Загадки истории. Маршалы и сподвижники Наполеона

31 марта ближе к полудню формально возглавлявший оборону Парижа брат Наполеона Жозеф Бонапарт именем императора уполномочил герцога Рагузского начать переговоры о капитуляции города. В четыре часа дня пруссаки овладели Монмартром и приготовились открыть оттуда артиллерийский огонь по Парижу. При таких обстоятельствах герцог Рагузский счел дальнейшее сопротивление бессмысленным. Как выразился Делдерфилд, «…Париж нельзя было сравнивать… с Сарагосой… и его защитники не были фанатиками. Они были всего лишь усталыми и голодными солдатами…». Переговоры о сдаче Парижа были начаты… В письме к герцогине д’Абрантес, супруге его друга Жюно, Мармон пытается объяснить свое трудное решение: «…Сделав все, что было в моих силах ради чести Франции и французского оружия, я вынужден подписать капитуляцию, которая позволит иностранным войскам завтра войти в нашу столицу! Все мои усилия были напрасны. Я был вынужден сдаться численно превосходящему противнику, какое бы сожаление я при этом не испытывал. Но моим долгом было сохранить жизнь солдатам, за которых я несу ответственность. Я не могу поступить иначе и надеюсь, что моя страна будет судить обо мне справедливо. Моя совесть чиста перед этим судом». Сдавая Париж, Мармон считал, что это был его долг и перед страной, и перед парижанами, и, возможно, в этом вопросе история осудила его слишком сурово. В конце концов, все считали, что империя побеждена. К тому же ни герцог Рагузский, ни Мортье, ни старый Монсей не обладали достаточным влиянием, чтобы вдохновить Париж на сопротивление неприятелю. И Мармон, взваливший на свои плечи почти всю ответственность, это прекрасно понимал. Впрочем, многие исследователи осуждают Мармона, обвиняя его в тщеславии и излишней самонадеянности. В частности, один из историков писал следующее: «Дом герцога Рагузского стал сборным пунктом для уполномоченных, которым было поручено ведение переговоров, и для немногих политических деятелей, оставшихся в столице. В ходе переговоров шли также разговоры, причем открыто и не прерывавшиеся маршалом, что роль Наполеона уже сыграна и французский престол должен быть занят только династией Бурбонов. В эти дни маршал слышал столько лести в свой адрес, о нем говорили как о единственном спасителе Франции. Все это подстегивало тщеславие Мармона, который и вправду стал считать себя спасителем страны».

В ночь на 31 марта условия капитуляции были подписаны, и французские войска начали покидать Париж. Днем 31 марта союзная армия торжественно вошла во французскую столицу. Верхом на белом коне, вместе с прусским королем и фельдмаршалом Шварценбергом, впереди блестящей свиты союзных генералов, во главе русско-прусской гвардии вступил во французскую столицу император Александр I.

Как и обещал в ходе переговоров российский государь, никаких беспорядков, грабежей со стороны союзных войск не было. После сдачи Парижа Мармон отвел свои войска в район Эссона (близ Фонтенбло). Потери французов в Парижском сражении составили до 4 тысяч человек. Союзники захватили также 86 орудий на поле боя и еще 72 орудия достались им после капитуляции города. При этом сражение за Париж стало в кампании 1814 года одним из самых кровопролитных для союзных войск, потерявших за один день боев более 8 тысяч солдат (из них более 6 тысяч русских), но в результате окончило эпоху Наполеоновских войн. Наполеон узнал о наступлении главных сил союзных армий на Париж, находясь со своей армией в глубоком тылу противника. Сразу же он двинулся из района Сен-Дизье к своей столице. Уже на середине пути главнокомандующий понимает, что не успеет подойти на выручку. 31 марта в Фонтенбло Наполеон узнает о сдаче Парижа. «На несколько секунд император остолбенел. Затем он стал метать громы и молнии в сторону Жозефа, которого называл трусом, в сторону Мармона, называя его действия тупоумием, в сторону депутатов, именуя их не иначе как предателями», – описывает эти минуты Делдерфилд. Придя в себя, Наполеон первым делом вызвал к себе все находящиеся поблизости воинские части. На следующий день в его распоряжении находилось уже более 36 тысяч солдат, а через два дня их численность возросла до 60 тысяч. Но для атаки Парижа, где находилась 150-тысячная армия союзников, этих войск все же было недостаточно.

Однако смотр войск, проведенный Наполеоном 3 апреля в Фонтенбло, внушил ему уверенность в преданности армии и утвердил в решимости продолжать борьбу. Французский император проехал по всему фронту войск и, остановившись посреди площади, обратился к офицерам и солдатам с речью: «Солдаты! Неприятель, опередив нас на три перехода, овладел Парижем; мы должны изгнать его. Недостойные французы, эмигранты, пощаженные нами, водрузили белое знамя и присоединились к нашим неприятелям. Малодушные! Они будут наказаны за это новое преступление. Поклянемся победить или умереть и заставим уважать трехцветную кокарду, уже двадцать лет носимую нами на поприще славы и чести». Готовые выполнить любой приказ главнокомандующего, солдаты восторженно приветствовали Наполеона громогласными возгласами: «Да здравствует император! На Париж! На Париж!» Французский император лично убедился, что рядовые солдаты и офицеры остались верны своему императору. Воодушевленный осмотром войск, на следующий день Наполеон вызвал к себе маршалов, чтобы обсудить с ними план похода на Париж.

Но неожиданно для себя император столкнулся с совершенно противоположными настроениями. Его ближайшие соратники вовсе не горели желанием сражаться за столицу. Французские маршалы не хотели участвовать в отчаянной и самоубийственной атаке на Париж. Роялисты оказывали на них давление, вынуждая поднять мятеж и перейти на сторону Бурбонов. Некоторые имели семьи в Париже и опасались за жизнь своих родных и близких. Итак, вместо поддержки и понимания, на которые рассчитывал, император получил «бунт маршалов», потребовавших от него «ради спасения Франции» прекращения борьбы и отречения от престола. Впоследствии в своих мемуарах Мармон, вспоминая ход этих событий, объяснил также суть противостояния императора и его маршалов. «31-го я занял позиции в Эссоне, а в ночь с 31 марта на 1 апреля я отправился в Фонтенбло повидаться с императором и обговорить с ним последние события, – писал он. – Наша удачная оборона удостоилась его одобрения. Он приказал мне подготовить ему наградные листы для наиболее храбрых солдат, которые до последнего момента с таким самопожертвованием вели эту чудовищно неравную борьбу. Император понимал свое положение: он был разбит, и ему необходимо было вступать в переговоры. Казалось, что он остановился на том, чтобы собрать остатки своих сил, по возможности увеличить их, не проводя больше никаких операций, и, базируясь на этом, начать переговоры. В тот же день он приехал осмотреть позиции 6-го корпуса.

В это время из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам. Это были Дени де Дамремон и Фавье. Они доложили императору о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра о его нежелании вести переговоры. Такой рассказ глубоко огорчил императора и коренным образом поменял ход его мыслей. Мир стал невозможным для него, и он решил продолжать войну всеми средствами. Эта его новая позиция была вынужденной, и он, не смущаясь, изложил ее мне. Но это его решение, основанное и на отчаянии, привело его к крайней сбивчивости мыслей: отдавая мне приказ перейти через Сену и атаковать противника там, где мы уже сражались, он забыл, что у нас на пути лежала Марна, на которой были разрушены все мосты. В целом, начиная с этого момента, меня поразило охватившее его полное расстройство мыслей, занявшее место привычных для него ясности ума и мощи разума. Оставив именно такие распоряжения, он покинул меня. Это был последний раз в моей жизни, когда я видел и слышал его. Дени де Дамремон и Фавье рассказали мне обо всех последних событиях, происходивших в Париже, и обо всех радостных восторгах, их сопровождавших. Получалось, что национальная гордость и чувство благородного патриотизма, такие естественные для французов, уступили место ненависти, которую у всех вызывал Наполеон. Все хотели окончания этой нелепой борьбы, начатой два года назад и сопровождавшейся бедствиями, которых еще не знала история. Спасение виделось лишь в свержении человека, амбиции которого привели к таким огромным бедствиям».

Непростое решение герцога Рагузского

Тем временем события в Париже набирали ход. 1 апреля 1814 года было образовано Временное правительство. На следующий день Сенат издал указ об отречении Наполеона от власти, его обвиняли во всех, порой совершенно немыслимых грехах. В тот же день муниципальный совет открыто высказался за династию Бурбонов и призвал маршалов и генералов перейти на сторону короля, взамен пообещав им сохранить чины, титулы и пенсии.

Чтобы выбить опору из-под императора, переманив на сторону Бурбонов костяк французского генералитета, давний враг Наполеона Талейран решил в первую очередь воздействовать на Мармона, являвшегося давним другом и соратником императора. Талейран, как ловкий интриган и дипломат, избрал окольный путь, чтобы переманить герцога Рагузского на свою сторону. Мармону были отправлены письма-призывы от Бурьенна, генерала Дезоля, а также от командующего австрийской армией, князя Шварценберга. Во всех трех посланиях ему предлагали перейти на сторону коалиции, тем самым показав, что не только мирные жители желают прихода Бурбонов, но и армия; такой путь, по словам авторов писем, предотвратит сползание страны к гражданской войне и наконец-то принесет долгожданный мир. Кроме прочего Шварценберг в своем послании обещал пропустить войска Мармона со всеми военными почестями в Нормандию; герцогу Рагузскому было обещано сохранение герцогского титула, а также щедрые награды и почести. Правда, забегая вперед, необходимо заметить, что при заключении договоренностей с союзниками Мармон позаботился также и о Наполеоне. Он получил письменные гарантии, что Наполеону будет сохранена жизнь и свобода в выборе своего местопребывания (на этом моменте мы еще остановимся подробнее).

Итак, 4 апреля 1814 года Наполеон принял решение отказаться от престола в пользу своего трехлетнего сына при регентстве императрицы Марии-Луизы.

В этот день к нему явились маршалы Ней, Удино, Лефевр, Макдональд и Монсей. Там уже находились Бертье и Коленкур. Наполеон начал излагать им свой план похода на Париж, ответом на который стало гробовое молчание. «Что же вы хотите, господа?» – спросил император. «Отречения!» – ответили от имени всех присутствовавших Ней и Удино. Наполеон не стал спорить и быстро подписал акт отречения в пользу своего сына.

Впоследствии Мармон вспоминал об этом так: «4 апреля Наполеон уступил энергичным уговорам двух военачальников, в том числе весьма резким со стороны маршала Нея. Признавая невозможность продолжения борьбы, он отказался от короны в пользу своего сына и назначал полномочными представителями принца Москворецкого, герцога Тарентского и герцога Виченцкого. Они-то и рассказали мне о произошедшем в Фонтенбло. Все это коренным образом изменило положение дел. Я принес много жертв во имя спасения родины, но гораздо большую жертву, чем я, принес Наполеон. Теперь моя миссия была выполнена, и я мог прекратить жертвовать собой. Долг предписывал мне быть с моими товарищами; было бы неправильно продолжать действовать в одиночку.

Перед отъездом из Эссона я объяснил генералам, которым я оставлял командование корпусом (старшему среди них Суаму, а также Компану и Бордессулю), причины своего отъезда. При этом я пообещал им, что вернусь. В присутствии полномочных представителей императора я дал им приказ, что бы ни происходило, не делать никаких движений до моего возвращения. Затем мы поехали в генеральный штаб принца Шварценберга (4 апреля), чтобы получить там официальное разрешение на поездку в Париж. В разговоре с этим генералом я отказался от начатых переговоров. И я объяснил ему причины. Мои действия имели целью спасение моей страны, и когда меры, принятые совместно с моими товарищами и по соглашению с Наполеоном, стали позволять достичь этой цели, я не мог действовать изолированно. Он прекрасно понял меня».

