вычертила очередной причудливый зигзаг, и он неожиданно стал регентом Швеции. Но так ли уж неожиданно? Как показали исследования современных российских историков, столь стремительному возвышению французского маршала во многом поспособствовала… русская разведка, которая к тому же нашла поддержку в лице патриотически настроенных шведских офицеров. В 1806 году войска Бернадота захватили в плен до 1,5 тысячи шведов. Рыцарское отношение к пленникам и их последующее быстрое освобождение Жаном Батистом очаровали шведов и принесли ему большую популярность в Швеции. Это и определило главную роль в решении шведского парламента об избрании Жана Батиста наследником шведского трона. Несмотря на то, что Бонапарт не очень был рад этому выбору, он все же согласился на него. Но прежде приказал маршалу подать в отставку и оставить французскую службу. Хотя существуют и другие версии происходящего.

В 1809 году в Швеции произошел государственный переворот, в результате которого была установлена конституционная монархия, и новый король, бездетный и немощный Карл XIII, в отчаянии просил властителя Франции помочь ему в выборе наследного принца. Бонапарт, не раздумывая, выдвинул на эту роль Бернадота, решая таким образом сразу две проблемы: он одним махом отсылал неугодного человека от себя и одновременно приобретал вассала на шведском престоле.

Но неужели лишь эти две причины послужили поводом для столь неординарного решения Наполеона? По официальной версии, шведскую корону маршалу Бернадоту предложил капитан Карл Мернер, который имел мощную негласную поддержку в лице влиятельных шведских военачальников. Однако основная нить интриги тянулась в Россию, к Александру I, через его флигель-адъютанта, подающего большие надежды 25-летнего полковника Александра Ивановича Чернышева, который являлся личным представителем российского императора во Франции. Официально он занимался курьерской доставкой почты между Александром I и Бонапартом, а по сути, был тайным осведомителем. Чернышев блестяще справлялся с этой ответственной задачей, поставляя с ноября 1810-го по февраль 1812 года русскому командованию конфиденциальные сведения, значение которых трудно переоценить.

В 1810 году Александр I приказал Чернышеву навестить в Стокгольме Бернадота, чтобы выяснить политические предпочтения кронпринца Швеции. Дружеские отношения между Чернышевым и Бернадотом установились еще в бытность последнего маршалом Наполеона, поэтому полковник блестяще справился с поставленной задачей. Это и послужило отправной точкой для последующей тесной дружбы между Россией и Швецией. Бернадот пообещал Чернышеву, что в случае утверждения его как регента Швеция никогда не выступит против России, подчеркивая, что нисколько не разделяет имперской доктрины Наполеона и его грандиозных захватнических планов. Он гарантировал Александру I свою полную лояльность по отношению к России. Искушенный в дипломатии маршал не без оснований полагал, что если шведы обратятся с предложением его кандидатуры к Бонапарту от своего лица напрямую, то наверняка получат отказ.

Чернышев колебался, стоит ли доверять обещаниям Бернадота и способствовать его восхождению на шведский трон или же, наоборот, воспрепятствовать этому? Принимая во внимание то особое положение, которое маршал занимал среди наполеоновского окружения, он склонился к первому варианту. Большую роль в продвижении Бернадота на шведский трон сыграла также любовница Чернышева, сестра Наполеона княгиня Полина Боргезе. План по воцарению в Швеции человека, дружески относящегося к России, был блестяще воплощен в жизнь: Государственный совет Швеции поддержал кандидатуру Бернадота, выдвинув лишь одно условие – принятие лютеранской веры. После выполнения этого условия 5 ноября 1810 года Жан Батист Бернадот был официально усыновлен шведским королем под именем Карла Юхана. О своих политических симпатиях кронпринц заявил уже на первой аудиенции русскому послу Сухтелену 27 ноября 1810 года: «Я верю, что счастье Швеции неотделимо от мира с Россией». Более того, когда разговор коснулся потери Швецией Финляндии, он объявил, что «по своему географическому положению Финляндия должна принадлежать России».

Александр I счел «шведскую операцию по воцарению Бернадота» несомненным успехом русской дипломатии и наградил Чернышева орденом Святой Анны. Таким образом, российский император заполучил в стане врага умного, расчетливого и тщеславного союзника, о чем никак не мог догадываться Наполеон. Самоуверенность французского императора сыграла с ним злую шутку: он был убежден, что родственные узы, свято чтившиеся на Корсике, никогда не позволят Бернадоту предать его. Кроме того, он полагал, что его ставленнику, учитывая происхождение, буйный темперамент и гордый нрав, придется очень нелегко среди надменной шведской аристократии. И это непременно должно заставить новоиспеченного кронпринца искать защиты у французской стороны. Но великий полководец просчитался. После нападения Наполеона на Россию тщеславный Бернадот, мечтавший о французском троне, начал исправно снабжать Александра ценной информацией. Таким образом, выдвижение нелюбимого родственника на роль наследного принца Швеции явилось роковой ошибкой Бонапарта. Будучи уже в изгнании, он с досадой отмечал, что если бы мог предположить, что Швеция не поддержит его в боевых действиях против России, то он вообще не начинал бы эту кампанию. Бонапарт утверждал: «Я отнюдь не повлиял на возвышение Бернадота в Швеции, а ведь я бы мог тому воспротивиться. Россия, помню, поначалу была весьма недовольна, ибо воображала, что это входит в мои планы».

Правомерен вопрос, почему Бернадот не поддержал Наполеона, но и в открытую не стал ему противостоять? Ответ на этот вопрос в какой-то степени содержится в предыдущих разделах этой главы, повествующих о взаимоотношениях этих великих французов. Но на некоторых моментах из их прошлого стоит остановиться поподробнее.

В 1799 году Наполеон отправился в Египет, а Жан Батист остался в Европе. В это время как раз и проявились все таланты Бернадота. Пока лучшие войска французской армии во главе с Бонапартом продолжали находиться у берегов Нила, в это время велась новая война. Против Французской республики сражалась почти половина Европы. Суворов воевал с французскими генералами в Италии, эрцгерцог Карл на Рейне, а в Голландии высадился русско-английский экспедиционный корпус… В это непростое время правящая во Франции Директория назначила Бернадота военным министром. Жан Батист, будучи на этой должности, доказывает, что он истинный патриот и прекрасный администратор. «Принимая военное министерство, – признавался он позже, – я нисколько не обольщал себя относительно размеров данной задачи; но, родившись, так сказать, на войне, воспитанный войною за свободу, я чувствовал, что сам вырастаю среди опасностей и побед. Я имел счастье принять участие в работе, приведшей к некоторым результатам, которые наши враги называли чудесами…» – писал биограф Данн-Паттисон о Бернадоте. Следует отметить, что Жан Батист действительно многое сделал для Франции в то время. Несмотря на многие трудности, Бернадот реорганизовал и снабдил необходимым обмундированием, оружием, боеприпасами и продовольствием французскую армию. Не без помощи Жана Батиста внутри страны наводится порядок, мятежи подавлены. Благодаря ему были найдены средства для уплаты солдатам жалованья, которое они не получали больше семи месяцев. «Пусть смотрят на то, что я мог сделать, что я должен был сделать, и пусть судят о том, что я сделал… – писал он впоследствии. – 91 000 конскриптов полетели, чтобы составить батальоны; почти все они немедленно были одеты, снаряжены и вооружены. Я получил разрешение собрать 40 000 лошадей… Общий ход событий известен. Голландия была спасена, левый берег Рейна обеспечен от какой бы то ни было опасности, русские уничтожены в Гельвеции; победа возвратилась к знаменам Дунайской армии, удержана была линия обороны между Альпами и Апеннинами, невзирая на все несчастья, постигшие наше оружие в этой стране, коалиция распалась».

Вскоре Бернадоту представился шанс взойти на самую высокую ступеньку в своей карьере. Франция, истерзанная бесконечными войнами, революциями, испытывала нехватку в сильной руке – «шпаге-сабле» и, что немаловажно, известной и почитаемой народом! Историк Я. Нересов писал: «Сам Наполеон оставил по этому поводу очень емкое изречение: „Для того чтобы управлять, надо быть военным: ведь лошадью управляют в сапогах со шпорами“. Но не всякий генерал может быть пригоден для… гражданского управления». Ситуация у правящей Францией Директории была сложная, так как она ставила себя под удар. Доверив свои тайны «шпаге-сабле», она, с одной стороны, делала его соучастником, а с другой – становилась его… заложником. До конца было непонятно, как поведет себя человек, узнав, что в его руках находится судьба Франции. И не повернет ли он свои пушки и солдат против Директории? В числе кандидатов оказался и Бернадот. Все таланты гасконца говорили в его пользу: и решителен, и ловок, и великолепный оратор, и умеет увлекать за собой толпу. И Жан Батист убедил Директорию, что он именно тот, кто им нужен. Как говорили многие историки впоследствии, «он сам метил в бонапарты». Но все пошло не так. Бернадоту была присуща странная черта характера – выжидать до последнего, и казалось, что все идет как надо, как вдруг бравый гасконец исчез. И дальнейшие события уже развивались не в пользу Бернадота. Прибыл из Египта главный соперник Жана Батиста – Наполеон. Отлично понимая, какой предоставляется ему шанс, он начинает действовать. И уже 9—10 ноября 1799 года (по революционному календарю 18–19 брюмера 8 года революции) после возвращения во Францию корсиканец захватил власть.

