Загадки истории. Маршалы и сподвижники Наполеона

Надежда на то, что король Неаполитанский что-нибудь сможет предпринять, исчезла в первый же день его начальства. В царившем кругом страшном беспорядке Мюрат просто затерялся. К тому же всем было хорошо известно, что он никогда не заботился о снабжении вверенных ему частей. Маршал умело перекладывал эту важнейшую на войне задачу на подчиненных ему генералов. Возможно, он был прав – не королевское это дело! Остатки французской армии потеряли всякое управление, каждый спасался как мог. Огромные неуправляемые толпы солдат некогда бывшей Великой армии, потерявшие человеческий облик, гонимые страхом, голодом и холодом, в панике бежали на запад. Они не оказывали никакого сопротивления даже небольшим отрядам казаков и массово сдавались в плен при малейшей возможности. В заснеженных полях и лесах Белоруссии и Литвы гибли последние тысячи французских солдат. Пробиваясь сквозь мороз и вьюгу, эти несчастные не видели, куда идти, и невольно ходили кругами. Обратная дорога из России превратилась для французов в огромное кладбище. По словам генерала Марбо, Мюрат «в этих обстоятельствах оказался не способен выполнить поставленную задачу».

Еще до своего бегства из армии Наполеон беседовал со своими храбрыми полководцами. Это были Мюрат, принц Евгений, Даву, Бессьер и Бертье. Именно они делали славу императору. Настроение у всех было скверное, царило напряженное молчание. Первым не выдержал маршал Мюрат: «Мне надоело это! Кругом леса, леса, леса… можно сойти с ума от этих бесконечных лесов. Но я, сир, презираю все – и русских рабов, не знающих благородства, и эти леса, в которых они прячутся… Бессьер, дайте мне остатки вашей кавалерии. Я брошусь на русские батальоны, я открою любую дорогу… хоть до Варшавы!» Бессьер мрачно ответил, что ничего он Мюрату не даст. Это был крик отчаяния, это был полный крах. Наблюдавший за этой сценой Наполеон мрачно сказал: «Довольно бравады! Мы и так слишком много сделали для славы Франции… Кажется, что именно теперь настало время задуматься о спасении чести!» Наполеон свой выбор сделал – он покинул армию. Какое-то странное понятие о чести оказалось у императора. Мюрат это понял по-своему. Дурной пример заразителен. Тем более что ему уже приходилось оставлять армию вместе с Бонапартом. Это было в Египте.

Маршал Мюрат мог демонстрировать чудеса бесстрашия в наступлении, но никогда за всю жизнь не показал хотя бы малой толики терпения и умения принимать единственно верное решение. А его вера в счастливое будущее Наполеона уже погибла в снегах России. С возложенной на него задачей он не справился. Мюрат показал свою полную несостоятельность как главнокомандующий армией. За те полтора месяца, пока маршал возглавлял остатки Великой армии, управление им было полностью потеряно. Все было пущено на самотек, а сам Мюрат махнул на все рукой. Он полностью самоустранился от всех дел и не предпринимал никаких попыток, чтобы навести в войсках хотя бы подобие какого-то порядка.

Добравшись до Гумбинена (Пруссия), Мюрат созвал всех военачальников на военный совет. Когда собрались все маршалы, то вместо обсуждения дальнейших действий армии между Мюратом и Даву началась ссора. Последний люто ненавидел эксцентричного гасконца и прилюдно называл его клоуном. Маршал Даву открыто, в самых простых солдатских выражениях возмутился полным нежеланием Мюрата спасать остатки французской армии, превратившиеся в обезумевшую толпу беглецов. Он пообещал рассказать Наполеону о его циничном поведении и осыпал упреками за то, что тот напрочь забыл о солдатском долге – в любых условиях поддерживать честь и славу французского оружия. В ответ Мюрат высказал Даву все, что у него давно накипело: «Я болен и что тут мне, королю, делать! Провожать эту сволочь (имелось в виду обмороженные одичавшие остатки Великой армии) достаточно какого-нибудь генерала! Служить далее этому безумцу (Наполеону. – Авт.) невозможно! Прими я предложения англичан – я был бы таким же великим государем, как император России и Австрии». Мюрат понимал, что после поражения Великой армии в России его собственное положение станет более неустойчивым, и таким образом хотел отмежеваться от политики Наполеона. Всем стало ясно, что это измена. Мюрат, конечно, правильно понял, что карта его венценосного шурина бита, но ему было невдомек, что сам-то он сидит на неаполитанском троне не по милости Божьей, а лишь из-за расположения некогда всесильного «корсиканского выскочки». «Железный» маршал Даву резко оборвал «короля храбрецов»: «Король Прусский и император Австрийский – короли милостью Божию, их создало время и привычки народов! А вы король только по милости Наполеона и созданы пролитой французской кровью! Вы можете оставаться королем только благодаря Наполеону и оставаясь верным Франции! Вас ослепляет черная неблагодарность».