Для согласования условий отречения к русскому императору Александру I Наполеоном была направлена делегация во главе с министром иностранных дел А. Коленкуром (герцог Виченцский). В ее состав Наполеон включил маршалов Нея и Макдональда, а в последний момент дополнил ее еще и маршалом Мармоном. «Я могу рассчитывать на Мармона. Это один из моих давних адъютантов… У него есть принципы чести. Ни одному из офицеров я не сделал столько, как ему…» – пояснил император свой выбор. Но он сильно заблуждался в отношении своего «давнего адъютанта» и его «принципов чести».

После капитуляции Парижа Мармон оказался перед выбором: следовать ли ему дальше за Наполеоном, утратившим, по его мнению, чувство реальности, полностью обанкротившимся как политик и поставившим Францию на грань катастрофы, или же подчиниться декрету Сената во имя спасения страны от вражеского нашествия, низложившего Наполеона и династию Бонапартов. Маршал посчитал, что дальнейшая борьба не имеет шансов на успех, и решил встать на сторону Сената, который уже плясал под дудку Талейрана. К тому же не стоило сбрасывать со счетов тот факт, что репутация герцога Рагузского в тот момент была высока как никогда. Как пишет Делдерфилд, «Мармон начал видеть себя в роли генерала Монка (Джордж Монк – один из главных деятелей Реставрации династии Стюартов в Англии после смерти Кромвеля; возвел на престол Карла II Стюарта), в роли человека, который, примирив интересы военных и гражданских лиц в уставшей от войны Франции, заслужит рукоплескания соотечественников и благодарность потомков». «Он мысленно видел Францию благоденствующей, – пишет В. Слоон, – благодаря восстановлению мира и общественного порядка, причем вся честь приписывалась исключительно только ему, и повсюду возносились хвалы великодушному его патриотизму. Между тем цель эта могла быть, по его мнению, достигнута не только без всякого ущерба, но даже с соблюдением личной выгоды».

Утром 4 апреля в штаб маршала Мармона прибыл представитель австрийского фельдмаршала князя К. Шварценберга (главнокомандующий главной союзной армией), предложивший маршалу покинуть армию Наполеона и перейти со своим корпусом на сторону союзников. Мармон колебался с ответом, но в конце концов принял это предложение. Вскоре уполномоченные Наполеона, направлявшиеся на переговоры с русским царем, прибыли в штаб 6-го корпуса, чтобы довести до Мармона поручение императора. Герцог Рагузский известил их о своих переговорах с австрийским представителем, но о заключенном с ним соглашении умолчал. Когда возмущенные посланцы Наполеона потребовали от Мармона прервать всякие контакты с врагом, тот пообещал им это и присоединился к делегации. Александр I принял французских посланцев дружелюбно – это была действительно элита Франции. В основном российский император согласился с их предложениями, но окончательное решение отложил на следующий день, чтобы обсудить ситуацию со своими союзниками. В принципе, российский и австрийский императоры не возражали против «воцарения» трехлетнего Наполеона II при регентстве Марии-Луизы. Поддерживал эту линию и австрийский политик Меттерних. Регентство Марии-Луизы должно было усилить австрийские позиции во Франции. К тому же Александр отрицательно относился к Бурбонам. Русский император склонялся в пользу Евгения Богарне, либо Бернадота, или представителя династии Бонапартов.

Утром 5 апреля, перед тем как снова ехать на переговоры с русским императором, министр иностранныйх дел А. Коленкур и военачальники встретились за завтраком у маршала М. Нея. Во время завтрака стало известно, что ночью 6-й корпус Огюста Мармона перешел на сторону противника. В то утро Мармон, войдя в комнату, якобы произнес: «Все потеряно! Я обесчещен! Мой корпус ночью по приказу генерала Сугама перешел к врагу. Я отдал бы руку, чтобы этого не было…» На эти слова Ней гневно воскликнул: «Скажите лучше – голову, и то будет мало!»

Как вскоре выяснилось, генерал Ж. Сугам (Суам), который возглавлял корпус в отсутствие Мармона, сразу же после отъезда своего командира в Париж получил из Главного штаба приказ немедленно присоединиться к основным силам армии. Кроме того, Наполеон прислал офицера, чтобы тот сопроводил Мармона или генерала, его замещающего, к нему в Фонтенбло для обсуждения возможной операции по наступлению на Париж. Генерал Сугам решил, что император узнал о тайном соглашении командования корпуса с союзниками и хочет арестовать или расстрелять предателей. Тогда с согласия других генералов армии ночью 5 апреля Сугам перевел 6-й корпус за линию расположения союзных войск и сдал его врагу. Ничего не подозревавшие солдаты и офицеры корпуса не знали о предательстве, полагая, что приближаются к вражеским войскам, чтобы атаковать их. К тому же ходили слухи об отречении императора. Только одна дивизия Люготта отказалась выполнить приказ Сугама и перейти к Версалю.

Только с рассветом солдаты и офицеры поняли, что преданы своими изменившими воинскому долгу генералами, но уже ничего не могли поделать. Корпус со всех сторон был окружен кольцом австрийских войск. По утверждениям некоторых исследователей, получив известие о поступке генерала Сугама, Мармон сразу же покинул особняк Нея. Представители императора больше его не видели. Когда позднее они встретились с Александром I, то их ждал уже иной прием. У русского императора был новый сильный аргумент: армия не поддерживает Наполеона, корпус Мармона перешел на сторону коалиции. Поэтому теперь союзники отказывались признавать права Бонапартов на трон, и их требование было однозначным – полное и безусловное отречение Наполеона. Прощаясь с Коленкуром, император Александр сказал: «Убедите вашего повелителя в необходимости подчиниться року. Все, что только будет возможно сделать для почета (Наполеону), будет сделано».

Итак, переход корпуса маршала Мармона на сторону союзной армии предопределил исход переговоров. Но был ли он инициирован самим Мармоном? Об этом мы еще расскажем.

6 апреля посланцы вернулись в Фонтенбло и были приняты Наполеоном. По их лицам император сразу понял, что произошло, но потребовал полного отчета.

Выслушав его, Бонапарт подписал акт отречения от престола. «Так как союзные державы провозгласили, что император Наполеон есть единственное препятствие к установлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что он отказывается за себя и своих наследников от трона Франции и трона Италии, потому что нет такой личной жертвы, даже жертвы самой жизнью, которую он не был бы готов принести в интересах Франции», – говорилось в документе, подписанном Наполеоном. Бывшему властелину Франции предоставили в пожизненное владение остров Эльбу у итальянского побережья, ему также сохранили титул императора и выделили личную охрану в несколько сотен человек. 20 апреля в парадном дворе Белой Лошади дворца Фонтенбло произошло знаменитое прощание императора-полководца со своей старой гвардией. Трогательная сцена этого прощания описана в многочисленных трудах. Поседевшие в боях наполеоновских сражений не могли сдержать слез, когда отъезжала карета их кумира-императора. В целом, армия продолжала любить Наполеона и, отдай он приказ, не раздумывая пошла бы в бой. Корпус маршала Мармона бонапартисты назвали «ротой Иуды». «В течение некоторого времени, – пишет В. Слоон, – Мармону удавалось играть роль героя, но вскоре его тщеславный, пустой характер выказал в истинном свете его поведение. Из титула герцога Рагузского, который носил Мармон, выработалось слово „рагузада“, служившее синонимом измены». Во время суда над маршалом Неем в палате пэров Мармон голосовал за казнь «храбрейшего из храбрых», чем еще больше запятнал себя в глазах как соратников, так и простых французов.

Узнав об измене Мармона, Наполеон сказал: «Мармон нанес мне последний удар».

Что же касается самого маршала Мармона, то, как пишет Делдерфилд: «Герцог Рагузский, очевидно, был в ужасе от сложившейся ситуации – в попытке защитить династию он ее фактически предал». Между тем известно, что уже вечером 6 апреля курсы акций Французского банка резко подскочили почти вдвое – котировавшиеся неделю назад в 520–550 франков, они поднялись до 920–980 франков. «Такого огромного скачка на бирже не было уже многие годы, – пишет Манфред. – Некоторые ловкачи заработали за один день миллионы. Среди них был и герцог Рагузский – маршал Мармон». Таким образом, можно с уверенностью сказать, что Мармон извлекал прямую выгоду из сложившейся ситуации, хотя очевидно, что она не являлась его прямой целью.

Действительно, сложно предположить, что только лишь прямой собственной выгодой руководствовался боевой офицер, маршал армии, решившись на такой серьезный шаг, как капитуляция столицы. Хотя сам Мармон впоследствии объяснял свой поступок только одним – благом народа и Франции. В своих мемуарах он писал: «В сложившихся обстоятельствах первое, что нужно было делать, это сохранять перемирие, чтобы дать политикам возможность урегулировать нашу участь. Для достижения этого нужно было вступать в переговоры с иностранцами. Это было мучительно, но необходимо. Истина заключалась в следующем: общественное мнение считало Наполеона единственным препятствием к спасению страны. Я уже говорил, что его военные силы, сократившиеся до нуля, не могли больше восстановиться, так как регулярный рекрутский набор стал невозможным.

Можно понять, что творилось внутри меня. Но перед тем, как окончательно принять решение, необходимо было выслушать мнения моих генералов. Все генералы, находившиеся под моим командованием, собрались у меня, и я передал им последние новости из Парижа. Мнение было единогласным. Было решено признать временное правительство и присоединиться к нему во имя спасения Франции».

Между тем большинство исследователей считают, что основная причина кроется в другом. Так, например, Л. Бежин в книге «Смерть и воскресение царя Александра» пишет следующее: «…столица капитулировала, чему способствовало не только предательство Талейрана, но и измена маршала Мармона: он вступил в переговоры с союзниками и отвел свой корпус, сдал позиции. Почему? Да потому, что уже становилось ясно, на чьей стороне перевес, не только численный, но и моральный, и что рано или поздно Наполеон падет. Вот и следовало подумать о своем будущем, о своем положении при новой власти, выслужиться перед ней, заручиться поддержкой. Ну и так далее, логика простая, хотя эти побуждения могли облекаться и в иные словесные одежды. Измена Мармона… вот я пишу это имя и невольно думаю: а ведь сколько раз оно писалось до меня во множестве книг, соединенное с тем же самым словом – измена… Поистине бедный Мармон! На что он себя обрек! Впрочем, это не мои слова, это слова Наполеона, произнесенные им в Фонтенбло, уже после отречения, во время долгой ночной беседы с его ближайшим помощником Коленкуром: „Несчастный не знает, что его ждет. Его имя опозорено“. Пророческие слова! Да, предал Талейран, но ведь он дипломат, привыкший лукавить, хитрить, интриговать в салонах и гостиных, обводить вокруг пальца – ему положено… А Мармон – военный, человек присяги, ему не подобает, не к лицу. Поэтому и столь знаменательные слова можно поменять местами: измена Талейрана и предательство Мармона; так, наверное, точнее. Все-таки Талейран не дьявол, а Мармон не Иуда. Оба – люди, оба зависели от обстоятельств и оба оправдывали себя тем, что любят Францию и все делают ради ее блага и спасения».

Историк Б. Фролов считает мотивом, побудившим Мармона принять решение о капитуляции Парижа, вынуждая тем самым Наполеона отречься от трона, многочисленные накопившиеся обиды, которые затаил маршал на своего благодетеля-императора. В своей книге «Военные противники России» историк дает следующее объяснение: «Новая знать, которую создал Наполеон, – это было, прежде всего, скопище недовольных и обиженных. Почти у каждого представителя этого нового сословия был какой-то свой личный счет к императору. Все эти принцы, князья, герцоги, графы, бароны и прочие, пока еще не удостоенные титулов, но жаждущие получить их, в своем абсолютном большинстве находившиеся до революции если не на самом социальном дне, то очень близко к нему, считали себя в чем-то обиженными Наполеоном. Можно было подумать, наблюдая все это, что он у каждого из них что-то отнял. Дух конформизма постепенно овладевал умами всей наполеоновской номенклатуры, в том числе и военной. Начинающим стареть маршалам и генералам хотелось уже комфортной и спокойной жизни. Но неугомонный император, поглощенный планами новых походов и завоеваний, не давал им такой жизни и впредь не обещал. И вот вся эта постоянно чем-то недовольная, брюзжащая, но вместе с тем не лишенная чванливости, целиком поглощенная нескончаемыми распрями, а также заботами о своих доходах, новых владениях и наградах, чуждая каких-либо высоких идеалов новая имперская знать, по мысли Наполеона, должна была стать опорой его империи. Опасное и роковое заблуждение!