Бернадоту пришлось отойти на второй план. Свой шанс он упустил – двум Бонапартам не бывать. Этот и другие случаи явились предпосылкой к бесконечной войне гасконца против корсиканца.

Наполеона не отпускали мысли отослать чересчур амбициозного беарнца куда-нибудь подальше. Но каждый раз Бернадот каким-то образом выкручивался.

Антипатия между Наполеоном и Бернадотом лишь усиливалась. По мнению одного из биографов Жана Батиста, тот после провозглашения Консульства вел «бесконечную тайную войну против Наполеона». «Иные эпизоды этой „войны“ хорошо известны, – пишет А. Егоров. – Так, например, у адъютанта Бернадота был найден объемистый сверток с антиправительственными прокламациями, а один из участников заговора на жизнь первого консула, скульптор Черраки, получил от Жана Батиста 12 тысяч франков. Однако Бернадоту не составляет большого труда оправдаться. Если его адъютант и проявлял враждебность к Бонапарту и консульскому правительству, то он действовал так по собственной инициативе, и Бернадот тут ни при чем. Что же до денег, выданных Черраки, так ведь то была плата скульптору за изготовленный им бюст генерала…»

Поверил ли Наполеон в эти объяснения, сказать сложно… Но что примечательно, Бернадот получил звание маршала, а еще к тому же первым приобрел княжеский титул. Историк Я. Нересов отмечает, что «новоиспеченному князю Понте-корво и маршалу Франции Наполеон приказал выдать столько денег, сколько тот пожелает, чтобы не кричал на всех перекрестках, что вынужден попрошайничать во времена империи Наполеона. Золотой дождь, пролившийся на нашего беарнского „попрошайку“, вызвал немало кривых ухмылок других маршалов Франции, чьи заслуги перед отечеством и лично Наполеоном, несомненно, были выше, чем хвастливого гасконского петуха».

В 1805 году начинается война с европейскими монархами, и маршалу Бернадоту поручается командование 1-м корпусом Великой армии, в составе которой – больше солдат-баварцев, чем французов. Один из его биографов считает, «что в этом лишний раз проявилось недоверие к нему Наполеона. Император „всегда заботился, чтобы Бернадот никогда не имел под своим началом французских солдат“. И в последующих кампаниях Жан Батист командовал не французскими, а „интернациональными“ (союзническими) воинскими контингентами: в 1807 году – поляками, в 1808-м – голландцами и испанцами, в 1809-м – поляками и саксонцами». И, тем не менее, это не мешает Бернадоту одерживать победы на военном поприще. Так, 20 октября 1805 года австрийский генерал Мак капитулирует со своей армией под Ульмом, и способствовал этому маршал Бернадот. Но бывали у него и неудачи. Так, когда Бонапарт поручил Жану Батисту с его первым корпусом совершить форсированный маневр – зайти во фланг, окружить армию и принудить русских солдат сложить оружие – из этой затеи ничего не вышло. Но тут главным союзником русских выступила погода. Бернадот не справился из-за размытых осенними дождями дорог и сильных снегопадов, превративших Дунай в настоящее море. В результате к установленной позиции он явился с трехдневной задержкой. Вот как описывает дальнейшие события историк А. Егоров: «„Я утешаюсь мыслью о том, – докладывает Бернадот Наполеону, – что Вашему величеству хорошо известны трудности форсирования войсками реки там, где нет никакого моста“. Объяснения бесполезны. Властелин разгневан. „Бернадот заставил меня потерять день, – с раздражением пишет он своему брату Жозефу, – а от одного дня зависят судьбы мира. Каждый день все более и более убеждает меня в том, – продолжает он, – что люди, которых я воспитал, – самые лучшие. Как и прежде, я доволен Мюратом, Ланном, Даву, Сультом, Неем и Мармоном“». Бернадота среди них нет. Можно представить, какие чувства испытывал Жан Батист.

Эти и другие разногласия никоим образом не способствовали их сближению. И несмотря на это, Бернадот все же пытался заслужить расположение Наполеона. «Лез из кожи вон, участвуя наряду с кавалерией Мюрата в преследовании остатков прусской армии… Он заставил пруссаков капитулировать под датским портом Любеком. Безжалостным преследованием пруссаков Бернадот не дал им погрузиться на корабли и отплыть в Англию. Этим маневром он частично искупил свои грехи перед братьями по оружию, по Великой армии. Но Бернадот не успокаивается победой под Любеком и в следующем бою под Галле разбивает в пух и прах последний прусский резерв под началом принца Фридриха Вюртемберского…» – писал Я. Нересов. Да, безусловно, Бонапарт «заметил» эти победы Жана Батиста, но его поражения были ему «еще заметнее». Наполеон чувствовал ненадежность Бернадота и при первом удобном случае убрал от себя подальше, при этом унизив его как военачальника. Казалось, что его яркая биография на этом бы и закончилась, если бы не шведская корона.

28 мая 1810 года в Швеции умер принц Христиан Август Шлезвиг-Гольштейнский – двоюродный брат короля Карла III и наследник шведского престола. В октябре 1810 года Жан Батист прибыл в Швецию. 19 октября в присутствии архиепископа Упсальского Бернадот отрекся от католицизма и принял лютеранство. Затем состоялась судьбоносная встреча наследника шведского трона и того, кто царствовал. Шведский король был очарован своим преемником. «Мой дорогой генерал, – сказал он своему адъютанту, когда встреча подошла к концу, – я безрассудно рисковал, но полагаю, что выиграл», – отмечает историк А. Егоров. Наполеон перед тем как отпустить Бернадота на новую родину, пытается получить гарант лояльного отношения к Франции и к нему. Он просит будущего короля Швеции подписать специальную грамоту, где тот обязуется не выступать против Франции. Жан Батист в гневе отверг это предложение. И Бернадот, ставший наследным принцем Швеции Карлом Юханом, не только не пошел войной против России в 1812 году, но и в тяжелый час для Бонапарта – в 1813 году – приложил все усилия, чтобы, объединившись с Англией, Пруссией, Россией и Австрией, отомстить своему обидчику. Некоторые историки считали, что Бернадот вступил в антифранцузский союз, желая заполучить Норвегию. Другие историки считали, что он намеревался впоследствии с помощью Александра I занять французский престол.

Испытывал ли Бернадот угрызения совести, воюя с соотечественниками? Скорее всего, да. Но он сразу же себя оправдывал: «Моя позиция весьма щекотлива, – говорил он своему адъютанту Клуэ после разгрома Нея под Денневицем (6 сентября 1813 года), – для меня омерзительно сражаться с французами, Наполеон один ответственен за это отвратительное положение». Несколько другого мнения придерживается историк Борис Фролов: «Действия Бернадота в кампании 1813 года носили недостаточно решительный характер, он явно уклонялся от решительных столкновений с французами. Сражения при Гросс-Беерне (23 августа 1813 года) и Денневице (6 сентября 1813 года), в которых войска Северной армии последовательно разгромили маршалов Н. Удино и М. Нея, были выиграны не благодаря усилиям Бернадота, а скорее вопреки. Главную роль в этом сыграли прусские войска, а также бегство с поля сражения саксонцев, не пожелавших сражаться против своего бывшего начальника, пользовавшегося среди них большой популярностью».

Несмотря на то, что в будущем Бернадоту предстояло надеть шведскую корону, он после разгрома Наполеона не оставлял чаяний стать императором Франции. «Бесхозная» корона Франции непреодолимо влекла к себе его королевское высочество, кронпринца Шведского. Проявив недюжинную для всех расторопность, Карл Юхан является во французскую столицу… Французское общество, по крайней мере парижане, воспринимают притязания Бернадота с нескрываемой враждебностью. «Под окнами дома (где остановился кронпринц Шведский), – свидетельствует современник, – были слышны крики: „Прочь, изменник! Прочь, вероломный!“» Но европейские монархи отклонили притязания Жана Батиста на французскую корону. Известный мастер политической интриги министр иностранных дел Франции Шарль Морис де Талейран объяснил это решение так: «Бернадот не может быть ничем иным, как только новой фазой революции». А затем с презрением добавил: «К чему же выбирать солдата, когда был свергнут величайший из солдат». Вместо заносчивого беарнца трон занимает династия Бурбонов. И не важно, что на троне Людовик XVIII продержался всего двадцать дней, для Бернадота открылась новая страница его жизни. Битва при Ватерлоо, отказ Бонапарта от престола, возвращение Бурбонов – все это уже мало занимало кронпринца шведского.