После таких слов король Неаполитанский сник и растерялся. Он ничего не мог членораздельно ответить маршалу Даву. Поняв, что тот в своем мнении не одинок (суровые маршалы-солдаты вроде Лефера и Макдональда, Бессьера и Мортье разделяли взгляды Даву), Мюрат вскипел, обругал их так, как это умеют только гасконцы, и вскочил в седло.

Задержать наступление русской армии на Висле, как того требовал Наполеон, Мюрату не удалось. В Познани он самовольно, не испросив на то разрешения у императора, оставил французскую армию. Маршал передал командование Евгению Богарне и уехал в Неаполь. Это произошло 17 января 1813 года. Миссию, возложенную на него императором, Мюрат с позором провалил. Он оказался совершенно не подготовленным и не способным командовать остатками разбитой армии. Вообще, после отъезда Наполеона все помыслы Мюрата были направлены на то, чтобы поскорее оказаться в Неаполе. Маршал решил сделать все, чтобы неаполитанская корона осталась на его голове, если вдруг ситуация сложится против Наполеона. Цена этому решению Мюрата – измена.

В письме к императору король Неаполитанский попытался оправдаться. Он написал, что весьма неохотно оставляет командование Великой армией и слагает с себя руководство, но делает это «исключительно по причине здоровья, которое за последние пять-шесть дней ухудшилось настолько, что я не в состоянии добросовестно заниматься административными вопросами». В постскриптуме маршал добавил: «У меня лихорадка и симптомы серьезного приступа желтухи». Уже через две недели неустанной скачки король Иоахим вернулся к себе в Неаполь. Наконец-то он дома, в теплой и благодатной Италии. «Недурно для больного!» – с улыбкой прокомментировал эту новость Е. Богарне.

Официально было объявлено о смене командования армией в связи с болезнью маршала Мюрата. Император Наполеон, как, впрочем, и вся французская армия, от рядового до генерала, поначалу не простил своему родственнику дезертирства. У него даже возникла мысль арестовать его и предать военному суду «для примера другим» как злостного нарушителя воинской дисциплины, но что-то помешало Наполеону реализовать ее. Император, по свидетельству Коленкура, резко отозвался о своем маршале: «То, что спасла бы сотня отважных людей, погибло под носом у десятка тысяч храбрецов по вине Мюрата. Капитан вольтижеров лучше командовал бы армией, чем он… Нет более отважных людей на поле сражения, чем Мюрат и Ней, и нет менее решительных людей, чем они, когда надо принять какое-нибудь решение у себя в кабинете… Я едва не удержался от искушения велеть арестовать его для примера!» Это было, вероятно, самым тяжелым оскорблением, которое один солдат может нанести другому. Как бы там ни было, вскоре Наполеон простил своего любимца. Или сделал вид, что простил? Каждый теперь играл свою игру…