Эти ложные постулаты привели Наполеона к большому политическому просчету с катастрофическими для него последствиями. Как только вся эта публика поняла, что ничего больше от Наполеона она получить уже не сможет и, более того, из-за него может и потерять все ранее приобретенное, то сразу же отвернулась от него и стала подыскивать себе нового хозяина, который бы гарантировал ей stаtus-quo (статус-кво).

Причина такого положения крылась прежде всего в том, что по мере своего превращения в диктатора, обладающего неограниченной властью, Наполеон все больше отрывался от реальной действительности, переставал четко ее видеть и ясно понимать. Создавалось впечатление, что какой-то неумолимый рок постепенно зашоривал ему глаза и ограничивал кругозор. Он жил, ослепленный своим могуществом, наивно полагая, что силы штыка достаточно для преодоления всех возникающих на его пути препятствий. Патриотизм, идейная убежденность, высокие моральные принципы и другие категории того же порядка, не подлежащие подсчету ни в миллионах франков, ни в количестве пушек и дивизий, имели для него сугубо абстрактное значение. В начале своей полководческой карьеры Наполеон оценивал обстановку и смотрел на вещи более трезво, правильно учитывал влияние различных факторов в практической деятельности, прекрасно понимая их значение, благодаря чему во многом и достигал своих ошеломительных успехов. Но со временем все это было предано забвению и отброшено».

Далее Б. Фролов указывал на то, что «некоторые из высших военачальников были обижены на императора, считая, что он недооценивает их боевые заслуги». «Среди них находился и Мармон. Хотя при его довольно скромных заслугах как военачальника высшего ранга он был вознагражден Наполеоном более чем достаточно. При том, что маршальское звание Мармона являлось никогда не отработанным им авансом. В общепринятом понимании его боевые заслуги никак не тянули на это высшее воинское звание. Но непомерное честолюбие мешало ему трезво оценивать свою роль и место в высшем эшелоне французского генералитета. Насколько сильно было задето самолюбие Мармона, когда он оказался обойденным при первом производстве 18 генералов в маршалы Франции! Правда, справедливости ради следует признать, что претензии Мармона тогда не были такими уж необоснованными. Боевые заслуги того же Бессьера или Даву, а также некоторых других генералов, получивших маршальские звания в 1804 году, были на тот момент ничуть не выше заслуг Мармона. Но эти военачальники в той или иной мере оправдали выбор Наполеона, сделанный императором тогда в их пользу, кто-то из них впоследствии проявил полководческий талант, как, например, Ланн или Даву, другие прославили свои имена блистательными подвигами на полях сражений, как это сделали Ней или Мюрат. Но Мармону все это удалось в значительно меньшей мере. Недоволен Мармон был и тем, что Наполеон недооценил его заслуги при перевороте 18 брюмера. Но и здесь наш персонаж, надо признать, явно переоценивал свою роль в этом перевороте, где был далеко не ключевой фигурой, а лишь одним из второстепенных деятелей, будучи помощником генерала Ж. Макдональда».

Так был ли маршал Мармон предателем Наполеона?

«Изменник», «палач», «предатель»… так окрестили маршала Мармона соотечественники, разом перечеркнув и забыв все его воинские заслуги и боевые подвиги. Вполне вероятно, что Огюст Мармон, как и некоторые другие наполеоновские маршалы, ярким полководческим талантом не обладал. Во всяком случае он со всей очевидностью доказал это в Испании в 1811–1812 годах, когда возглавлял там португальскую армию. Да и его маршальский жезл, полученный за самое заурядное, не имевшее особого значения сражение, многие современники считали не более чем щедрым подарком, который Наполеон преподнес своему старому соратнику на радостях от одержанной победы над Австрией. Тем не менее отказать в военных дарованиях Мармону нельзя. Он был способным дивизионным генералом, смелым и отважным воином, долгие годы доблестно сражавшимся с многочисленными врагами Франции сначала под революционными знаменами, а затем – под императорскими орлами. Его неординарные в тактическом масштабе военные дарования в наибольшей степени раскрылись в рядах республиканской армии. Мармон обладал также неплохими административными способностями, которые он проявил, управляя в течение нескольких лет Иллирийскими провинциями. Однако все эти достоинства маршала были напрочь забыты соотечественниками, когда весной 1814 года он сдал противнику Париж и перешел со своим корпусом на сторону врага.

Не спасли Огюста Мармона и достижения – для своего народа Огюст Мармон стал подлым изменником, который не заслуживал ни малейшего прощения. Прилепившийся к маршалу ярлык «предатель» перечеркнул для потомков все его заслуги и заставил забыть, что при всех его недостатках это был неординарный человек, который с самых юных дней и до глубокой старости отличался необыкновенными дарованиями, ясностью ума и наблюдательностью. Не случайно Стендаль в книге «Жизнь Наполеона» написал о Мармоне так: «Не защита им Парижа и не его капитуляция в Париже являются тем, что заслуживает особого внимания, а последующие его действия, благодаря которым его имя будет известно отдаленному потомству».

Между тем в исторической литературе широко распространено мнение, что именно измена маршала Мармона повлекла за собой отречение Наполеона в 1814 году. Это суждение поддерживает, например, такой видный исследователь наполеоновских войн, как Дэвид Чандлер, который пишет: «Пришли новости из Парижа, что Мармон открыто перешел на сторону врагов, взяв с собой своих солдат. Это было последним ударом. У Наполеона осталась одна последняя карта: примирившись с мыслью о своем отречении, он попытался обеспечить наследование престола своему сыну».

Однако не все исследователи наполеоновской эпохи безоговорочно клеймят Мармона как предателя, полагая, что прежде чем обвинять человека в столь серьезном деянии, необходимо досконально разобраться, что же на самом деле происходило в драматичные дни марта-апреля 1814 года. Российский историк С. Ю. Нечаев в своей книге «Десять загадок наполеоновского сфинкса» пишет по этому поводу: «Не трудно догадаться, что это ставшее распространенным мнение проистекает от самого Наполеона, неоднократно обвинявшего Мармона в измене и в 1814 году, и в своем знаменитом обращении к народу Франции, сделанном 1 марта 1815 года в бухте Жуан. В этом обращении Наполеон утверждал, что в ходе кампании 1814 года на территории Франции ему сопутствовал успех, что армии союзников были обескровлены и отрезаны от источников снабжения, что они непременно нашли бы свою могилу на бескрайних французских просторах, если бы не „предательство герцога Рагузского, сдавшего врагу столицу и дезорганизовавшего армию“. Это предательство, согласно Наполеону, „изменило судьбу войны“. Это высочайшее мнение было тут же с готовностью подхвачено и начало тиражироваться историками, обрастая при этом многочисленными деталями и нюансами».

Так или иначе, а вопрос о том, был ли маршал Мармон главным виновником наполеоновской катастрофы 1814 года, до сих пор является спорным. Некоторые исследователи утверждают, что падение Парижа было предрешено. О настроениях, царивших в Париже весной 1814 года, сам Мармон писал следующее: «Жители Парижа, в частности, мечтали о падении Наполеона: об этом свидетельствует их полное безразличие в то время, как мы сражались под его стенами. Настоящий бой шел на высотах Бельвиля и на правом берегу канала. Так вот, ни одна рота национальной гвардии не пришла нас поддержать. Даже посты полиции, стоявшие на заставах для задержания беглецов, сами разбежались при первых выстрелах противника». Что касается договоренности о сдаче Парижа союзной армии, Мармон утверждает, что Жозеф Бонапарт, бывший его непосредственным начальником, давал ему право вступать в переговоры с противником.

Эта версия находит свое подтверждение и у Виллиана Слоона, который пишет, что «Жозеф, именем императора, уполномочил Мармона вступить в переговоры», а также что у Мармона «имелись положительные инструкции спасти во что бы то ни стало Париж от разграбления». Но узна5ем, что об этом написал сам Огюст Мармон на страницах своих «Мемуаров», опубликованных в 1857 году: «Мы находились под командованием Жозефа, представителя императора. Он поручил мне оборону Парижа от Марны до высот Бельвиля и Роменвиля. Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до Сены, – писал бывший французский военачальник. – Мои войска, поставленные ночью в Сен-Мандэ и Шарентоне, насчитывали всего 2500 человек пехоты и 800 человек кавалерии. Несколько часов я объезжал местность, на которой мне предстояло сражаться, ведь когда я бывал здесь раньше, мне и в голову не приходили мысли о возможных военных действиях. Затем я вернулся в Париж, но так и не смог связаться с Жозефом Бонапартом. Военного министра мне удалось застать только в десять часов вечера. Генерал Компан, вышедший из Сезана 25 марта в день сражения при Фер-Шампенуазе, к подходу противника находился в Мо. Он взорвал мост в этом городе и получил небольшие подкрепления; его силы увеличились до пяти тысяч человек. Отойдя к Пантену, 29 марта он поступил под мое начальство. Таким образом, у меня стало около 7500 пехотинцев, принадлежащих остаткам семидесяти различных батальонов, и 1500 кавалеристов, а противостоять мне предстояло целой армии, насчитывавшей более 50 000 человек. Я понял важность позиции у Роменвиля, но генерал Компан, отступая, не занял ее, и я не знал, успел ли противник обосноваться там. Ночью я выслал туда разведку из Сан-Мандэ. Офицер, руководивший разведкой, не поехал туда, но доложил мне, будто он видел своими глазами, что противника там еще нет. Впрочем, эта ошибка, это настоящее военное преступление, имело положительный результат и частично стало причиной продолжительности этой памятной обороны, несмотря на огромную диспропорцию в численности войск. Это произошло потому, что я начал наступление, и это придало обороне совсем другой характер. Благодаря этому ложному донесению, я вышел из Шарентона с 1200 пехотинцами, орудиями и кавалерией и рано утром уже был на месте, но оказалось, что противник уже стоял там. Немедленно в лесу, окружавшем замок, начался бой. Противник, удивленный нашей неожиданной атакой, которую он принял за подход основных сил Наполеона, воспринял все с большой осторожностью и начал обороняться. К тому же нам удалось воспользоваться преимуществами позиции и удачно расставленной артиллерией. События развивались с переменным успехом примерно до одиннадцати часов; но затем противник, сделав усилие на своем левом фланге, опрокинул мой правый фланг, и я вынужден был отступить к Бельвилю. Там мои войска сконцентрировались и стали способны оборонять улицы, сходившиеся в этом месте.

Чуть позже, то есть около полудня, я получил от короля Жозефа разрешение на ведение переговоров о сдаче Парижа иностранцам. 30 марта он писал: „Если господа маршал герцог Рагузский и маршал герцог Тревизский не смогут держаться, они уполномочиваются войти в переговоры с князем Шварценбергом и русским императором, находящимися перед ними“».

Из этого очень важного заявления Огюста Мармона следует, что ответственность за капитуляцию должны были взять на себя еще как минимум два человека – Жозеф Бонапарт и маршал герцог Тревизский. Но почему же этих людей никто не упрекает в предательстве и оставлении Парижа? Это один из вопросов, который современные защитники Мармона задают его многочисленным обвинителям. Впрочем, вопрос этот скорее риторический и вряд ли на него когда-либо последует ответ.