Жан Батист Бернадот, ставший королем Карлом Юханом, сделал все от него зависящее, чтобы доверенная ему страна процветала. Благодаря ему в Швеции была введена конституционная монархия, проведен ряд важнейших для государства реформ. Во внешней политике Карл Юхан придерживался миролюбивой линии: поддерживал дружеские отношения с Россией, Великобританией, избегал радикальных реформ, которые могли бы нарушить социальное равновесие в стране. Он пережил многих своих соратников-маршалов. Ни у одного из революционных генералов и наполеоновских маршалов судьба не сложилась так удачно, как у него. Да, у многих были яркие взлеты, но до конца, без всяких потрясений и невзгод, своими «плодами» смог воспользоваться только Жан Батист Бернадот.

«Вспоминал ли бывший генерал французской революции и наполеоновский маршал прошлое? Наверное, да. Когда за три года до его смерти Бернадоту сообщили, что 2 декабря 1840 года в Париже будут погребены останки Наполеона, привезенные с острова Св. Елены, он воскликнул: „Скажите им, что я тот, кто был когда-то маршалом Франции, теперь всего лишь король Швеции“», – пишет историк А. Егоров. И это не просто красивая фраза. Думается, что он не только помнил о своем маршальском прошлом, но и очень высоко ценил его, гораздо выше королевского настоящего, потому, что всю жизнь стремился достичь наполеоновской высоты. Но она для него так и осталась недосягаемой, как и для других маршалов и сподвижников Бонапарта. Их, отважных и талантливых, в истории Франции было немало, а Наполеон – такой один. И Бернадот, всю жизнь соперничавший с ним, вынужден был признать: «Наполеон – величайший полководец всех времен, самый великий человек из всех когда-либо живших на земле людей, человек более великий, чем Ганнибал, чем Цезарь и даже чем Моисей».

Жан Батист Бернадот – человек удивительной судьбы, один из ярчайших представителей своего времени – умер в возрасте 81 года 8 марта 1844 года. А потомки знаменитого наполеоновского маршала, ставшего по протекции русской разведки королем, благополучно правят Швецией по сей день.

Нелегкий выбор герцога Рагузского

«Король Мармон»

Огюст Фредерик Луи Вьесс Мармон, состоявший личным адъютантом Бонапарта, был одним из одареннейших наполеоновских полководцев. Участник египетского похода и почти всех наполеоновских войн, он отличался тем, что был беззаветно предан военному делу и лично Бонапарту. С тех самых пор, как судьба свела 19-летнего артиллерийского капитана с Наполеоном, они были неразлучны долгие годы. Мармон прошел вместе с великим завоевателем весь его путь с самого начала и до конца (кроме последней кампании 1815 года).

Еще на заре своей военной карьеры молодой артиллерист писал своему отцу, что он, как и его командир, двадцать восемь часов не слезал с коня, затем три часа отдыхал и после этого снова пятнадцать часов оставался в седле. И добавлял, что не променял бы этого стремительного темпа «на все удовольствия Парижа». В битве при Арколе Огюст Мармон был в числе тех, кто спас жизнь Наполеону Бонапарту. Император, который умел быть благодарным, щедро осыпал еще совсем молодого офицера всевозможными званиями и почестями. Уже в 23 года Мармон стал генералом, а в 26 лет удостоился высшего воинского звания в республиканской армии – дивизионного генерала. Но на этом его военная карьера не закончилась – в 34 года он стал маршалом Франции, а годом раньше – герцогом империи. Это был поистине фантастический взлет! Такого в армии королевской Франции невозможно было даже и представить. К тому же нужно отметить, что герцогский титул имел тогда далеко не каждый наполеоновский маршал. Безусловно, всего этого Мармон достиг благодаря своим военным способностям и боевым заслугам на полях сражений, но решающую роль в столь молниеносном его возвышении сыграла особая благосклонность к нему Наполеона Бонапарта. Современники отмечают, что Мармон, беспредельно преданный Наполеону, пользовался его особым доверием. Император всегда считал сдержанного в чувствах, рассудительного Мармона человеком чести и высокого офицерского долга.

Тем удивительнее тот факт, что 5 апреля 1814 года Огюст Мармон фактически предал своего благодетеля, которому был обязан всем – богатством, почестями, титулами. Вместе с маршалом Эдуардом Адольфом Мортье, тоже получившим от Наполеона герцогский титул (его, сына торговца, император сделал герцогом Тревизским), Мармон подписал договор о сдаче Парижа союзникам и отвел свои войска в Нормандию. По мнению большинства историков, это вынудило Наполеона подписать акт об отречении. Оставив Париж врагу, Мармон встал на путь предательства, утверждают исследователи. Часто при этом в своих трудах они употребляют такие слова, как «капитуляция» и «измена». Альберт Манфред, в частности, пишет о том, что Огюст Мармон «изменил воинскому долгу и открыл фронт противнику». Между тем в этой трагической для Франции странице истории остается немало вопросов, на которые и по сей день не найдены ответы. Один из них, например, состоит в том, почему в предательстве не обвиняется маршал Мортье, все время находившийся рядом с Мармоном? Или, например, почему изменником не называют брата Наполеона – Жозефа Бонапарта, который в апреле 1814 года формально командовал парижской обороной и лично отдавал приказы Мармону?

Впрочем, далеко не все исследователи заклеймили Мармона позором, безоговорочно объявив предателем. Многие из них до сих пор спорят о том, можно ли было в тех сложных условиях, в которых находилась армия маршала, предложить вариант более достойный, чем тот, который выбрал Мармон? Кроме того, сам факт перехода корпуса, которым командовал маршал, на сторону коалиции до сих пор остается загадкой. Кем был отдан приказ о переходе солдат на сторону врага – самим Мармоном или одним из его подчиненных? И на этот вопрос историки не могут ответить однозначно. При этом выдвинутое против Мармона обвинение настолько серьезно, что, безусловно, требует от тех, кто обвиняет военачальника, не менее серьезных доказательств. В этой главе мы узнаем их мнение, точно так же как услышим позицию и тех, кто считает опального маршала не подлецом, предавшим своего императора, а патриотом Франции, действовавшим исключительно на благо своего народа.

Между тем, какими бы спорными не были обстоятельства, в результате которых маршала Мармона, герцога Рагузского, объявили изменником, позорное клеймо предателя он получил буквально сразу же после сдачи Парижа. С тех пор слово «Рагуза» стало во Франции синонимом слова «предатель», а во французском языке появился глагол rаguser, что в переводе означает «подло предать». До конца своих дней не смог простить изменника и сам Наполеон Бонапарт. Однажды он написал в своих мемуарах: «Меня предал Мармон, которого я был вправе называть своим сыном, своим ребенком, своим созданием…»

Сам же Мармон отрицал свое предательство: по его утверждениям, он действовал на благо Франции, армии и народа; был последним, кто пытался оборонять Париж, а его корпус перешел на сторону коалиции без него и вопреки его приказу. С. Ю. Нечаев, автор книги «Десять загадок наполеоновского сфинкса», комментирует слова маршала так: «Мармону можно верить, а можно и не верить – это вопрос очень эмоциональный и субъективный. Точно так же можно верить или не верить словам других участников событий, выражавших противоположную точку зрения. Но не будет ли гораздо более конструктивным попытаться найти для решения этого вопроса хоть какие-то объективные предпосылки».

По примеру своих предков

Мало кто из историков упоминает имя Огюста Мармона вне трагических событий весны 1814 года, когда столица Франции Париж капитулировала и в нее победно вошли войска союзников во главе с императором Александром I. А между тем жизнь этого человека неразрывно связана со многими важными событиями Наполеоновской эпохи.

Огюст Фредерик Луи Вьесс де Мармон родился 20 июля 1774 года в Шатильон-сюр-Сен. Он происходил из старинного, но обедневшего дворянского рода, известного в Бургундии уже более трех столетий. Многие предки Мармона служили французским королям, начиная с XV века. Военная служба в их роду считалась семейной традицией. Отец будущего маршала тоже был военным, служил в пехоте и вышел в отставку в чине капитана. Разорение французского дворянства в XVIII веке было явлением обычным для той эпохи. Не миновало оно и семейство Мармонов де Вьесс. Поскольку средств на получение достойного для благородного человека образования у родителей Мармона, по-видимому, не хватало, отец сам взялся за обучение своего сына. В результате Мармон получил неплохое домашнее образование. Он очень любил чтение, особенно привлекали его военно-исторические труды, а также точные науки.

Еще в детстве Мармон увлекся верховой ездой и уже в 12 лет хорошо держался в седле. Однако будущее особо радужных перспектив ему не сулило. Как истинный дворянин, он по примеру своих предков мечтал посвятить себя военной службе. Читая книги по военной истории, Огюст Фредерик полюбил войну, еще не побывав на ней, а потому все его мечты были только об армии. Правда, у отца были совсем другие виды на будущее своего чада: невзирая на мольбы сына, он определил его в религиозный коллеж, рассчитывая, что служение Богу сможет «прокормить дворянина лучше, чем служение королю». Несмотря на решение отца, дед Огюста Мармона выхлопотал 15-летнему внуку патент младшего лейтенанта в Шартрском батальоне, несшем исключительно гарнизонную службу. Уже через два месяца Мармон получил чин 2-го лейтенанта и вскоре перешел на службу в 1-й артиллерийский полк, дислоцированный в Меце. К этому времени социальное положение юного офицера существенно изменилось. 19 июня 1790 года Учредительное собрание Франции отменило все феодальные атрибуты, в том числе и институт наследственного дворянства, вследствие чего представители «благородного» сословия стали обычными гражданами. А Мармон де Вьесс стал просто Мармоном.