Рухнули в одночасье планы Бонапарта об установлении мирового господства. Своей вины он не видел и в оправдание говорил: «Странным, пожалуй, покажется обстоятельство, но, тем не менее, оно совершенно верно, что все мои ошибки сделаны под влиянием утомления, вызванного надоедливыми требованиями окружавших меня лиц. Таким образом, вследствие уступки советам маршала я погубил армию во время отступления из России». Император явно лукавил. Ведь его умоляли не идти дальше Смоленска, а Мюрат даже стоял на коленях. А он не послушал! Валентин Пикуль в своем романе «Каждому свое» отмечает интересную деталь: «…император, подобно всем корсиканцам, всегда был страшно суеверен, боялся разбитых зеркал, цифры 13 и буквы М. Так, например, русского полководца звали Михаил. Наконец, с роковой буквы М начинается Москва. Он даже боялся людей с фамилиями на эту букву. Наполеон нелестно отзывался о генералах Мортье и Мармоне, которые подписали позорную капитуляцию Парижа перед русскими. Не внушали доверия такие деятели, как Мале и Моро. А о своем „любимом“ шурине маршале Мюрате Наполеон оставил такой отзыв: „Петух, которого я разукрасил орлиными перьями. Боясь за свой престол, он предал меня – и сразу погиб“». Сказано это было в сердцах, Наполеон ценил мужество и храбрость своего родственника и маршала. Тогда он еще не догадывался о том, что свое главное предательство тому только предстоит совершить…

«Не может Мюрат выступить против меня!»

Ему не следовало рассчитывать ни на что с моей стороны, кроме суровости, и я проявил редкую силу духа, не выказав к нему ненависти.

Наполеон о Мюрате

Первые практические шаги на пути измены были сделаны Мюратом сразу же после военного совета в Гумбинене (18–19 июня 1812 г.), на котором Наполеон уточнял разработанные планы нападения на Россию. Оттуда маршал тайно отправил двух неаполитанцев из своего штаба – герцога Карафа де Нойа и князя Кариати – с поручением к австрийскому министру иностранных дел Клеменсу Меттерниху. Они должны были прозондировать почву на предмет возможности заключения с австрийцами конфиденциального соглашения, которое гарантировало бы Мюрату сохранение его неаполитанской короны в случае краха Французской империи.

После бесславной Русской кампании Мюрат, которому Наполеон передал главное командование армией, самовольно сдал его 16 января 1812 года Евгению Богарне и отправился спасать свое королевство, из которого получил тревожные вести. Наполеон расценил этот поступок зятя как дезертирство, но вскоре простил ему проявленную слабость. Однако с этого времени несколько двусмысленное поведение Мюрата начинает его беспокоить.

А тем временем сам Иоахим думал лишь о том, как ему сохранить свою корону. Верность императору, как это ни прискорбно, в перечень средств, необходимых ему для достижения этой цели, не входила. Теперь маршала Мюрата, по сути, не существует, ибо солдат превращается в неумелого политикана, становящегося на путь предательства и измены. В том же направлении действует и Каролина. Тщеславие, честолюбие и желание быть всегда на вершине власти подталкивают супругов к совершению неразумных, а порой и гибельных для них поступков. Да, нельзя отрицать, что поведение Наполеона по отношению к своему зятю не всегда было справедливым и корректным, но что плохого он сделал сестре?

Между тем военная ситуация в Европе начинает меняться в пользу французского императора. В ходе Саксонской кампании 1813 года он два раза подряд разбивает союзников – под Лютценом и Баутценом, и они срочно запрашивают перемирия. В этих условиях Мюрат, который решает, что карта Наполеона еще не бита, не осмеливается довести свои отношения с ним до полного разрыва. Напротив, он пишет ему письмо, в котором предлагает свои услуги: «Прошу Вас, сир, снова проникнуться уверенностью, скрепленной двумя десятками лет проверенной преданности. Помните, сир, что я считаю для себя честью командовать неаполитанскими войсками, сражающимися во имя Вас, а также то, что я способен закончить мою благородную карьеру (она вся прошла под Вашим покровительством), лишившись трона и жизни, но только не пожертвовав честью». Но все это – только красивые слова. Он пишет их, не прерывая переговорного процесса с австрийцами! А Наполеон, поверивший в их искренность, вызывает маршала в свою армию и вновь поручает ему командование резервной кавалерией. В июне 1813 года, к началу наиболее активной фазы очередной военной кампании Мюрат отправляется в Дрезден, чтобы снова встать под боевые знамена своего шурина-благодетеля.