Сам Мармон в конце своей жизни скрупулезно задокументировал те трагические события, которые произошли в Париже весной 1814 года. В частности, он дал подробный анализ сражению в столице, которое, по его мнению, впоследствии стало поводом для домыслов и фальсификаций. «Наше положение частично восстановилось, и я отправил полковника Фавье сказать Жозефу, что дела еще не так плохи, и я надеюсь продолжить оборону до наступления ночи. Но полковник не нашел короля на Монмартре. Оказалось, что он уже уехал в Сен-Клу и Версаль, увезя с собой военного министра и всю свою свиту, хотя никакая опасность ему лично не угрожала, – писал бывший военачальник. – Противник с яростью атаковал мою новую позицию. Шесть раз мы теряли, но семь раз вновь захватывали важные пункты на нашем фронте, в том числе башни Брюйерского парка. Генерал Компан слева от Бельвиля с таким же успехом отбивал все атаки, направленные на Пантен. Наконец, противник, информированный пленными о нашей малой численности, понял, что у нас нет никакой возможности для серьезной атаки, и начал разворачивать огромные силы. С высот Бельвиля можно было видеть новые прекрасные колонны, двигавшиеся на все наши позиции и переходившие через канал в направлении Монмартра. Похоже, нас собирались атаковать со всех сторон одновременно. Было уже три с половиной часа: наступил момент воспользоваться разрешением капитулировать, данным мне около полудня. Я отправил трех офицеров в качестве парламентеров. Один из них был очень известен – это Шарль де ля Бедуайер. Его лошадь была убита, трубач тоже убит, и он не смог пересечь фронт противника. Только адъютанту генерала Лагранжа удалось это сделать.

Тем временем я решил проверить, что происходит на левом фланге в Бельвиле. Но стоило мне сделать несколько шагов по большой улице, как я наткнулся на мощную колонну русских. Нельзя было терять ни секунды: любое промедление было бы для нас роковым. В подобном узком дефиле невозможно было оценить всю нашу слабость, и я атаковал, встав во главе горстки солдат вместе с генералами Пельпором и Мейнадье. Первый из них получил ранение в грудь, но, к счастью, не погиб. Подо мной пала лошадь, а вся моя одежда оказалась изрешеченной пулями. Голова вражеской колонны повернула назад.

В этот момент адъютант, ездивший парламентером, вернулся назад в сопровождении графа Паара, адъютанта князя Шварценберга, и полковника Орлова, адъютанта русского императора. Огонь был прекращен. Было договорено, что войска отойдут на свои позиции и будут предприняты меры для эвакуации столицы. Таков анализ хода этого сражения за Париж, которое впоследствии стало объектом столь одиозной клеветы. Это был шестьдесят седьмой бой моего корпуса, начиная с 1 января, то есть со дня открытия кампании; шестьдесят седьмой бой за девяносто дней, причем в условиях, когда я вынужден был сам со шпагой в руке три раза ходить в атаки во главе моих слабых войск. Понятно, с каким постоянным напряжением сил, с какими маршами в самую ужасную погоду, с какой беспримерной усталостью и, наконец, с какими все возрастающими опасностями была связана эта борьба в таком неравенстве сил, придавшем нашему имени славу и величие».

Таким образом, как полагают некоторые из современных исследователей, положение Мармона в Париже больше достойно сочувствия, нежели осуждения. Силы его армии и войска противника были катастрофически не равны, французские солдаты и офицеры измучены постоянными сражениями и переходами. В таких условиях сопротивление было практически бесполезным и только способствовало уничтожению французской столицы. К тому же Наполеон с главными силами армии находился далеко, и ждать помощи было просто неоткуда. Можно ли в подобных условиях предложить вариант более достойный, чем тот, который выбрал Мармон? Задавая этот же вопрос в своей книге «Десять загадок наполеоновского сфинкса», С. Нечаев предлагает высказаться на этот счет самому маршалу Мармону, в мемуарах которого мы читаем: «Я много лет был связан с Наполеоном, и все эти изматывавшие его несчастья вновь стали пробуждать во мне ту самую старую привязанность, которая раньше всегда перевешивала все остальные чувства. Однако, переживая за свою страну и будучи в состоянии повлиять на ее положение, я чувствовал потребность спасти ее от полного разрушения. Для человека чести легко выполнять свой долг, когда все понятно и предписано, но как трудно жить во времена, когда невольно задаешь себе вопрос: а в чем, собственно, состоит этот долг? В тот момент были именно такие времена! Я видел крах Наполеона, моего друга, моего благодетеля, и крах этот был неизбежен, так как все средства обороны оказались исчерпанными. Если бы этот крах оказался отсрочен еще на несколько дней, не повлекло ли бы это за собой развал всей страны, при том, что, избавившись от Наполеона и веря на слово декларациям союзных правителей, можно было вынудить их сдержать данное слово? А если бы военные действия были возобновлены, не освободило ли бы это их от данных обещаний? И все эти действия Сената, единственного органа, представлявшего волю общества, не были ли они единственным средством для спасения страны от полного крушения? И долг добропорядочного гражданина, какова бы ни была его позиция, не состоял ли он в том, чтобы к этому немедленно присоединиться, дабы достичь окончательного результата? Было очевидно, что только сила могла одолеть личное сопротивление Наполеона. Так нужно ли было продолжать оставаться преданным ему в ущерб самой Франции? Как бы ни был глубок мой личный интерес к Наполеону, я не мог не признать его вину перед Францией. Он один создал эту пропасть, поглощавшую нас. И сколько же усилий теперь требовалось, чтобы помешать падению туда! Я испытывал глубоко личное чувство, что я достаточно выполнил свой долг в этой кампании, что я более, чем кто-либо из моих друзей, заплатил в этих страшных обстоятельствах. Это были небывалые усилия, и не оплатил ли я ими все счета Наполеона, не перевыполнил ли своих задач и обязательств перед ним?»

Как известно, многие историки ставили Мармону в вину тот факт, что он начал переговоры с генералом Шварценбергом о переходе на сторону коалиции. Альберт Манфред, в частности, излагает следующую версию событий: «У герцога Рагузского было крайне смущенное лицо. Не без труда он рассказал, что в то же утро 4-го к нему явился посланец князя Шварценберга, предложившего покинуть армию Наполеона и перейти со своими войсками на сторону коалиции. Мармон принял это предложение. Коленкур и Макдональд, сдерживая свои чувства, спросили, подписано ли уже соглашение со Шварценбергом. Мармон это отрицал. Как выяснилось позже, он лгал; он уже совершил акт предательства. Он был в большом смущении. Но он обещал Коленкуру и Макдональду по их предложению уведомить Шварценберга, что его намерения изменились. В присутствии посланцев Наполеона, как рассказывает Коленкур, он дал распоряжения своим генералам не двигаться с места, пока ведутся переговоры. Изменнический акт Мармона вызвал негодование маршалов; но он готов был исправить свой поступок, и в критических обстоятельствах это представлялось главным». Но ведь, как уже не раз отмечалось, разрешение на начало переговоров с Шварценбергом Мармону дал Жозеф Бонапарт! К тому же, как утверждал сам маршал впоследствии, он отказался от договоренностей с Шварценбергом почти сразу. «…мы поехали в генеральный штаб принца Шварценберга (4 апреля), чтобы получить там официальное разрешение на поездку в Париж. В разговоре с этим генералом я отказался от начатых переговоров. И я объяснил ему причины. Мои действия имели целью спасение моей страны, и когда меры, принятые совместно с моими товарищами и по соглашению с Наполеоном, позволили достичь этой цели, я не мог действовать изолированно. Он прекрасно понял меня», – писал в своих мемуарах Мармон.

Таким образом, сам Мармон утверждает, что прекратил начатые и незавершенные переговоры с Шварценбергом, и, как пишет Б. Фролов, «…остается только определиться, верить ему в этом или нет. Во всяком случае, тот же Манфред не утруждает себя доказательствами лжи Мармона, ограничиваясь расплывчатой формулировкой „как выяснилось позже“. В пользу Мармона также говорит тот факт, что во время начатых переговоров маршал требовал от Шварценберга гарантий сохранения армии со всем ее оружием, багажом и боеприпасами, а также гарантий сохранения жизни и свободы Наполеона. Известно письмо, которое Мармон отправил Шварценбергу в ночь с 3-го на 4 апреля 1814 года, в котором говорил, что „готов покинуть со своими войсками армию императора Наполеона при условии предоставления письменных гарантий“».

Как видим, забота о спасении армии, а также желание получить гарантии сохранения жизни императору весьма сложно вписываются в образ подлого Мармона-предателя. «Почему же Мармон вел речь о сохранении армии, ведь ей, казалось бы, уже ничего не угрожало? Все объясняется тем, что Мармон знал, что император, движимый безумными амбициями, собирался 5 апреля начать штурм Парижа, а это означало бы бессмысленное уничтожение остатков армии и самой столицы. А до 5 апреля оставался всего один день. Почему он требовал письменных гарантий для Наполеона? – пишет С. Нечаев. – Не потому ли, что просто был порядочным и все еще преданным ему человеком, очень скоро ставшим преданным им? Заметим, что Мармон не обговаривал никаких личных благ для себя лично. Он думал только о Франции, об армии и о Наполеоне. Весьма странная позиция для изменника родины, не правда ли?»

Значительным и весьма спорным является вопрос и о так называемом переходе 6-го корпуса на сторону союзников, а также о той роли, которую сыграл в этом деле Мармон.

Рональд Делдерфилд характеризует это событие следующим образом: «Переход в отсутствие Мармона шестого корпуса на сторону врага – еще одна загадка в истории этой бурной недели. Даже если допустить, что вины Мармона в том нет, человеком, ответственным за шаг, уничтоживший последние шансы на согласие царя на регентство, остается генерал Суам, временно командовавший войсками Мармона в Эссоне. Вполне возможно, что он действовал по собственной инициативе, вопреки приказам своего начальника. Возможно, однако малоправдоподобно». Впрочем, для Виллиана Слоона, по версии которого главным виновником также выступает генерал Суам, объяснение очевидно: «Из Фонтенбло прибыл ординарец с приказанием Суаму явиться к императору по делам службы. Нечистая совесть рисовала воображению этого генерала всяческие ужасы, а когда затем приехал адъютант Наполеона Гурго и потребовал с Суамом свидания, генерал этот тотчас же предположил, что его непременно арестуют, и страшно испугался. Созвав других, столь же скомпрометированных генералов, он рассказал им о своих опасениях. Немедленно же войска были поставлены в ружье. Около полуночи им отдано было приказание идти вперед».

Аналогичной версии придерживается и Рональд Делдерфилд. Он пишет: «Столкнувшись с вероятностью скорого трибунала и даже расстрела, если посольство Наполеона увенчается успехом, Суам и четыре его товарища-офицера ожидали исхода с понятным нетерпением. Когда из Фонтенбло один за другим прибыли несколько курьеров, требуя немедленного появления Мармона или его заместителя в императорском штабе, беспокойство сменилось паникой. Собрав дивизионных командиров, Суам предложил им действовать сообща и без малейшего промедления. Они должны были выступить в Версаль, тем самым выполнив первый пункт соглашения Мармона с врагом». Что же произошло на самом деле, разобраться сложно. Более того, теперь уже не только трудно, но и не представляется возможным с достаточной точностью сказать о том, действовал ли генерал Ж. Суам по собственной инициативе, вопреки приказам своего начальника, или все его действия были согласованы с Мармоном. Ясно одно – безапелляционно обвинять в этом Мармона, вероятно, все же не следует.