Отец Огюста Фредерика, сам бывалый вояка, получивший крест Святого Людовика за храбрость, проявленную им при осаде Магона, считал, что если уж быть военным, то хорошо образованным, настоящим офицером. Поэтому он горячо поздравил сына, когда тот после недолгой службы в крепости Мец блестяще выдержал вступительные экзамены в Шалонское артиллерийское училище. Закончив учебу, Мармон стал кадровым офицером артиллерии и в конце 1792 года получил назначение в альпийскую армию. Как пишет английский историк Р. Ф. Делдерфилд: «Мармон был чрезвычайно тонким молодым человеком, с темными добрыми глазами и легкими приятными манерами, что позволяло ему приобрести множество друзей. Правда, чтобы по достоинству определить цену дружбы Мармона, этим друзьям понадобился довольно большой срок. В свое время все они произведут такую оценку, и часто к своей пользе. Это, однако, не очень беспокоило Мармона – ни в то время, ни позднее. Он пережил каждого из них, доказав, видимо, тем самым, что в конце концов стоило играть только в игру на выживание».

Хорошо подготовленный в профессиональном отношении, Мармон быстро завоевал авторитет среди сослуживцев, отличился в боях и был по достоинству оценен командованием. В марте 1793 года он получил чин 1-го лейтенанта. Несмотря на свое дворянское происхождение, ему удалось счастливо избежать проводившихся в то время многочисленных чисток в армии. По всей вероятности, это объяснялось тем, что Мармон не был офицером старой королевской армии. Молодой офицер проявил храбрость в боях, а главное – показал себя отличным специалистом артиллерийского дела, в которых республиканская армия тогда ощущала острейший недостаток.

Судьбоносное знакомство

Нужно сказать, что к моменту падения Бастилии из всех будущих маршалов только один Мармон был знаком с Наполеоном Бонапартом. Мармон нес службу в гарнизоне Дижона, а неподалеку – в гарнизоне Осера (Оксерра) служил Наполеон. Бонапарт часто наведывался в соседний гарнизон, там он вскоре и сблизился с родственной душой в артиллерийском деле – Огюстом Мармоном. Наполеон с первого знакомства произвел на Огюста настолько благоприятное впечатление, что тот «пел дифирамбы своему новому другу при любом удобном случае и даже как-то пригласил его домой, чтобы познакомить с родителями». Правда, Мармону-старшему невзрачный офицер с полным отсутствием светских манер совершенно не понравился. Огюст Мармон, однако, по словам английского историка Р. Ф. Делдерфилда, оказался «весьма проницательным молодым человеком. Несмотря на все советы со стороны, он оставался верным своему мрачному другу. Он смог распознать гения и таким образом стал первым человеком во Франции, прицепившим повозку своей судьбы к колеснице Бонапарта». Бонапарт, будучи сам артиллеристом, в свою очередь тоже оценил способности молодого офицера и взял его к себе адъютантом. Так будущий маршал вошел в «команду» Наполеона, с которым на многие годы безраздельно связал свою судьбу.

Следуя за своим кумиром, Мармон принял участие в осаде Тулона, захваченного англичанами. Здесь он вновь проявил себя как отличный специалист своего дела и в ноябре 1793 года был произведен в капитаны. Руководя огнем нескольких артиллерийских батарей, он заставил английские корабли отойти от крепости на внешний рейд. В результате блокированные в Тулоне мятежники лишились мощной огневой поддержки английской эскадры, что существенно облегчило революционным войскам овладение этой крепостью. Взятие Тулона в декабре 1793 года вошло в историю как звездный час будущего полководца Наполеона Бонапарта. Слово «Тулон» стало метафорой, означающей момент блестящего начала карьеры никому не известного молодого военачальника. В суровых боевых условиях окрепла дружба Мармона и Бонапарта, в которой, однако, по свидетельствам некоторых историков, не все было однозначно. «С этих пор одна сторона начала выказывать любовь и доверие по отношению к другой, а та, другая, встречала эти сантименты с холодной расчетливостью и расплачивалась пустыми словоизлияниями. Натура Мармона была сходна с натурой Массена – за исключением того, что доминантой для него были не деньги, а власть и стремление любой ценой оказаться на стороне победителя», – писал Делдерфилд на страницах книги «Маршалы Наполеона».

После захвата Тулона капитан Бонапарт совершил огромный прыжок в своей карьере – он стал бригадным генералом. К тому же к нему благосклонен младший брат всесильного Максимилиана Робеспьера – Огюст Робеспьер. Правда, после государственного переворота 27 июля 1794 года, приведшего к свержению якобинской диктатуры, эти дружественные отношения чуть не стоили головы Бонапарту – его арестовали и посадили в тюрьму. Арест героя Тулона поверг Мармона в уныние.

По словам С. Нечаева, Мармон и Жюно – также близкий друг и адъютант Наполеона – «находились в Марселе, ожидая решения и своей судьбы тоже. С момента ареста Бонапарта они не получали ни одного су жалованья и вынуждены были жить в убогой гостинице, не имея возможности заплатить за более или менее приличную квартиру. Они готовы были бросить все и бежать, если понадобится, с Наполеоном за границу». Говоря о том магическом воздействии, которое оказывал Бонапарт на своих подчиненных, шведский ученый и писатель Ф. Кирхейзен писал, что уже в то время оно было настолько велико, что его сподвижники «отказывались от отечества, семьи и надежд на повышение, лишь бы следовать за своим генералом».

К счастью для Бонапарта, арест его был недолгим. Вскоре он был выпущен на свободу, восстановлен в своем звании бригадного генерала и даже возглавил военную экспедицию на свой родной остров Корсика, чтобы освободить его от англичан. Мармон последовал за своим генералом, получив от Бонапарта начальство над обозом. Экспедиция, правда, закончилась полным провалом: 13–14 апреля 1795 года французские корабли были атакованы английским флотом. «Это поражение, – пишет Ф. Кирхейзен, – положило конец всей экспедиции на Корсику. Войска получили 12 марта 1795 года приказание тотчас присоединиться к итальянской армии. Надежда Наполеона рушилась! Он остался без определенной должности, так как его пост инспектора побережья был передан тем временем его соотечественнику Казабьянке».

После этой неудачи Мармон отправился с Бонапартом в Париж, куда тот был вызван Комитетом общественного спасения. Вместе со своим находившимся не у дел генералом он разделял все тяготы полуголодного существования в столице. Как отмечает биограф маршала Робер Кристоф, Мармон сопровождал своего генерала неофициально и, с точки зрения закона, «был не кем иным, как дезертиром». Сам Мармон впоследствии вспоминал: «Мы все втроем (Мармон, Бонапарт и Жюно. – Авт.) очутились в Париже. Бонапарт без должности, я без легального отпуска, а Жюно в качестве адъютанта при генерале, которого правительство не желало признавать. Мы проводили время в Пале-Рояле и в театрах, хотя почти не имели денег и никаких шансов на будущее». После увольнения Бонапарта со службы Мармон был откомандирован в рейнскую армию, где отличился при осаде Майнца.

Однако события октября 1795 года в корне изменили их положение. После того как в Париже при помощи генерала Бонапарта было подавлено вооруженное выступление роялистов против Национального конвента, и Бонапарт, и Мармон могли уже не беспокоиться за свою судьбу: их жизнь и карьера стремительно пошли вверх. В 1796 году Наполеон был назначен главнокомандующим итальянской армии, а Мармон снова вернулся к нему на должность адъютанта. К этому времени он уже был в чине батальонного командира (февраль 1796 года). После первых же оглушительных побед Наполеона, повергших в шок австрийский двор, а Францию – в восторг, Мармон не без удовольствия отмечает, что он сделал «превосходную вещь», присоединившись и сблизившись с Бонапартом. Как отмечает британец Р. Ф. Делдерфилд: «Среди многих военных, окружавших Наполеона во время военных действий в Италии, Мармон был единственным, кто мог ссылаться на дружбу с великим человеком еще в юные годы… Несмотря на ту репутацию, которую он заработал в дальнейшем (а ни один маршал не имел более отвратительной), нет никаких оснований думать, что он оказал эту любезность одинокому молодому офицеру в расчете на будущую карьеру. Он был осторожным и хладнокровным человеком, но в годы своей молодости искренне восхищался своим блистательным и мрачноватым другом. Оценивая первые победы Франции, в своих прогнозах на будущее он заходит дальше, чем кто-либо другой, и, что еще более интересно, очень правильно оценивает настроения, царящие во французской армии в то время, когда ее несла на себе волна побед. „Мы были словно большая счастливая семья“, – пишет он, оглядываясь на те триумфальные дни, когда каждый из тех, кто находился вокруг него, был молодым, исполненным рвения и многое обещавшим. Он уже никогда не был таким счастливым, как в те дни, но за это он должен был винить только самого себя. Мармон не относился к тем людям, которые полностью отдают себя одному делу или же ставят на службу одному человеку. Такие люди встречаются нередко, но лишь немногим из них пришлось уплатить цену, которую уплатил Мармон».