И тут судьба-злодейка сыграла с маршалом забавную шутку. По дороге Мюрат встретил курьера с секретными депешами от его личного представителя в Вене князя Кариати. Однако поскольку они были зашифрованы, прочитать их Мюрат не смог. Он велел курьеру следовать дальше в Неаполь для расшифровки, а сам помчался к Наполеону в Дрезден. Если бы маршал смог прочесть депеши сразу, то нет никакого сомнения, что тотчас же изменил бы свое решение о присоединении к императору. Ведь в секретных донесениях речь шла о согласии Австрии гарантировать Мюрату сохранение за ним неаполитанского престола. Правда, австрийцы выдвигали одно немаловажное условие – маршал покидает Наполеона и выступает против него. Мюрат к этому был готов. Помимо этого в депешах сообщалось, что Австрия присоединяется к коалиции и объявляет войну Франции. Маршал узна5ет об этом только в ставке Наполеона и не на шутку встревожится. Ведь после присоединения Австрии к антинаполеоновской коалиции перевес сил окажется не на стороне французов. Тем не менее, Мюрат решает принять участие в сражении под Дрезденом. Оно окажется его последним триумфом, после которого маршалу больше уже никогда не придется испытать опьяняющего аромата победы.

После поражения французов 24 октября 1813 года в Лейпцигской битве Мюрат вновь покидает армию Наполеона под предлогом того, что он приведет на помощь Евгению Богарне неаполитанские войска и наберет новобранцев для ее пополнения. Но в действительности, крайне раздраженный оскорблениями, которыми осыпал его венценосный родственник после поражения, маршал решает не просто окончательно уйти от него, а перейти на сторону противника. Возле селения Оллендорф в Тюрингии происходит тайная встреча Мюрата с австрийским эмиссаром, на которой он дает согласие перейти на сторону союзников. Такой же разговор состоялся у него с австрийским представителем, графом фон Мира в Риме, во время которого он заявил: «Мой выбор окончателен. Я желаю присоединиться к членам коалиции, защищать их дело, способствовать изгнанию французских войск из Италии. Надеюсь, что мне дадут воспользоваться преимуществами, которые от этого проистекут. Я обещаю прямо и открыто отказаться от связей с Францией. Я готов заключить союз с Австрией и действовать в полном согласии с ее намерениями, при условии, что она во всех случаях поддержит меня и поможет мне добиться необходимых преимуществ».

Желая получить еще большие гарантии сохранения неаполитанской короны, Мюрат продолжает везде и со всеми торговаться. Он ставит свою преданность союзникам в зависимости от того, какая из сторон даст ему больше выгод. Весь вопрос в том, кого он больше предаст – Наполеона или союзников. Ведь торг идет и с теми, и с другими. Пытаясь спасти зашатавшийся престол, Мюрат 8 января 1814 года подписал тайную англо-австро-неаполитанскую конвенцию, согласно которой обязуется выдвинуть 35-тысячный корпус своих войск против королевства Италия. Это было предательством не только по отношению к Наполеону, но и к другому своему родственнику и боевому соратнику – Евгению Богарне, который возглавлял армию королевства Италии. Выполняя условия подписанной конвенции, Мюрат обращается с прокламацией к народам Апеннинского полуострова. В ней он так объясняет свою позицию: «Солдаты! Пока я считал, что Император Наполеон сражается ради славы и процветания Франции, я бился рядом с ним. Но сегодня иллюзии рассыпались в прах. Император желает только войны. Я предам интересы и моей бывшей родины, если не порву связи с ним и не примкну к союзным державам, чьи благородные помыслы устремлены к укреплению тронов и независимых наций…» Как видим, в этом воззвании защита «интересов бывшей родины» сводится Мюратом к «благородным помыслам», устремленным «к укреплению тронов». Он так «заигрался в короля», что не заметил, как дошел до предательства. Даже известный французский исследователь Жан Тюлар, который снисходительно относился к Мюрату, вынужден был воскликнуть: «Можно лишь с некой гадливостью смотреть на подобную перемену ориентации, и приходиться признать, что тут мы уже видим далеко не героя Лейпцига».