Между тем и сам Мармон позднее утверждал, что перед тем как передать командование, своим подчиненным он отдал приказ самостоятельно ничего не предпринимать. Вот как он говорил об этом: «Перед отъездом из Эссона я объяснил генералам, которым я оставлял командование корпусом (старшему среди них Суаму, а также Компану и Бордессулю), причины своего отъезда. При этом я пообещал им, что вернусь. В присутствии полномочных представителей императора я дал им приказ, что бы ни происходило, не делать никаких движений до моего возвращения». Более того, еще в 1815 году он счел своим долгом ответить на обвинения, объектом которых стал, и официально пояснил следующее: «Генералы двинули войска к Версалю 5 апреля в четыре часа утра, испугавшись за собственную безопасность, угрозу которой они почувствовали после появления нескольких офицеров генерального штаба, прибывших из Фонтенбло 4-го вечером. Действие было произведено, и оно стало непоправимым». В качестве доказательства своей невиновности Мармон привел следующее письмо генерала Бордессуля, написанное в Версале 5 апреля 1814 года: «Господин полковник Фавье должен был сказать Вашему Превосходительству о мотивах, толкнувших нас на осуществление движения, которое мы решили предпринять до возвращения господ принца Москворецкого, герцогов Тарентского и Виченцкого. Мы прибыли всем корпусом полностью. Все без исключения последовали за нами с сознанием того, что мы делаем; при этом мы оповестили войска об этом до начала марша. Теперь, монсеньор, чтобы успокоить офицеров относительно их судьбы, нужно, чтобы временное правительство срочно обратилось к корпусу с заявлением о том, на что он может рассчитывать; без этого можно опасаться, что он не разойдется. Все господа генералы находятся с нами за исключением господина Люкотта. Этот милый господин донес на нас императору». Итак, генерал Бордессуль сообщает Мармону о прибытии корпуса в Версаль. Можно допустить, что характер этого письма свидетельствует о том, что маршал ничего не знал о происходящем в корпусе.

О том, как разворачивались события после выдвижения 6-го корпуса, Огюст Мармон пишет следующее: «Как я говорил в 1815 году, действие было непоправимым. Тем более что с генералом противника не было заключено никакого соглашения. Напротив, я объявил о прекращении начатых переговоров. Таким образом, войска оказались выставленными на милость иностранцев, причем не только ушедшие, но и оставшиеся с императором и лишившиеся прикрытия. Я поехал в Версаль, чтобы провести смотр войск и попытаться объяснить им обстоятельства, в которых они оказались, но не успел я тронуться в путь, как мне сообщили о вспыхнувшем большом восстании. Солдаты кричали, что их предали. Генералы бежали, а войска двинулись на соединение с Наполеоном. Я решил, что должен восстановить дисциплину и спасти их. Ускорив свое движение, я достиг Версальской заставы, где нашел всех генералов; корпус же шел сам по себе в направлении Рамбуйе. Генерал Компан закричал:

– Берегитесь, господин маршал, солдаты встретят вас выстрелами!

– Господа, вы вольны остаться, – ответил я, – если вам так хочется. Что касается меня, то мое решение принято. Через час я либо погибну, либо заставлю их признать мою власть.

Когда я догнал колонну, я увидел много пьяных солдат. Этим нужно было время, чтобы прийти в себя. Я приказал войскам остановиться, а офицерам собраться побригадно слева от колонн. Приказ был выполнен, я спешился и вошел в первую группу офицеров, которая стояла на моем пути. Я говорил эмоционально, с жаром и воодушевлением. Затем в других группах офицеров я повторял то же самое, поручая им передавать мои слова солдатам. В конце концов, корпус взялся за оружие и закричал: „Да здравствует маршал, да здравствует герцог Рагузский!“ Затем он двинулся в район Манта, где я предписал ему разбить лагерь».

Анализируя эти события, С. Нечаев пишет: «…И зачем Мармону вообще было рисковать жизнью и мчаться навстречу взбунтовавшемуся корпусу? Что-то не очень похоже на поведение изменника, которому вполне логичнее было бы избегать встречи со своими обманутыми и возмущенными солдатами и офицерами (как это, кстати, сделали генерал Суам и его сообщники). О каком бунте может идти речь? Почему солдаты кричали, что их предали? Виллиан Слоон, оставаясь верным своей версии генеральской измены, дает следующее объяснение: „Их, однако, уверили, будто к утру они вступят с этими самыми австрийцами в бой, от которого должно зависеть спасение империи. Поверив этому ложному заявлению, солдаты успокоились. Прибыв, наконец, в Версаль и узнав истину, они взбунтовались. Тогда явился маршал Мармон, которому и удалось их застращать и убедить в необходимости примириться с тем, чего нельзя уже изменить“. Ему вторит Рональд Делдерфилд: „Сперва рядовые думали, что им предстоит бой с врагом, но скоро оказалось, что это предположение нелепо, поскольку они прошли между двумя корпусами русской и баварской кавалерии, которая внимательно следила за ними, но не нападала. После рассвета по рядам разнеслась весть о том, что шестой корпус идет сдаваться, и колонны смешались. Рядовые и младшие офицеры были в ярости. К тому времени как корпус дошел до Версаля, в нем разразился открытый бунт и генералам грозили петлей“.

Все совершенно логично, но опять же никак не доказывает вины Мармона, который, по словам Рональда Делдерфилда, „очертя голову примчался из Парижа“ и речь которого „погасила бунт“. Очень важным моментом в опровержении версии о предательстве Мармона является еще и тот факт, что никто из его генералов открыто не обвинил в этом маршала ни сразу после событий, ни позже, ни даже во время Ста дней, когда это стало просто выгодным. Даже генерал Люкотт, не пожелавший идти на Версаль и обвиненный генералом Бордессулем в доносительстве (вспомним: „Этот милый господин донес на нас императору“), даже он на самом деле не предупредил Наполеона о готовящейся измене, хотя, казалось бы, должен был сделать это. Он с остатками своей дивизии укрепился в Корбей-Эссон. Его сказанные при этом слова: „Храбрые никогда не дезертируют; они должны умирать на своем посту“ – были преданы широкой огласке только 7 апреля. Но даже он ни словом не упрекнул ни в чем маршала Мармона».

Между тем, как мы уже знаем, вся вина за произошедшее была возложена на Мармона. Страдавший из-за многочисленных обвинений в свой адрес, бывший военачальник, естественно, пытался на них ответить. В частности, 1 апреля 1815 года в ответ на Жуанское обращение Наполеона он написал: «Ужасное обвинение сделано мне перед лицом всей Европы, и каким бы ни был характер пристрастия и неправдоподобия, содержащихся в нем, моя честь заставляет меня ответить. Это не оправдание, я в нем не нуждаюсь: это правдивое изложение фактов, которое позволит каждому оценить мое поведение. Меня обвиняют в сдаче врагам Парижа, хотя оборона этого города была предметом всеобщего удивления. С жалкими остатками войск я сражался против объединенных сил союзных армий; в течение восьми часов я сопротивлялся на наспех подготовленных позициях, где всякая оборона была невозможна, с восемью тысячами солдат против сорока пяти тысяч; и этот военный подвиг, такой славный для тех, кто принимал в нем участие, осмеливаются назвать предательством! Обвиняя меня, император хотел спасти свою славу, мнение о своих талантах и честь солдат. Ради чести солдат ничего не нужно было делать: она никогда еще не проявлялась так блестяще, как в эту кампанию; но что касается его лично, то он не сможет обмануть ни одного беспристрастного человека, ибо невозможно никак оправдать череду действий, ознаменовавших собой последние годы его владычества. Он обвиняет меня в предательстве! Но я хочу спросить, какова же цена за это? Я с презрением отбрасываю все те отличия, данные мне, которые были даны всей армии. Но имел ли я какие-то особые привязанности к роду Бурбонов? И откуда они могли быть у меня, если я появился на свет лишь немногим раньше того, как они закончили управлять Францией?.. На чем же основаны мои действия? На горячей любви к родине, которая всю мою жизнь поглощала мое сердце и все мои мысли. Я хотел спасти Францию от разрушения; я хотел сберечь ее от махинаций, которые могли привести ее к разорению; махинаций, являвшихся плодами странных иллюзий и гордыни, часто возникавших в Испании, России и Германии, которые могли привести к ужасной катастрофе… Он говорит, что враги оказались отрезанными от ресурсов, и меня обвиняет в том, что я спас их. Это я – их спаситель, я – всегда сражавшийся против них с такой энергией и постоянством, я – уже связавший свое имя с главнейшими успехами этой кампании и уже защищавший Париж в боях при Мо и Лизи! Признаем же, что тот, кто так помог иностранцам в их операциях и сделал бесполезной самоотверженность стольких хороших солдат и офицеров, это на самом деле тот, кто с тремя сотнями тысяч человек решил завоевать всю Европу от Вислы до Каттаро и Эбро, в то время как на защиту Франции оставил лишь сорок тысяч солдат, собранных впопыхах… Я служил императору Наполеону с рвением, постоянством и самоотверженностью в течение всей своей жизни, и я отдалился от него только ради спасения Франции, когда один лишь шаг отделял ее от бездны, им же открытой. Я не считался ни с какими жертвами, когда речь шла о славе или спасении моей страны, хотя порой это было тяжело и мучительно больно! Кто еще больше меня игнорировал личные интересы и был движим одной лишь главной целью? Кто заплатил за это большими страданиями, опасностями и лишениями? Кто показал в своей жизни больше бескорыстия, чем я? Моя жизнь чиста, это жизнь доброго гражданина, а ее хотят запятнать позором! Нет, столько непрерывных лет чести отметают это обвинение так, что те, чье мнение чего-то стоит, откажутся в это поверить…»

Жизнь после падения империи

После падения империи для бывших боевых соратников Наполеона наступили спокойные времена, о которых они так давно мечтали. Больше не надо было «ездить на войну», вести опостылевшую походно-боевую кочевую жизнь и подвергать себя опасностям. Теперь можно было в полной мере наслаждаться мирной жизнью, пользоваться всеми ее благами, заслуженными тяжелым многолетним трудом, купаться в лучах своей боевой славы. Если кто-то из них и опасался за прочность своего положения при новом режиме, то действительность 1-й Реставрации Бурбонов приятно удивила даже скептиков, превзойдя их самые радужные ожидания. Почти все маршалы были приняты при дворе и удостоены самых высших наград, званий и должностей.

Сохранил все свои чины и титулы, присоединив к ним звание пэра Франции и должность почетного шефа элитной роты королевских телохранителей с присвоением чина капитана королевской гвардии, и Огюст Мармон. Те, кто называл Мармона предателем, еще больше заклеймили его позором, назвав Иудой, продавшимся за тридцать сребреников. Между тем все их аргументы, свидетельствующие о том, что Бурбоны «озолотили» подлеца Мармона, уже в наши дни оспаривает С. Ю. Нечаев. На страницах своей книги он, в частности, пишет: «Звание пэра Франции в 1814 году не было чем-то из ряда вон выходящим. Пэрами стали маршалы Бертье, Келлерманн, Лефевр, Макдональд, Монсей, Мортье, Ней, Периньон, Сен-Сир, Серрьрье, Сюше и Удино, то есть практически все.

Теперь – должность капитана королевских телохранителей. Было ли это назначение чем-то выдающимся, выделявшим Мармона среди прочих маршалов за его особые заслуги перед Бурбонами? Конечно же не было. Точно таким же капитаном 5-й роты телохранителей короля стал маршал Бертье. Не менее престижные военные назначения получили после отречения Наполеона и многие другие маршалы. Виктор, в частности, стал губернатором 2-го военного округа, Мортье – губернатором 16-го военного округа, Ней – губернатором 6-го военного округа, Ожеро – губернатором 19-го военного округа, Сюше – губернатором 5-го военного округа. 60-летний маршал Периньон стал председателем комиссии по аттестации офицеров, а совсем уже старик Келлерманн – королевским комиссаром в 3-м военном округе. Из приведенного перечня „почестей Бурбонов“ видно, что Мармон был отмечен за свое „предательство“ не только не больше других, оставшихся „верными“ императору, но и даже меньше».

Но и те почести и блага, которыми располагал Мармон, обеспечивали ему более чем безбедную жизнь. Но главное – теперь служба маршала выгодно отличалась от прежней, прежде всего своим комфортом и спокойствием. Он стал часто бывать в своем роскошном поместье Шатильон, куда раньше наведывался лишь наездами. Огорчало Мармона, как, впрочем, и других героев минувших войн, лишь одно – уровень их доходов все же существенно сократился, так как «ренту победителей», собираемую ранее с пол-Европы, теперь им выплачивать перестали, а королевская казна оказалась намного беднее императорской. Но накопленных богатств военачальникам и без того хватало; созданные им условия существования, а также престижные и необременительные должности во многом компенсировали досадные издержки.