Первые победы

Во время Итальянского похода 1796–1797 годов Огюст Мармон не раз доказал свою личную преданность Бонапарту. Он отличился в сражениях при Лоди (10 мая 1796 года), Кастильоне (5 августа 1796 года), Сан-Джорджио (15 сентября 1796 года) и осаде Мантуи и заслужил репутацию храброго, решительного и инициативного офицера. За проявленную отвагу в сражении при Лоди Бонапарт наградил его дорогой саблей. В октябре 1796 года за боевые отличия Огюст Мармон был произведен в бригадные командиры. 14 декабря 1796 года во главе двух батальонов он штурмом взял предмостное укрепление у Сан-Джорджио, захватив в плен 400 человек. Как один из наиболее отличившихся офицеров итальянской армии, Мармон был послан Бонапартом в Париж с 32 трофейными знаменами, которые ему было поручено бросить к ногам членов Директории и правительства Республики. После окончания войны с Австрией и заключения Кампоформийского мира в октябре 1797 года Мармон участвовал в походе на Рим и взятии французскими войсками Вечного города. В этом походе Мармон командовал полубригадой и проявил себя с самой лучшей стороны. В конце Итальянской кампании Мармон уже был генерал-майором. В этом чине он принял участие в подготовке к Египетской экспедиции Бонапарта 1798–1799 годов и в самом походе.

В середине мая 1798 года французская эскадра, имея на борту экспедиционную армию, покинула берега Франции и взяла курс на восток. 9 июня она подошла к острову Мальта. Воспользовавшись тем, что мальтийские власти отказали французам в пополнении запасов питьевой воды, Бонапарт решил захватить этот остров. «Генерал Бонапарт силой возьмет то, что ему должны были бы дать по доброй воле», – заявил он прибывшим на переговоры представителям мальтийских рыцарей. Одним из военачальников, возглавивших десант на остров, был Мармон, особо отличившийся при отражении вылазки гарнизона главной мальтийской крепости Ла-Валлетта, которая была занята французами почти без сопротивления 10 июня 1798 года. Бонапарт в своем очерке о Египетской экспедиции пишет о действиях Мармона: «Между четырьмя и пятью часами осажденные сделали вылазку. Адъютант Мармон отбросил их, взяв несколько пленных. По этому случаю он был произведен в бригадные генералы».

При штурме Александрии 2 июля 1798 года Мармон во главе своей 4-й полубригады первым ворвался в город, за что удостоился особой благодарности главнокомандующего. Затем в июле 1798 года молодой генерал отличился в сражении при Пирамидах, где войску мамлюков было нанесено решающее поражение. После взятия Каира по поручению Бонапарта он провел рекогносцировку дельты Нила. Успешное выполнение этого задания получило высокую оценку главнокомандующего, который назначил Мармона комендантом Александрии. На этом посту генерал проявил незаурядные военные способности, в течение многих месяцев умело и активно защищая крепость во время неоднократных бомбардировок англо-русско-турецким флотом.

Когда Наполеон оставил армию в Египте и возвратился во Францию, в числе узкого круга лиц, которых Бонапарт взял с собой, был и Мармон. Вместе с Бонапартом Египет покинули также генералы Л. Бертье, Ж. Ланн, И. Мюрат и А. Андреосси, а также близкие к нему офицеры Ж. Бессьер, А. Лаваллет, Ж. Дюрок и пасынок Е. Богарне. «Испытавшие испепеляющую африканскую жару, тяжелейшие переходы через пышащие жаром песчаные пустыни, неистовый мусульманский фанатизм и холодный свист мамлюкских ятаганов, молодые сподвижники Бонапарта без сожаления покидали эти дикие и неприветливые края. 23 августа 1799 года фрегаты „Мюирон“ и „Ла Каррер“, подняв паруса, покинули Египет», – писал об этом Б. Фролов в своей книге «Военные противники России».

Прибыв в Париж вместе с Бонапартом, Мармон принял активное участие в государственном перевороте 18 брюмера (9 ноября 1799 года), во время которого вместе с генералом Ж. Макдональдом взял под контроль Версаль и находившийся в нем гарнизон. В награду за содействие в захвате власти ставший первым консулом Французской республики в декабре 1799 года Наполеон Бонапарт назначил Мармона членом Государственного совета.

В апреле 1800 года Огюст Мармон был назначен начальником артиллерии резервной армии, которой предстояло вторгнуться в Италию через Альпы и очистить ее от австрийцев. При переходе резервной армии через Альпы Мармон, умело проявив завидную энергию и большое искусство, проложил путь своей артиллерии через снежные вершины Сен-Бернара и опасное Бардское ущелье, особенно при проходе мимо форта Бард. При этом он прекрасно справился с трудной задачей: в целости и сохранности переправил через Альпы пушки. Об этом впоследствии писал сам Наполеон: «Командующий артиллерией генерал Мармон использовал два приема. Первый состоял в том, что в корытообразно выдолбленные бревна укладывали восьмифунтовые пушки и мортиры. Впрягалось сто человек на каждую пушку, которую в течение двух дней перетаскивали волоком через Сен-Бернар. Второй способ состоял в использовании саней на катках, изготовленных бригадиром Гассенди в Оксонне. Лафеты разбирали на части и поочередно переносили, за исключением приборов, к восьмифунтовым пушкам, которые переносились целиком на носилках десятью солдатами. Повозки разгружались и пускались вперед пустыми, а грузы несли в ящиках на спинах людей и мулов…»

В июньском сражении 1800 года при Маренго Мармон командовал всей французской артиллерией и приложил немало усилий, чтобы одержать победу. В критический момент битвы, когда, казалось, поражения уже было не избежать, прибыла дивизия генерала Дезе. Наполеон тотчас подготовил контрудар по австрийцам. «Мармон, – пишет Д. Чандлер, автор книги „Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя“, – сосредоточил в одном месте пять оставшихся дивизионных орудий, восемь орудий Буде и еще пять пушек из резерва, образовав одну батарею, и открыл сильнейший двадцатиминутный огонь по австрийцам, повредив много австрийских пушек и прорвав большие бреши во фланге тяжело приближающейся колонны Цаха. И затем Дезе повел вперед своих солдат, построенных в облический бригадирный порядок; последовал какой-то момент колебания, когда, выйдя из клубов дыма, эти войска увидели перед собой отборный батальон австрийских гренадеров, но рядом уже был Мармон с 4 легкими пушками, быстро снятыми с передков, чтобы дать четыре залпа прямой наводкой по солдатам в белых мундирах». В сентябре 1800 года Мармон возглавил артиллерию итальянской армии, которая была образована в результате объединения резервной и бывшей итальянской армии, а также нескольких отдельных соединений. 9 сентября 1800 года он был произведен в дивизионные генералы. В начале 1801 года Мармон вел в Кастель-Франко переговоры с австрийцами о перемирии. После заключения 9 февраля 1801 года Люневильского мира, положившего конец войне с Австрией, основной ударной силой Второй антифранцузской коалиции, генерал некоторое время командовал корпусом, а затем вернулся во Францию.

Головокружительный взлет Мармона

После возвращения во Францию Огюст Мармон получил должность главного инспектора артиллерии. В 1803 году он был награжден вновь учрежденным орденом Почетного легиона, а в 1804-м – командорским крестом этого ордена. «Взлет Мармона за столь короткий срок, – пишет Хэдли, – был поистине феерическим. И этим он был, прежде всего, обязан дружбе и близости к Наполеону. Правда, столь быстрое восхождение выявило в Мармоне одну отрицательную черту: зависть начинает овладевать им, что порой сказывалось на взаимоотношениях с другими людьми и взглядах на них». Особенно эта черта проявилась в 1804 году, когда Наполеон, став императором, присвоил 18 генералам звание маршала Франции. Мармон, не попавший в этот список, был до крайности удивлен и одновременно обижен. Неразлучный спутник боевой славы Наполеона с первых ее дней, его верный соратник, один из самых близких к нему людей, многие годы входивший в узкий круг его приближенных, – и вдруг такая неблагодарность… Глубокая обида вскоре переросла в зависть и даже в неприязнь к тем военачальникам, которые получили высокое звание маршала первыми. А причина, по которой Наполеон не включил Мармона в первый список маршалов империи, по-видимому, заключалась не только в его молодости, но и в том, что, будучи кадровым артиллеристом, он до сих пор ни разу не командовал крупными армейскими соединениями в боевой обстановке, а потому, по мнению императора, не мог претендовать на высшее воинское звание. Здесь Наполеон проявил принципиальность. Несмотря на давнюю службу Мармона под его командованием и личную близость к нему этого человека, император остался непреклонным.