Размеренная и сытая жизнь Мармона на некоторое время прервалась 1 марта 1815 года, когда в бухте Жуан на юге Франции высадился бежавший с острова Эльба Наполеон. 1 марта 1815 года после высадки во Франции в своей прокламации к армии Наполеон писал: «Мы были побеждены из-за двух человек: Ожеро и Мармона. Оба они перешли на сторону врага, предав наши лавры, свою страну, своего сюзерена и благодетеля». Триумфальное шествие Наполеона по стране развивалось стремительно. Все высланные Бурбонами против него войска перешли на его сторону. В те мартовские дни на цоколе Вандомской колонны в Париже даже появился вывешенный бонапартистами плакат такого содержания: «Король, брат мой! Не посылай мне больше войск. Их у меня уже достаточно!» Во время «Ста дней» Наполеона маршал Мармон остался верен Бурбонам, да другого выхода у него и не было. Бежавший из Парижа король назначил его командиром отряда гвардии, сопровождавшего Людовика XVIII до самого Гента (Бельгия), а затем вернувшегося во Францию. Прибыв в Гент, Мармон вскоре под предлогом лечения своих старых ран уехал на Ахенские минеральные воды, где и находился до 2-й Реставрации Бурбонов. Как и другие маршалы, не пожелавшие вновь встать под знамена Наполеона во время «Ста дней», он решил не ввязываться в вооруженную борьбу ни на чьей стороне, предпочитая остаться в стороне.

Во время «Ста дней» специальным приказом военного министра, выполнявшего, безусловно, волю Наполеона, Мармон был вычеркнут из списка маршалов Франции (10 апреля 1815 года), а его поместья и все другое имущество конфискованы. Вернувшись во Францию после 2-й Реставрации Бурбонов, Мармон продолжает служить им верой и правдой. В 1817 году по приказу короля он подавляет народное восстание в Лионе и Дижоне, после чего некоторое время занимает пост военного министра. Его заслуги перед Бурбонами не остались незамеченными. В августе 1815 года он был произведен в генералы королевской гвардии, в 1816-м награжден командорским крестом ордена Св. Людовика, в 1817-м назначен государственным министром, в 1820-м удостоен Большого креста ордена Св. Людовика (высший военный знак отличия в королевской Франции), а в 1825-м – ордена Св. Духа. В 1826 году в ранге личного представителя короля Франции, сопровождаемый многочисленной блестящей свитой, Мармон прибыл в Россию на коронацию Николая I и был награжден русским орденом Св. Андрея Первозванного. С 1821-го по 1830 год он командовал войсками 1-го военного округа в Париже, в 1828-м был назначен членом Высшего военного совета.

Бурными событиями для всей Франции и для Огюста Мармона в частности ознаменовался 1830 год – год окончательного свержения династии Бурбонов. Когда в Париже вновь вспыхнули народные восстания, король Карл X, сменивший в 1825 году Людовика XVIII, приказал Мармону, занимавшему в то время должность губернатора Парижа, навести в городе порядок. Маршал воспринял этот приказ с явным неудовольствием: он не верил в успех порученного ему дела, а потому долго колебался и не мог найти решения, чтобы справиться с поставленной задачей. Он откровенно тянул время, запрашивая у короля очередные полномочия и инструкции. Однако хорошо известно, что бездействие или проявление нерешительности в экстремальной обстановке заканчивается для военачальника поражением. Так произошло и с маршалом Мармоном. Упустив ценное время, он, наконец, отдал войскам приказ приступить к активным действиям по подавлению восстания. Но перешедшие в наступление войска встретили упорное сопротивление восставших, оборонявшихся на баррикадах. В разных частях Парижа завязались ожесточенные бои, повлекшие множество жертв. Исход борьбы был еще далеко не ясен, когда вдруг один из армейских полков перешел на сторону восставших. Вскоре его примеру последовали еще несколько частей. Опасаясь, что и остальные войска выйдут из повиновения и перейдут на сторону восставшего народа, Мармон вынужден был отдать приказ о выводе их из города. Революция в Париже победила. Как выразился американский историк Б. Д. Хэдли, в течение этих трех ужасных дней Мармон «действовал либо как дурак, либо как сумасшедший».

Карл X, не желая брать на себя ответственность за действия маршала Мармона, отстранил его от командования. Известно, что взбешенный поражением герцог Ангулемский, сын короля, обвинил Мармона в измене, в гневе прокричав ему прямо в лицо: «Так вы изменяете нам, как изменили ему?!» С момента измены Мармона Наполеону прошло 16 лет, но напоминание об этом привело военачальника в ярость. Впрочем, ответ маршала сиятельному принцу был достоин вопроса: «Да, но без той измены вы бы не царствовали». Отвечая дерзостью на хамство герцога Ангулемского, Мармон уже знал, что он ничем не рискует. Власть Карла X ничто не могло спасти – бразды правления фактически находились в руках созданного победителями Временного правительства. 2 августа 1830 года под давлением набирающей силу революции король Карл X отрекся от престола и навсегда покинул Францию, бежав в Англию. Июльская революция 1830 года завершилась свержением Бурбонов. На смену им пришла Орлеанская династия. Новое правительство Франции лишило Мармона звания маршала Франции. Ненавистный всем Мармон вынужден был спасаться бегством за границу. В дороге маршала терзали сомнения и муки совести. В письме другу, датированном 6 августа, он пишет, осуждая себя: «Вы когда-либо видели что-либо подобное, как это? Вести борьбу против своих же сограждан… Это дело делает меня полностью несчастным? А будущее! Это несправедливое мнение по отношению ко мне! Мое единственное убежище – моя совесть. Я сопровождаю короля в Шербур; когда он окажется в безопасности – моя миссия будет закончена. Я покину Францию, пока не увижу, что будущее уготовило мне».

Впрочем, разжалованный на родине маршал был благосклонно принят австрийскими властями и поселился в Вене, где был воспитателем герцога де Райхштадта, сына Наполеона. Все последующие годы, вплоть до своей кончины, Мармон провел в эмиграции. Он много путешествовал по Англии, Испании, России, Турции, Египту и ряду других стран, пока наконец, уже глубоким стариком, окончательно не осел в Венеции.

Во второй половине своей жизни Огюст Мармон проявил себя как военный писатель. Его перу принадлежит объемный военно-теоретический труд «Сущность военных учреждений», опубликованный в середине 40-х годов XIX века в Париже, а также 8-томные мемуары («Memoires de duc de Rаguese». раris, 1856. Vol. 1–8), вышедшие в свет уже после его смерти. В своих мемуарах Мармон попытался дать ответ на вопрос, почему он предал Наполеона Бонапарта, хотя искренне любил этого человека, как он уверяет читателя. На закате жизни престарелый маршал предпринял отчаянную попытку оправдаться перед потомками и хоть как-то улучшить свой крайне непривлекательный образ в их глазах. Мармон достиг немалых успехов и в эпистолярном жанре, написав путевые записки о своих многочисленных путешествиях. На писательском поприще он проявил незаурядные способности, оставив после себя довольно обширное литературное наследство.

Жил Огюст Мармон в одиночестве, ведь его семейная жизнь не сложилась. Еще в 1798 году, перед отправлением в Египетский поход, он женился на 18-летней дочери швейцарского банкира Гортензии Перрего. Однако этот брак оказался несчастливым. Капризная и избалованная особа мало подходила в спутницы жизни бравому генералу. Непонимание, переросшее затем в напряженность отношений между супругами, с годами нарастало. Генерал почти все время был на войне, а молодая генеральша жила своей жизнью. Детей, которые хоть как-то могли бы скрепить этот хрупкий союз, у них не было. К 1812 году семья практически распалась, а спустя еще 2 года супруги окончательно расстались, посчитав невозможным дальнейшее сосуществование под одной крышей. Оба они, каждый в своем одиночестве, прожили еще почти 40 лет. Госпожа Мармон пережила своего мужа на 3 года.

Бывший маршал Франции скончался на 78-м году жизни от апоплексического удара (инсульта). Его похороны прошли очень скромно, почти незаметно, без каких-либо официальных почестей. Он был последним из наполеоновских маршалов, завершивших свой жизненный путь. Ему довелось надолго пережить свою историческую эпоху, ставшую в глазах пришедших ей на смену поколений уже легендой. Впоследствии прах Мармона был перезахоронен во Франции.

Наполеон до конца своих дней не простил своему давнему другу и соратнику предательства. Обида и горечь слышны в каждом его слове, сказанном о Мармоне после отречения: «Он был чуть ли не самым посредственным из генералов; я его поддержал, защитил против всех, потому что верил в его честь. Взращенный в моем лагере, питаясь в моем доме, осыпанный милостями, богатствами, став одним из самых заметных людей Франции, имея столь высокий титул, в своем честолюбии он возмечтал еще более возвыситься; он забыл, под чьим флагом получил все свои награды, под чьей крышей провел свою молодость; он забыл, что всеми почестями обязан престижу той национальной кокарды, которую теперь попирает ногами, украсив себя знаком предателей, с которыми боролся в течение двадцати пяти лет!»

Будучи на острове Святой Елены, ссыльный император скажет доктору О’Мира, что, «несмотря на оккупацию Парижа союзниками, он все же добился бы своего, если бы не предательство Мармона, и вытеснил бы союзников из Франции». И говоря, в частности, о герцоге Рагузском, заметил: «Мармон будет объектом отвращения со стороны потомков. Пока Франция существует, имя Мармона всегда будет упоминаться с содроганием. Он чувствует это, и в настоящий момент он самый несчастный человек на свете. Он не сможет простить самого себя, и он завершит свою жизнь, как Иуда». Кто из них был прав – обвиненный в измене маршал или его великий обвинитель – скорее всего рассудит Вечность.

Опала верного Брюна

Из литераторов в офицеры

«Некоторые историки, включая таких авторитетных, как А. С. Трачевский и Е. В. Тарле, полагали, что наполеоновские маршалы – „это все-таки нули, которые составляли крупную сумму лишь при такой единице, как сам Наполеон“, и что „без него они теряли половину своей военной ценности“», – писал известный российский историк Н. А. Троицкий в книге «Маршалы Наполеона». А не менее именитый автор книги «Маршалы Наполеона Бонапарта» Я. Н. Нерсесов уточнял: «Здесь нужна оговорка. Маршалы, возможно, и выглядели нулями в сравнении с Наполеоном, но не все. Иные из них и без него замечательно доказали свое высокое военное звание: Журдан – в 1794 г. при Флерюсе, Массена – в 1799 г. при Цюрихе, Даву – в 1806 г. при Ауэрштедте, Сюше – с 1809-го по 1814 г. в Испании, Ланн – всегда и везде, где ему приходилось действовать».

Этот список наполеоновских военачальников можно пополнить именем незаслуженно забытого маршала Гильома Брюна, который снискал себе славу победой 8 сентября 1799 года при Бергене в Голландии, где он разбил русско-английскую армию под командованием герцога Йоркского. Эта триумфальная кампания явилась звездным часом в военной карьере полководца. Благодарная Франция тогда по праву наградила Брюна почетным титулом «Спаситель Батавской республики». Среди потомков он известен прежде всего войной против бунтовщиков и своими революционными убеждениями. Неистовый якобинец и активный участник Французской революции, ставший впоследствии маршалом, графом империи и пэром Франции, Гильом Мари Анн Брюн особенно прославился в годы Революционных войн Французской республики, когда командовал бригадой в северной, а затем – в итальянской армиях.

И пусть Брюн проигрывает на фоне таких отчаянных храбрецов, как Ланн или Ней, и не мог бы составить конкуренцию такому умудренному опытом, талантливому администратору, как Бертье, в его военной биографии немало побед и достижений. Герой многих сражений, Брюн удачно воевал в Италии, способствовал заключению Люневильского мира; затем был французским послом в Константинополе; а в 1806 году, уже будучи маршалом, был назначен командующим войсками и взял Штральзунд. Биографию Брюна нельзя назвать безупречной, но этот полководец не запятнал свою боевую репутацию ни одним поражением, ни одного крупного сражения не проиграл. Это о нем Наполеон Бонапарт сказал: «…я отдаю должное маршалу Брюну: он хорошо сражался в Голландии; сражение при Алкмаре спасло Республику от большой опасности».