Но еще более униженным Мармон посчитал себя на церемонии коронации Наполеона, где ему, кадровому военному, отвели не почетное место среди генералитета, а среди штатских – высших чиновников, представителей дипломатического корпуса, многочисленных придворных и других приглашенных на коронацию гостей. Распорядители церемонии, которая состоялась 2 декабря 1804 года, приравняли его как члена Государственного совета всего лишь к чиновникам, хотя и высшим, и обязали облачиться в чиновничий мундир. Ничего более унизительного для себя генерал не мог и представить.

Оскорбленный до глубины души, с завистью смотрел он на то, как маршалы империи, сверкающие богато расшитыми золотом мундирами, орденами и саблями, величаво и с достоинством сопровождали императора на церемонии коронации. Маршалы играли активную роль в коронации. На них была возложена почетная обязанность нести официальные императорские регалии. Прославленные военачальники осознавали значимость момента, благодаря которому они вместе со своим императором навечно занимали почетные места в истории Франции. Чтобы польстить самолюбию обиженного Мармона, 1 февраля 1805 года Наполеон произвел его в генерал-полковники конных егерей, а на следующий день наряду с маршалами наградил высшей наградой империи – Большим крестом ордена Почетного легиона – и вскоре назначил командующим войсками в Голландии.

С началом кампании 1805 года против Третьей антифранцузской коалиции возглавляемые Мармоном войска образуют 2-й корпус Великой армии. Таким образом, Наполеон дал возможность жаждущему маршальского звания Мармону проявить себя в роли крупного военачальника и заслужить желанный жезл. Он был единственным генералом, которому Наполеон доверил командование корпусом в Великой армии, которую он лично возглавлял. Все остальные командиры корпусов были маршалами. Однако за все время военных действий Мармону не удалось достичь каких-либо значительных побед, благодаря которым он смог бы выделиться среди таких же генералов, как и он. Сначала, действуя на левом фланге Великой армии, он перешел Рейн и развернул наступление на Вюрцбург, а затем повернул на юго-восток и в районе Аугсбурга присоединился к главным силам армии. Затем, в октябре 1805 года, Мармон участвовал в знаменитой Ульмской операции, завершившейся полным разгромом и капитуляцией австрийской дунайской армии. Однако эта операция хоть и была успешной, особых лавров Мармону не принесла – на ее завершающем этапе его корпус был выведен Наполеоном в резерв и потому участия в решающих боях не принимал. После победы под Ульмом корпус Мармона действовал на правом фланге Великой армии, обеспечивая с юга ее главные силы, развернувшие наступление на Вену. Наполеон поставил перед ним задачу наступать на Грац и воспрепятствовать отступавшей из Северной Италии австрийской армии эрцгерцога Карла в соединении с главными силами австрийцев, прикрывавшими Вену, а также не допустить возможного удара армии Карла во фланг главным силам Великой армии. Это было сложно осуществить, ведь эрцгерцог Карл фон Габсбург, брат австрийского императора, считался самым способным из всех австрийских полководцев. Наполеон же, поручая Мармону решение этой задачи, давал ему шанс отличиться и заслужить маршальский жезл. В сражении при Аустерлице, где решилась судьба кампании и всей войны, корпус Мармона не участвовал. Мармон хотя и занял Штирию, но поставленную перед ним задачу полностью не выполнил. Преследуемый итальянской армией маршала А. Массены, эрцгерцог Карл все же сумел уйти в Австрию, хотя соединиться с главными силами австрийской армии до Аустерлицкого сражения не успел. Таким образом, ничего особо выдающегося, что могло бы принести ему столь желанный маршальский жезл, Мармон в кампанию 1805 года не совершил.

После заключения в декабре 1805 года Пресбургского мира, завершившего войну с Австрией, Мармон со своим корпусом был направлен в Италию. Там он составил 1-й корпус итальянской армии, которой командовал А. Массена.

В июле 1806 года Наполеон назначил Мармона генерал-губернатором Иллирийских провинций. Располагая незначительными военными силами (около 10 тысяч человек), генерал весьма успешно защищал так называемую Рагузскую республику от попыток русских и черногорских войск уничтожить ее. Умело управляя вверенным ему краем, Мармон проявил себя довольно неплохим военным администратором. Разумными мерами он поддерживал законность и порядок на подконтрольной территории, способствовал оживлению торговых связей республики с соседними регионами. Наполеон был доволен деятельностью Мармона на Адриатике и в апреле 1808 года пожаловал ему титул герцога Рагузского. Тем самым император как бы выделил своего давнего соратника из общего числа генералов, так как герцогский титул полагался, как правило, только маршалам и высшим государственным чиновникам. Исключения, конечно, были, но они, как и в случае с Мармоном, объяснялись личными взаимоотношениями (например, не будучи маршалами, герцогский титул получили Жюно, Дюрок, Савари – тоже бывшие адъютанты Наполеона, которые пользовались его особым расположением и доверием). Получение высокого титула тешило самолюбие Мармона, однако, к огромному неудовольствию новоиспеченного герцога, заветного маршальского жезла Наполеон ему так и не дал.

Долгожданный маршальский жезл

С началом в 1809 году новой войны с Австрией Мармон получил приказ идти на соединение с итальянской армией вице-короля Е. Богарне. Выступив из Далмации со своим 10-тысячным корпусом и 12 орудиями на север, он весной 1809 года одержал несколько побед над вдвое превосходящим его в силах австрийским корпусом генерала М. Гиулая, овладел Фиуме и в начале июня занял Грац. 17 мая 1809 года в одном из боев Мармон был ранен, но продолжил воевать, отказавшись от эвакуации. Уклонившись от соединения с итальянской армией, герцог Рагузский продолжил наступление дальше на север и незадолго до Ваграмского сражения соединился с армией Наполеона. В битве при Ваграме (5–6 июля 1809 года) корпус Мармона находился в резерве и был введен в сражение лишь на его завершающем этапе. Однако не совсем решительные действия герцога Рагузского вызвали недовольство императора. После сражения, анализируя стратегию и тактику своих военачальников, Наполеон подверг критике действия Мармона. «Вы маневрировали, как устрица», – подытожил свое высказывание в адрес Мармона император.

В бою под Цнаймом (Зноймо, Чехия), который, по существу, на исход всей кампании особо не влиял, Мармон принял самое непосредственное участие, вовсю пытаясь дослужиться до заветного маршальского звания. После Ваграма он был послан преследовать отступающих австрийцев и настиг их 10 июля 1809 года у Цнайма. По собственной инициативе генерал решил перекрыть противнику путь отступления, зайдя в тыл вражеской армии и отрезав ее от переправ через реку Тайя. Но к этому времени большая часть войска Карла уже переправилась. Тогда Мармон принял решение отрезать от переправ ту часть вражеской армии, которая еще находилась на южном берегу реки Тайя и, несмотря на большое превосходство противника в силах, бесстрашно бросился в бой. В неравном, но упорном сражении Мармон отбросил часть австрийского корпуса генерала Ф. Розенберга и овладел господствующими над окружающей местностью Цнаймскими высотами. Но это был временный успех, достигнутый благодаря внезапности нападения. Оправившись от неожиданности и разобравшись в обстановке, австрийцы бросили против оказавшегося в их тылу малочисленного корпуса Мармона крупные силы. Его разгром был бы неминуем, но герцогу Рагузскому повезло. Утром 11 июля к нему на помощь подошли войска Массены и с ходу вступили в бой с противником. Этому сражению было суждено длиться недолго. Если армия эрцгерцога Карла была все еще способна сражаться, сам он уже не мог и, едва началась стрельба, предложил перемирие. Наполеон согласился на это, убедившись, что его собственные солдаты слишком измотаны, чтобы добиться полной победы.

Бой под Цнаймом стал последним в австро-французской войне 1809 года. В ходе его войска Мармона взяли в плен 1,2 тысячи человек и захватили два знамени. Вместе с тем это был в общем-то рядовой, ничем не примечательный бой, сведения о котором вряд ли найдешь в подавляющем большинстве военно-исторических трудов, посвященных эпохе наполеоновских войн. Однако на этот раз действий, предпринятых Мармоном в этих военных баталиях, оказалось достаточно, чтобы 12 июля 1809 года Наполеон пожаловал ему столь желанное звание маршала Франции. Правда, по утверждениям некоторых историков, дальнейшие события дают повод предполагать, что император явно переоценил полководческие таланты герцога Рагузского. «Отдавая должное отваге, решительности и тактическому мастерству Мармона, проявленным им при преследовании противника и, в частности, в бою под Цнаймом, все же следует признать, что получение тогда этим генералом маршальского жезла являлось никогда не отработанным авансом», – написал Б. Фролов.

«Король Мармон»

После окончания войны с Австрией и заключения 14 октября 1809 года Шенбруннского мира Огюст Мармон вернулся в свое генерал-губернаторство и продолжал управлять им еще полтора года. Но весной 1811 года Наполеон, будучи недоволен действиями маршала Андрэ Массены в Испании, вызвал Мармона в Париж и поручил ему возглавить португальскую армию вместо Массены. «Свое новое боевое назначение он принял с восторгом, – пишет о Мармоне Делдерфилд. – Его прибытие в Саламанку показало, что он быстро сообразил, как должен себя вести маршал Франции. С собой он привез великолепно организованную кухонную службу и целую армию поваров и обслуживающего персонала и тотчас же с головой ушел в работу по реорганизации утрачивающей боевой дух португальской армии, что он делал с эффективностью новой метлы». Говоря о Мармоне как полководце, Хэдли пишет: «…Мармон на этом посту показывает потрясающую апатию, медлительность и отсутствие всякой энергии, которые Наполеон хотел бы видеть в нем. Он скорее царствовал, нежели воевал в Испании. Если сказать более точно, в перерывах между ужинами, балами, увеселениями он немного воевал, правда, не заслужил никаких лавров». В подтверждение приведенных выше слов, В. Шиканов пишет: «Мармон создал для себя рай земной в Вальядолиде. Он жил, как восточный сатрап, получив прозвище „король Мармон“. Обеды, балы, званые вечера следовали один за другим почти без перерыва. В дни таких увеселений во дворце герцога Рагузского накрывались два огромных стола для ужина: отдельно для дам и для кавалеров. При этом никто из мужчин не имел права входить в дамский зал. Естественно, что на хозяина дома это правило не распространялось. Двести слуг в красных ливреях обслуживали резиденцию Мармона, не считая его личных лакеев». Во время военных действий и маршей ничего по существу не менялось: просто все декорации переносились в другое место. Современник так описывал один из привалов маршала Мармона: «Господин маршал спешился, и свита последовала его примеру. Двадцать слуг в ливреях с аксельбантами развьючили 30 лошадей и мулов, расстелили белоснежное, украшенное ткаными узорами столовое белье и сервировали стол посудой из позолоченного серебра, расставив холодные закуски, дичь, птицу, паштеты и т. д. Все это дополняли французские вина: бордосские и бургундские. Так обедал господин маршал и весь его штаб (совсем рядом с армейским полком, довольствовавшимся одним только хлебом)».

С течением времени, по мере обретения Мармоном все более широких властных полномочий, по свидетельствам ряда исследователей, его все более отличало стремление к вызывающей роскоши, он становился непомерно тщеславным. Из слов Р. Делдерфилда следует, что в Испании это приняло собенно кричащие формы. Историки подсчитали, что содержание «короля Мармона» и его «двора» в Испании ежемесячно обходилось казне в сумму, равную содержанию одного кавалерийского полка. И при всем этом Мармон постоянно жаловался в Париж на крайне стесненные условия существования. Вокруг маршала царила атмосфера раболепия и угодничества. Даже в редких походах Мармон не отказывал себе в комфорте, в то время как снабжение его войск было довольно скромным, если не сказать – скудным.

Справедливости ради стоит отметить, что не только из увеселений, балов и обедов состояла жизнь нового главнокомандующего португальской армией. Известно, что войска, которые возглавил Мармон, находились в довольно плачевном положении. После серии неудачных походов они были серьезно ослаблены и деморализованы. Но в сравнительно короткий срок Огюсту Мармону удалось восстановить боеспособность армии и даже перейти к наступлению. Двигаясь в южном направлении, его армия вышла к реке Тахо, форсировала ее, соединилась с южной армией маршала Н. Сульта и совместно с нею принудила англичан снять осаду Бадахоса. Однако на этом успехи Мармона в Испании и закончились. Таким образом, вопреки ожиданиям Наполеона, замена Массены Мармоном не внесла коренного перелома в ход войны на Пиренейском полуострове.

Фиаско при Саламанке

«Никакая победа не принесет столько, сколько может отнять одно поражение», – говорил Гай Юлий Цезарь. Эти справедливые слова великого полководца часто находят свое подтверждение в мировой истории, но применить их к маршалу Огюсту Мармону нельзя. Победы этого военачальника приносили ему невиданные дивиденды, а поражения сходили с рук. Примером тому может послужить неудачное сражение Мармона при Саламанке, еще известное как сражение при Арапиле или Кабеса-Веллозе.

22 июля 1812 года у местечка Арапилы недалеко от города Саламанка в Испании между французской армией Португалии под командованием Огюста Мармона с одной стороны и британской армией и ее испанскими и португальскими союзниками под общим командованием генерала Веллингтона с другой произошло решительное сражение. Стороны располагали примерно равными силами (французы насчитывали около 50 тысяч человек, англо-португальская армия – свыше 50 тысяч). Но поскольку Веллингтон превосходил противника числом кавалерии, на помощь португальской армии отправилось подкрепление, высланное из Мадрида королем Жозефом Бонапартом. Его прибытие позволило бы Мармону создать численное превосходство над врагом. Но маршал был настолько уверен в победе, что решил, не дожидаясь помощи, вступить в бой. К тому же он не хотел делиться славой с кем бы то ни было. В завязавшемся сражении Мармон предпринял попытку обойти правый фланг противника. Но сильный отряд, совершавший обход, слишком далеко оторвался от главных сил. Этим воспользовался Веллингтон, впервые за всю войну решившийся наступать в полевом сражении. Обходящие колонны французов были атакованы крупными силами противника и разбиты. Особенно успешно действовала английская кавалерия, изрубившая несколько французских батальонов. Затем, используя достигнутый успех, английский главнокомандующий нанес мощный фронтальный удар по центру боевого порядка французской армии. Здесь ему также удалось создать значительное численное превосходство над противником за счет искусно проведенного маневра и резкого ослабления флангов. Этот смелый, но весьма рискованный маневр Веллингтон осуществил, воспользовавшись нерешительностью Мармона, обескураженного такой неожиданной для него активностью вражеского войска.

Тем временем инициатива полностью перешла к англичанам. Под их сильным натиском французские войска в центре дрогнули и начали отступление. Все попытки Мармона изменить неблагоприятный для французов ход сражения ни к чему не привели. Пытаясь личным примером вдохновить теряющие боевой дух войска, маршал бесстрашно бросался на самые опасные участки сражения. В один из таких моментов Мармон был тяжело ранен: картечью ему раздробило правую руку, одновременно пуля поразила бок и поясницу. Командование армией взял на себя генерал Б. Клозель, который вскоре отдал приказ об общем отступлении, так как все возможности войск удержаться на занимаемых позициях были уже исчерпаны. В сражении при Саламанке французы потерпели тяжелое поражение, потеряв более 12 тысяч человек (в том числе 7 генералов), 12 орудий и 2 орла; 6 тысяч человек было взято в плен. Общие потери союзников не превышали 6 тысяч, в плену оказалось всего 250 человек.

Итак, весьма неудачное командование Мармона Португальской армией завершилось полным фиаско при Саламанке. Но пользующемуся особым расположением Наполена маршалу все сошло с рук. Как уже отмечалось выше, с предшественником Мармона Массеной, который, кстати, не потерпел ни одного поражения в полевом сражении во время своего неудачного Португальского похода, император поступил гораздо строже, поставив, по существу, крест на его военной карьере. Правда, после провала в Испании Наполеон уже не решался использовать Мармона в роли командующего армией.

Боевая деятельность Огюста Мармона в Испании закончилась: эвакуированный во Францию, обратно он уже не вернулся. Вскоре после сражения при Саламанке армией Веллингтона был взят Мадрид, и это поражение стало одним из первых серьезных поражений, понесенных французами и поколебавших с того времени их владычество на полуострове.

Снова победы и снова поражения…

В марте 1813 года еще не вполне оправившийся от ран маршал Мармон был вызван Наполеоном в Германию и назначен командиром вновь сформированного 6-го корпуса Великой армии. Плохо зарекомендовавший себя как самостоятельный военачальник, под непосредственным руководством Наполеона Мармон начал действовать гораздо эффективнее. Он отважно сражался при Лютцене, под Баутценом и Дрезденом, немало способствуя достижению успеха в этих сражениях. В Лейпцигском сражении 16–19 октября 1813 года 6-й корпус Мармона, усиленный польской дивизией генерала Г. Домбровского, защищал северные подступы к городу. Войска сражались упорно, стойко обороняя занимаемые позиции, но под давлением превосходящих сил силезской армии под командованием генерала Г. Блюхера постепенно были оттеснены к самым предместьям Лейпцига. Сам маршал, как всегда, проявил в этой битве большое мужество и личную храбрость. Под ним были убиты четыре лошади, а сам он 18 октября ранен, но остался в строю. Но сражение под Лейпцигом, как известно, закончилось сокрушительным поражением Наполеона. Несмотря на поражение при Лейпциге, несмотря на отступление и общее катастрофическое положение, маршал Мармон пытался подчеркнуть собственные заслуги и превознести себя в глазах Наполеона, даже не гнушаясь явной ложью. В своем рапорте он доложил главнокомандующему, что успешная защита Шенефельда является исключительно его заслугой, а не маршала Нея, поскольку «князь Московский (титул маршала Нея) был там всего лишь десять минут», а он, Мармон, находился «десять часов под вражеской картечью».