Между тем, невзирая на значительные успехи на военном поприще, Наполеон I не особенно жаловал Гильома Брюна как военачальника. И это при том, что тот был одним из его сподвижников еще во времена Итальянского похода 1796–1797 годов, когда Бонапарт впервые заявил о себе как полководец. «Более того, Наполеон вообще был весьма невысокого мнения о военных способностях Брюна», – пишет историк И. А. Попова, много времени и сил потратившая на изучение материалов о военачальниках наполеоновской эпохи. «Уже будучи на острове Святой Елены, он дал ему такую характеристику: „Брюн имел известные заслуги, но, в общем, был скорее генералом трибуны, нежели внушающим страх воином“». Скажем прямо, данная оценка не совсем объективна, тем более что там же, на острове Святой Елены, Наполеон Бонапарт, коснувшись в одной из бесед личности Брюна, высказался уже в несколько ином плане. А именно: он выразил свое сожаление, что не поручил этому человеку поднять в 1814 году на борьбу с подступившим к столице врагом рабочих парижских предместий. Значит, маршал способен был сделать то, что было не под силу другим военачальникам. Поднимать и увлекать за собой массы – это тоже искусство, которое дано далеко не каждому.

Так или иначе, но отношение Наполеона Бонапарта к этому полководцу всегда было довольно сдержанным и с течением лет становилось только прохладнее. В итоге, когда Гильом Брюн окончательно впал в немилость французского императора, он, его старый верный соратник, на долгие годы остался не у дел, не получал никаких должностей и был вынужден окунуться в частную жизнь. И сегодня историки спорят о том, что же явилось причиной многолетней опалы верного Брюна. Некоторые из них, например, полагают, что более чем сдержанное отношение императора к своему давнему сподвижнику объясняется неуемной страстью Гильома к личной наживе. Н. А. Троицкий в книге «Маршалы Наполеона» пишет об этом следующее: «Наполеон не любил Брюна, как и Массену, за воровство, особенно после того как в 1807 г. Брюна, бывшего тогда губернатором ганзейских городов, уличили в расхищении государственного имущества». Вероятно, это обстоятельство сыграло свою определенную роль, но едва ли только оно стало причиной немилости Наполеона к своему верному союзнику. Значит, были и другие обстоятельства. Какие же?

Может, причина того, что баловень судьбы Гильом Брюн по воле Наполеона на долгие годы ушел в тень, скрывается в его республиканских взглядах? И неугодный маршал просто мешал Наполеону Бонапарту, который усиленно, шаг за шагом создавал монархию? На этот счет исследователи имеют разные точки зрения, и мы попытаемся проанализировать их мнения в этой главе.

Изучая биографические материалы этого полководца, историки задаются еще одним вполне справедливым вопросом – почему Брюн, не пользовавшийся большим доверием императора, да и сам не особо симпатизировавший ему, получил из его рук высокое звание маршала, став высшим сановником империи? Что кроется за решением Наполеона облагодетельствовать полководца, которого он особенно никогда не жаловал? Правда, справедливости ради стоит отметить, что после получения маршальского жезла военная карьера Брюна не была столь насыщенной и блестящей, как у большинства его коллег.

Вообще, нужно сказать, что судьба опального полководца оказалась самой трагической из судеб всех наполеоновских маршалов. 2 августа 1815 года, следуя по дороге в Париж, Гильом Брюн был настигнут в Авиньоне разъяренной толпой фанатиков-роялистов и убит выстрелом в голову. Затем уже мертвому маршалу обезумевшие бандиты нанесли 100 кинжальных ран (видимо, в память о «Ста днях» Наполеона Бонапарта, во время которых Брюн поддержал императора), после чего его труп был подвешен под мостом над рекой Роной и мерзавцы еще долго забавлялись тем, что стреляли в него, пока тело не упало в реку. Так трагически закончил свой жизненный путь французский маршал, не получивший ни одного ранения на полях боевых сражений.

Зверское убийство Гильома Брюна связывают с не менее ужасающим по своей жестокости убийством фрейлины королевского двора и близкой подруги королевы Марии Антуанетты принцессы де Ламбаль, которое случилось задолго до авиньонской трагедии. Роялисты, обвинявшие маршала в участии в «Сентябрьской резне» 1792 года, утверждали, что Брюн якобы был среди тех, кто бесчеловечно расправился с несчастной принцессой и даже нес на пике отрубленную голову жертвы. За это с ним и расправилась толпа озверевших фанатиков. Между тем факт участия Гильома Брюна в убийстве принцессы Марии Терезы Луизы де Ламбаль не доказан и, более того, оспаривается многими исследователями современности. Как бы то ни было, но смерть наполеоновского маршала и тайна гибели принцессы-мученицы Ламбаль оказались неразрывно связаны в хитросплетениях истории, при этом обстоятельства обеих этих смертей до конца не изучены и остаются неразгаданными до сих пор.

Сегодня имя Гильома Мари Анн Брюна почти забыто. А ведь как военачальник Брюн был ничем не хуже других наполеоновских маршалов, во всяком случае, большинства из них. К тому же опыта командования армейскими объединениями и способностей действовать самостоятельно при решении сложных оперативно-стратегических задач у него было значительно больше, чем у многих из его высокопоставленных коллег. Это в полной мере учитывал и Наполеон Бонапарт, поручавший Гильому Брюну, как правило, командование на самостоятельных операционных направлениях (Вандея в 1800 году, Италия в 1800–1801 годах, Померания в 1807-м и, наконец, итало-французская граница в 1815-м). И каждый раз поставленную перед ним задачу маршал Брюн выполнял успешно. Однако проявить свои воинские дарования в рядах Великой армии под предводительством самого Наполеона Бонапарта ему не довелось ни разу. Поэтому в исторических трудах, посвященных эпохе наполеоновских войн, имя Брюна в сравнении с другими, более знаменитыми маршалами Наполеона, встречается довольно редко, но зато оно сохранилось в анналах военной истории, где занимает свое заслуженное и довольно почетное место. Один из парижских бульваров, увековечивших память о героях великой эпопеи Первой империи, носит имя маршала Гильома Брюна. Его имя также высечено на южной стороне Триумфальной арки на площади Звезды в Париже. В 1841 году в родном городе маршала ему был воздвигнут памятник.

Беспокойная юность

Гильом Мари Анн Брюн родился в городе Брив-ля-Гайард (департамент Коррез) 13 марта 1763 года. Его отец, Стефан Брюн, был адвокатом и занимал должность королевского прокурора, а мать, Жанна Вельбан, происходила из мелкопоместных дворян. Несмотря на то, что дядя Гильома служил в армии, а крестный отец являлся братом губернатора Дома инвалидов, не было совершенно никаких предпосылок к тому, что в будущем юноша свяжет свою жизнь с военным делом. В семье Стефана Брюна были уверены, что Гильом пойдет по стопам отца и, когда придет время, выберет профессию адвоката.

Будущий маршал учился у Отцов Доктринеров в коллеже в Бриве, а затем продолжил изучать право на юридическом факультете парижского Коллежа де Франс. Правда, в столице 20-летний Гильом очень быстро понял, что для молодого, только что вырвавшегося из-под семейной опеки юноши существуют занятия, куда более приятные и интересные, чем лекции по юриспруденции. Поэтому к учебе он относился с беспечностью и целыми днями праздно слонялся по улицам со своими новыми друзьями, переходя из одного питейного заведения в другое, из одного игорного клуба в следующий. Такой образ жизни, требующий, естественно, немалых затрат, в скором времени привел к тому, что молодой Брюн не имел ничего, кроме постоянно растущих долгов. Возвращаться же в дом отца Гильому не хотелось, поскольку он прекрасно понимал, что в его семье не одобрят такого легкомысленного поведения. А потому юноша стал лихорадочно обдумывать, что же предпринять в сложившейся ситуации. И вскоре Гильом принял непростое для себя решение: он прекратил общение с семьей и поступил на работу в типографию. Однако все свое жалованье, получаемое за работу печатника, Гильом по-прежнему тратил на все те же удовольствия и развлечения.

Работая в типографии, вскоре Брюн приходит к мысли, что ему вполне по силам заняться литературным трудом. Нужно сказать, что это было то время, когда за перо во Франции не брался только ленивый. Юный Брюн не стал исключением из этого правила. К тому же Гильому, не лишенному честолюбия, очень уж хотелось увидеть свое имя, отпечатанное на бумаге типографским шрифтом. И вот через некоторое время из-под пера будущего маршала выходит опус под названием «Красочное и сентиментальное путешествие по западным провинциям Франции». Гильом Брюн очень гордился выходом в свет своего труда, хотя критики и не обратили особого внимания на сочинение начинающего автора. Но это обстоятельство нисколько не смутило Брюна, и вскоре он стал называть себя ни много ни мало – литератором. Впрочем, прошло совсем немного времени, и Гильом Брюн решил изменить направление своей деятельности – серьезно заняться журналистикой. Если бы в это время ему предсказали, что в будущем он станет маршалом французской армии, он никогда бы не поверил этим словам. Как не поверил бы и тому, что совсем скоро в его стране произойдут грандиозные катаклизмы, которые перевернут ход истории, а он станет активнейшим участником этих бурных событий. Тем временем в предреволюционной Франции нарастала серьезная напряженность.

Неурожай 1788 года вызвал народные восстания, которые охватили многие провинции Франции. Восставшие взламывали помещичьи закрома и хлебные амбары, заставляли хлеботорговцев продавать хлеб по более низкой цене. Наряду с этим банкротство государственной казны и острый финансовый кризис принуждали монархию как можно быстрее изыскивать средства для покрытия текущих расходов. На собрании нотаблей (членов собрания из числа дворянства, высшего духовенства и городских верхов), которое было созвано в 1787 году, король Людовик XVI встретил решительную оппозицию и требование провести в стране реформы. В борьбе против привилегированных сословий буржуазии требовалась поддержка народа, а новость о созыве Генеральных штатов дала народу огромные надежды на изменения к лучшему.

Вспомним из истории, что Генеральные штаты – высшее сословно-представительское учреждение Франции, не созывались с 1614 года! Лишь 5 мая 1789 года в условиях острого политического кризиса накануне Великой французской революции король созвал Генеральные штаты. 17 июня 1789 года депутаты третьего сословия объявили себя Национальным собранием, 9 июля Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием, ставшим высшим представительным и законодательным органом революционной Франции. Эти события в Париже происходили на фоне беспрецедентных восстаний, охвативших всю Францию, которые были вызваны экономическим кризисом, массовой безработицей и голодом, достигшим своего пика весной-летом 1789 года. В городах продовольственные волнения все больше стали переплетаться с политическим движением, которое руководилось буржуазией. Городская беднота и рабочие в большинстве городов, среди которых такие крупные города, как Тулон и Марсель, стали нападать на дома чиновников, захватывать зерно на складах, устанавливать твердые сниженные цены на хлеб и на другие продукты питания. В Париже в Сент-Антуанском предместье на исходе апреля 1789 года началось восстание, которое положило начало разгромам домов ненавистных им промышленника Анрио и владельца мануфактуры обоев Ревельона. Несмотря на то, что против восставших были выдвинуты отряды гвардии и кавалерии, рабочие оказали стойкое сопротивление. Они пустили в ход булыжники с мостовой, камни и черепицу с крыш. После завязавшейся кровопролитной схватки, в которой были убиты и ранены несколько сотен человек, бунт был подавлен.

Восстание в Сент-Антуанском предместье показало, как высоко может подняться волна народного гнева и какие огромные силы она таит в себе. Король и феодальная аристократия оказались не способны подавить нарастающее народное возмущение. Старые рычаги уже не могли удерживать народ в повиновении, а все попытки королевской власти исправить положение в стране привели лишь к еще большей утрате среди населения престижа и авторитета короля. Постепенно набирало силу народное волнение и в Париже, итогом этого стало общественное возбуждение, которое весной 1789 года охватило уже всю Францию.