При отступлении разбитой под Лейпцигом наполеоновской армии Мармон командовал ее арьергардом. Успешно действовал в сражении при Ганау (18–19 ноября 1813 года), где австро-баварские войска безуспешно пытались преградить дорогу отступающей из Германии к Рейну французской армии. Затем с остатками своего корпуса (свыше 11 тысяч человек) прикрывал левый берег Рейна от Майнца до Страсбурга, с большим упорством отражал атаки противника под Мангеймом.

В первый день нового 1814 года союзники перешли Рейн, и военные действия перекинулись на территорию Франции. В этой кампании Мармон отличается в нескольких боях. Первый успех его ждал под Шампобером, близ которого он атаковал русский корпус генерала Олсуфьева и во многом способствовал его разгрому. Сначала русские попытались обороняться, но солдаты Мармона действовали с такой решительностью, что вскоре русский отряд был окружен и разгромлен. Лишь небольшая часть сумела вырваться из окружения. Сам Олсуфьев (этого генерала захватил в плен 19-летний новобранец, не прослуживший и шести месяцев) и другие офицеры были взяты в плен. Отдавая должное своим солдатам, маршал писал в своих мемуарах: «Новобранцы, прибывшие днем раньше, стояли в строю и вели себя в смысле храбрости подобно ветеранам. О, сколько героизма во французской крови!»

В кампании 1814 года во Франции Мармон продолжал командовать 6-м корпусом Главной армии. Он храбро сражался в последних битвах империи, проявив в некоторых из них незаурядное боевое мастерство. Отличился в сражениях при Бриенне (29 января 1814 года), Ла-Ротьере (1 февраля 1814 года), где командовал левым крылом армии Наполеона, Шампобере (10 февраля 1814 года), где командовал правым крылом французской армии, Монмирайле (11 февраля 1814 года) и Вошане (14 февраля 1814 года), где снова командовал левым крылом. В калейдоскопе этих следующих одна за другой побед февраля 1814 года Мармон являлся одним из ближайших сподвижников Наполеона. В ходе этой короткой кампании Наполеон, зажатый всеми армиями Европы, сражался как лев, устремляясь от одной вражеской армии к другой, срывал замыслы врага быстротой и решительностью действий, разрушал все его расчеты и планы, заставлял изнемогать от чрезмерного перенапряжения и следующих одна за другой неудач. Однако его ближайшие помощники, маршалы, были уже не те, что в былые годы. Издерганные и утомленные до предела тяжелыми и непрерывными боями, они все чаще выражали свое недовольство положением дел, считая императора основным препятствием к прекращению безнадежной войны. Конечно, маршалы все еще повиновались Наполеону, хотя возмущенно и ворчали за его спиной. Но это ворчание становилось все настойчивее и целеустремленнее. Щедро наделенные титулами и деньгами, поместьями и чинами, эти люди, видя бесперспективность дальнейшей борьбы с объединенными силами поднявшейся против Наполеона всей Европы, всерьез обеспокоились за свое будущее и не желали более понапрасну, как они считали, рисковать своей головой. Понимая, что дело идет к катастрофе, в которую их вместе с собой хочет увлечь император, они не хотели больше рисковать и играть вместе с ним с судьбой ва-банк. Маршалы жаждали воспользоваться плодами приобретенного. И все же, повинуясь скорее инстинкту старого воина, маршалы могли еще, как и встарь, блеснуть своим боевым мастерством в схватке с любым противником. Но чаще всего они действовали уже без былого энтузиазма, а их ошибки и просчеты становились все более частыми. Так, к марту 1814 года от былой активности Мармона остались лишь воспоминания – военачальника как будто подменили. Теперь это был медлительный, апатичный и безучастный ко всему человек. И результаты такой «деятельности» не замедлили сказаться. 5 марта Мармон потерпел неудачу под Суасонном, а затем явился главным виновником поражения Наполеона в сражении при Лаоне (9—10 марта 1814 года). Узнав об исходе схватки, Наполеон пришел в неописуемую ярость. Присутствовавший при этом маршал Бертье считал гнев императора вполне оправданным, заметив по поводу последующей встречи Наполеона и Мармона: «Император имел полное право зарубить его на месте!» Поражение Мармона, поставившее под удар всю французскую армию, привело к крупной ссоре с императором.

«Ссора, – пишет Делдерфилд, – которая привела к их разрыву, произошла под стенами Лаона. Наполеон после этого случая прожил семь лет, а Мармон – половину жизни, но с того момента они ни разу не могли вспомнить друг друга без желчности. История осудила Мармона как подлеца, а Наполеона – как безумца с манией величия. В некоторой степени на оба эти суждения повлияло то, как эти два человека впоследствии отзывались друг о друге».

Однако, несмотря на столь безответственное поведение маршала Мармона в битве при Лаоне, император не отстранил его от командования, хотя и сообщил в Париж о «дикой глупости герцога Рагузского, который вел себя, как младший лейтенант».

В бою за Реймс Мармон, пытаясь реабилитироваться, действовал на этот раз мужественно и решительно, первым ворвавшись в город и отбросив русские войска графа Сен-При, который был убит в ходе боя. Население Реймса восторженно приветствовало Наполеона, который слышал в последний раз приветствие народа до своего возвращения с Эльбы годом позже, а Реймс стал последним взятым им городом в цепи побед, начавшихся в 1793 году в Тулоне. По словам В. Слоона, «движение на Реймс являлось, со стороны Наполеона, грозным, судорожным ударом умирающего гладиатора».

Несмотря на удачные действия Мармона у Реймса, в захваченном городе вновь произошел напряженный разговор с Наполеоном относительно битвы при Лаоне. Мармон, не терпевший критики в свой адрес, посчитал слова императора несправедливыми. По словам Делдерфилда, слова, сказанные Наполеоном герцогу Рагузскому в Реймсе, «далеко превосходили по своим последствиям потерю позиции и нескольких пушек. Через семнадцать дней император заплатил за свой упрек дорогой ценой». Большинство исследователей все же полагают, что вполне возможно, будто горькие упреки в адрес Мармона сыграли определенную роль в последующей измене маршала, однако вряд ли они были определяющими в поступках герцога Рагузского.

Капитуляция Парижа

17 марта маршал Мармон вновь был разбит пруссаками у Фима. Когда в конце марта союзники, перестав гоняться за Наполеоном, двинулись на Париж, то на их пути оказались только корпуса маршалов Мармона и Мортье (всего 23 тысячи человек), прикрывавшие подступы к столице. Попытка этих маршалов преградить врагу путь на Париж окончилась неудачей. В сражении при Фер-Шампенуазе (25 марта 1814 года) они были наголову разгромлены союзными войсками, потеряв почти половину своих солдат. Это сражение было проиграно французами, несмотря на выдающуюся отвагу, с которой молодые, почти необученные новобранцы сражались с закаленными в боях солдатами союзных армий. С оглушительными криками «Да здравствует император!» они бесстрашно бросались в яростные атаки и массово гибли под шквальным огнем союзной артиллерии. Мужество и отвага, проявленные французскими войсками при Фер-Шампенуазе, произвели большое впечатление даже на русского императора Александра I. В последующие дни остатки разбитых корпусов Мармона и Мортье отошли к Парижу.

Оборону французской столицы, на которую наступала 150-тысячная армия союзников, возглавил Мармон. В его распоряжении находилось около 40 тысяч человек, значительную часть которых составляли национальные гвардейцы. Париж на тот момент насчитывал более 600 тысяч жителей, пригороды города были хорошо укреплены. Формально обороной города командовал старший брат императора, Жозеф Бонапарт, назначенный Наполеоном наместником империи в Париже. Французские маршалы прилагали все усилия, чтобы организовать городу надлежащую оборону. На Монмартре были установлены батареи – больше 150 орудий. Бельвильские высоты защищало 20-тысячное войско при 90 орудиях.

Многотысячная союзная армия наступала на Париж тремя колоннами. Русско-прусская армия, под командованием прусского фельдмаршала Блюхера, действовала на правом фланге. Центральную колонну возглавлял генерал от инфантерии Барклай де Толли, левой колонной командовал наследный принц Вюртембергский. Наступление на Париж началось рано утром 18 марта 1814 года. В ходе Парижского сражения французские войска, несмотря на большое численное превосходство противника, мужественно оборонялись до второй половины дня. К этому времени после ожесточенной борьбы почти все основные опорные пункты французами были потеряны. И без того мощный натиск союзных войск продолжал нарастать. Союзное командование вводило в сражение все новые и новые силы. 29 марта армия союзников подошла к парижским пригородам Пантен и Роменвиль. Вскоре ее передовые части уже ворвались на окраины города. Стало ясно, что отразить противника на ближних подступах к Парижу не удалось. Встал вопрос: продолжать борьбу на улицах города или сдать его и тем самым спасти от неминуемого разрушения.