Молодой Гильом Брюн, до начала революционных событий успевший освоить несколько профессий: клерка в прокуратуре, типографского рабочего, издателя и журналиста, с приходом революции полностью посвятил себя ей. Он с головой окунулся в бурные политические баталии и вновь взялся за сочинительство. Молодым Брюном двигала идея – собственными сочинениями и публичными выступлениями прославить свое имя. «Высоко над левым берегом Сены, – писал об этом английский историк, популярный писатель-романист Р. Ф. Делдерфилд, – там, где уличные ораторы состязались в провоцировании всякого сброда на волнения и где каждый день происходили какие-то беспорядки, в одном из домов за столом сидел и писал высокий, хорошо сложенный мужчина. У него был облик человека, который привык вести здоровую жизнь, много бывал на свежем воздухе, но теперь у него стало слишком мало времени для физических упражнений. День за днем, часто даже до глубокой ночи Гильом Мари Брюн, двадцатишестилетний сын юриста из департамента Коррез, выжимал из себя эпические стихи и высокопарные эссе. И день за днем на половик у его двери сыпались отвергнутые рукописи, пока молодой человек не начал, наконец, скрежетать зубами от ярости и отчаяния. В его голове не возникало ни малейшего сомнения в том, что он – литературный гений, но невозможность убедить в этом других уже начала его изматывать».

В вихре революции

В неспокойное, бурлящее событиями время начала Французской революции Гильом Мари Брюн знакомится со многими революционно настроенными людьми, ставшими впоследствии известными политическими деятелями: врачом и радикальным журналистом, одним из лидеров якобинцев, Жан-Полем Маратом, писателем-якобинцем Фабром д’Эглантином (Филиппом Франсуа Назер Фабром), с адвокатом и журналистом, основавшим клуб кордельеров, Люси Семплис Камиллом Демуленом. В это же время он организовывает выпуск революционной газеты – вместе с Готье и Журниаком де Сен-Меар начинает издание «Journаl générаl de lа Cour et de lа Ville». Постепенно Гильом Брюн завоевывает репутацию одного из наиболее радикальных и решительных парижских санкюлотов, как называли в столице революционно настроенных бедных людей накануне и во время Великой французской революции. Интересно, что слово «санкюлот» происходит от выражения sаns culotte, то есть «без кюлот»: в XVIII веке мужчины из богатых сословий носили кюлоты (короткие обтягивающие штаны чуть ниже колен) с чулками, а бедняки и ремесленники носили длинные брюки. Зажигательным речам санкюлота Гильома Брюна, высокого брюнета с пылающим взором, гневно клеймившего спекулянтов и богачей, призывавшего народ к самой беспощадной борьбе с «приспешниками тирании», восторженно внимали уличные толпы. Снискавший славу пламенного народного трибуна, Брюн стал одним из предводителей знаменитой народной демонстрации на Марсовом поле 17 июля 1791 года, безоружные участники которой были расстреляны гвардейским войском по приказу генерала Лафайета.

Этой трагедии предшествовали бурные события в столице и ее предместьях. Как известно, уже с первых дней революции началось бегство французской аристократии за границу. 20 июня 1791 года бежал с семьей из своей резиденции Тюильри и король Людовик XVI. Это событие ошеломило и Национальное собрание, и муниципалитет, и все население французской столицы. Волнение и негодование охватило горожан, воспринявших бегство монарха как предательство. Перед лицом очевидной измены, чреватой опасными последствиями для революции, жители Парижа и его окрестностей начали вооружаться. На улицах и в общественных зданиях повсюду разбивали бюсты короля. Вечером 22 июня Париж и Национальное собрание узнали, что король арестован недалеко от границы, в местечке Варенн, а затем вместе с королевой под конвоем возвращен в столицу. «Неудавшееся бегство короля развеяло ореол, окружавший корону, лишило ее традиционного авторитета, – писал известный историк А. З. Манфред в книге „Великая французская революция“. – Каждому было ясно, что король бежал за границу, чтобы соединиться с иностранцами, угрожавшими Франции войной. Были очевидны лицемерие и двоедушие короля, обманывавшего до сих пор Собрание и страну». Очевидная для всех измена монарха породила острый политический кризис. В стране продолжала набирать обороты идея об отмене монархии и установлении республиканского режима. Известный революционер Жорж Жак Дантон, ставший впоследствии близким другом Гильома Брюна, а также его соратники Пьер Гаспар Шометт и Мари Жан Антуан Николя де Кондорсе выступали горячими поборниками установления республики во Франции. Первоначально якобинцы и кордельеры были едины в своих взглядах относительно будущего Франции. Взятие Бастилии и последующие события привели к тому, что у власти оказались люди, буржуазия, которые стремились сохранить конституционную монархию. Однако очевидное предательство короля, когда он хотел бежать за границу, не внушало массам оптимизма на этот счет. Поэтому большинство стояло все же за установление республики. Клуб кордельеров возглавил движение народных масс, настаивавших на отрешении короля-изменника от власти. Алтарь Отечества на Марсовом поле сделался театром народных манифестаций, враждебных Людовику XVI, стремившихся добиться призыва к народу. Требование республики, с которым и ранее выступали кордельеры, теперь приобрело много сторонников не только в столице, но и в провинции. Такое требование выставляли местные клубы в Страсбурге, Клермон-Ферране и нескольких других городах. В деревне снова усилилась борьба крестьянства против феодальных порядков. В пограничных департаментах крестьяне стали создавать добровольческие батальоны. Стоявшая у власти крупная буржуазия не желала, однако, ликвидировать монархический режим. Пытаясь спасти и реабилитировать монархию, Учредительное собрание приняло решение, поддерживавшее версию о «похищении» короля, в которую, впрочем, никто не верил. Кордельеры развернули агитацию против этой политики Собрания.

Как известно, на момент разбирательства депутаты Учредительного собрания временно отрешили короля от власти. Не теряя надежды после стольких преобразований договориться с Людовиком XVI и установить в королевстве конституционную монархию, а также стремясь дать самый решительный отпор сторонникам республики, депутаты Собрания прикладывали все усилия для спасения сильно пошатнувшейся репутации французского короля. 15 июля усердием Собрания Людовик XVI был реабилитирован перед Францией, что было закреплено в форме постановления депутатами Учредительного собрания, придерживающимися версии о «похищении короля» с целью его компрометации. Кордельеры развернули агитацию против этой политики Учредительного собрания. Они составили петицию, призывавшую не подчиняться незаконной власти короля-изменника. 16 июля члены Клуба кордельеров отправились в Якобинский клуб, призывая поддержать антикоролевскую петицию. При обсуждении этого вопроса произошел первый раскол клуба. Левая часть Якобинского клуба (революционно-демократическая) поддержала петицию, а правая часть якобинцев (конституционалисты), состоявшая в большинстве своем в «Обществе 1789 года», демонстративно покинула заседание и вышла из состава клуба, вскоре основав новый политический Клуб фельянов, называвшийся так по имени монастыря, в котором происходили его заседания.

16 июля 1791 года члены Клуба кордельеров призвали народ собраться на Марсовом поле для принятия петиции о ликвидации монархии во Франции, упразднения имущественного ценза и переизбрания депутатов Учредительного собрания.

Текст петиции был составлен членами Клубов кордельеров и якобинцев и редактирован Жаком Пьером Бриссо – одним из известнейших деятелей революции и редактором «Французского Патриота». Вечером 15 числа произошло совещание в доме Жоржа Жака Дантона с Камиллом Демуленом и Гильомом Брюном с целью принятия мер для увеличения числа подписей и распространения революционного движения на департаменты. На следующий день, утром 16 июля, манифестанты собрались в церкви якобинцев и выслушали петицию, которая заканчивалась так: «Нижеподписавшиеся французы формально требуют, чтобы Национальное собрание приняло, от имени нации, отречение Людовика XVI от врученной ему короны, сделанное им 21 июня, и позаботилось бы о назначении ему преемника при помощи всех имеющихся у него конституционных средств, причем нижеподписавшиеся объявляют, что они никогда не признают Людовика XVI своим королем, если только большинство нации не выразит желания, противного выраженному в этой петиции».

Петиция была одобрена, и петиционеры, стараясь соблюсти законность, предупредили муниципальные власти о своем намерении идти на Марсово поле. Они отправились туда, и так как Алтарь Отечества был очень обширен, то четыре комиссара (в том числе Жорж Жак Дантон) встали у четырех его углов и одновременно прочли петицию. Республиканцы были очень недовольны, многие из них принесли другие петиции. Те из них, кто подписался под оглашенной петицией, вычеркнули вторую половину фразы «и позаботилось бы о назначении ему преемника…». Другие же после слов «Людовика XVI своим королем» добавили: «и никого другого». Были пущены в обращение даже отпечатанные тексты с таким добавлением. Комиссары запротестовали и отправились совещаться с клубом якобинцев, что вылилось в четырехчасовые прения. Наконец, было решено, что первоначальный текст будет удержан без всяких изменений. Но тут же стало известно о том, что Национальное собрание уже издало свой декрет о «похищении короля», и было принято решение вернуть петицию назад. Воскресным утром 17 июля якобинцы послали остановить печатание петиции, а на Марсовом поле было объявлено находившимся там гражданам, чтобы они отказались от нее. Тем временем по призыву Клуба кордельеров многие тысячи парижан, главным образом рабочие и ремесленники, собрались на Марсовом поле, вокруг Алтаря Отечества, чтобы поставить свои подписи под петицией, требовавшей низложения короля. Демократы, как республиканцы, так и нереспубликанцы, кордельеры и народные клубы не последовали примеру якобинцев. Прямо на поле группой, выделившейся из числа собравшихся, была составлена новая петиция. Ее авторами были Робер, Пейр, Вашар и Демуа. Под ней подписались около 6000 человек. Дантон и ни один из известных якобинцев не подписались. Петиция, оглашенная на Марсовом поле, гласила: «…совершилось великое преступление: Людовик XVI бежит; он недостойно покидает свой пост; государство на краю анархии. Граждане задерживают его в Варенне и привозят в Париж. Население этой столицы настоятельно просит вас ничего не решать о судьбе виновного, не выслушав желаний остальных 83 департаментов; вы медлите; в собрание поступает множество адресов; все области государства одновременно требуют суда над Людовиком. Но вы, господа, очевидно, решили, что он невиновен и неприкосновенен, заявив вашим вчерашним декретом, что после того как будет закончена конституция, она будет представлена королю… Мы требуем принять его отречение и созвать новое Учредительное собрание для того, чтобы приступить к действительно национальному суду над виновным и в особенности к его замещению и организации новой исполнительной власти».

Все органы власти получили приказ Учредительного собрания об обеспечении соблюдения законов и общественного спокойствия. По приказу Учредительного собрания и парижского муниципалитета на Марсово поле были стянуты крупные подразделения войск национальной гвардии. Собрание народа проходило спокойно, но власть, стремясь установить конституционную монархию, решилась действовать жестко. Мэр Парижа Байи приказал разогнать демонстрантов силой. Маркиз де Лафайет и национальная гвардия, которой он командовал, стараясь сохранить общественный порядок, довольно успешно выполнили поставленную задачу, не применяя оружия. Однако во второй половине дня толпа во главе с Жоржем Жаком Дантоном и Камиллом Демуленом вернулась на Марсово поле в еще большем количестве. Демонстранты были настроены более решительно, чем утром, и представляли большую угрозу безопасности. Лафайет вновь попытался разогнать протестантов. В ответ толпа забросала камнями национальную гвардию. После того как безуспешно были сделаны несколько предупредительных выстрелов, национальные гвардейцы открыли огонь прямо по людям. Около пятидесяти человек на Марсовом поле было убито и сотни ранено. «Расстрел на Марсовом поле имел большое политическое значение, – писал А. З. Манфред. – Впервые с начала революции одна часть бывшего третьего сословия выступила с оружием в руках против другой его части. Крупная буржуазия силой оружия пыталась подавить своего недавнего союзника – народ».