В своем последнем разговоре с Наполеоном Мюрат попытался оправдать свой отъезд из армии тем, что его присутствие сейчас необходимо именно в Неаполе. Но император не питал иллюзий относительно истинных намерений короля Неаполитанского, ему ведь тоже кое-что докладывали о выкрутасах родственника. Однако никаких упреков Мюрату он не высказал. Просто крепко обнял его, возможно чувствуя, что больше никогда его не увидит. Так оно и случилось.

В Неаполе Мюрат оказался в окружении лиц, ненавидевших Наполеона и настаивавших на выступлении против него. И он это сделал. В соответствии с подписанным договором 30-тысячная армия Мюрата в начале 1814 года нанесла удар в тыл войскам Е. Богарне в Северной Италии. 19 января маршал занимает Рим, Флоренцию и Тоскану. Но при этом воевал он крайне нерешительно, медленно, избегая активных боевых действий. Мюрат уже не обнаруживал прежней энергии и мало чем помог австрийцам на поле боя. Это позволило Е. Богарне даже нанести им несколько поражений.

Когда Наполеон получил донесение об измене зятя, он поначалу отказывался в это поверить. «Нет, нет, – кричал он, – не может этого быть! Мюрат, кому я отдал свою сестру; Мюрат, кому я отдал трон! Евгений (Богарне) ошибается! Не может Мюрат выступить против меня!» Но уже через несколько дней наступило горькое прозрение. Новые сведения, поступившие из Италии, сомнений не вызывали. Но кроме измены зятя, Наполеона в эти дни постигло еще более тяжкое разочарование. Оказалось, что его любимая сестра Каролина со своим мужем-предателем заодно. Император был буквально сражен такой черной неблагодарностью своих близких. Для него, человека с патриархальным корсиканским менталитетом, семья считалась святым понятием. Лишь ради этого он не только многое терпел от своих алчных и сварливых родственников, но и многое им прощал!

Получив новые сведения о переговорах Мюрата с австрийцами, Наполеон теперь винит в этом не столько маршала, сколько свою сестру, которая подтолкнула его к измене: «Причина этого предательства – в его жене, – говорит он. – Да, это Каролина! Она полностью подчинила его себе! Он так ее любит!» В письме к Фуше Наполеон вновь дает волю своим чувствам по отношению к семейству Мюратов: «Поведение неаполитанского короля позорно, а королевы – совершенно бесстыдно. Я надеюсь дожить до того, чтобы отомстить за себя и за Францию за это оскорбление и такую страшную неблагодарность».

А что же Мюрат? У него периодически возникают приступы раскаяния. Так, находясь на поле боя у Реджио (Реджо), которое было завалено трупами французских солдат, павших от неаполитанских пуль, Мюрат в эмоциональном порыве пишет Наполеону: «Сир, скажите лишь слово, и я пожертвую семьей, подданными; и я погибну, но на Вашей службе. Навернувшиеся на глаза слезы мешают мне продолжать…» Однако такие приступы раскаяния быстро проходят, и он продолжает преследовать свою единственную цель – любой ценой удержаться во главе Неаполитанского королевства. Да и Каролина призывает его быть твердым и не сворачивать с избранного пути. В это время Наполеон, стараясь достучаться до ее совести, пишет ей письмо, в котором указывает на неспособность Мюрата оценить политическую обстановку и отсутствие у него моральных принципов: «Ваш супруг очень храбр на поле сражения, но слабее женщины или монаха, когда не видит неприятеля. У него нет совсем моральной храбрости!» Но все усилия императора бесполезны – мосты уже сожжены! И все же Наполеон еще пытается спасти своего любимца. В феврале 1814 года он пишет ему письмо, в котором среди горьких фраз звучит последний совет: «Воспользуйся, раз уж так случилось, преимуществом измены, которую я объясню исключительно страхом, для того, чтобы оказать мне услуги ценной информацией. Я рассчитываю на тебя… Ты принес мне столько вреда, сколько только мог, начиная с твоего возвращения из Вильно; но мы больше не будем касаться этого. Титул короля сорвал тебе голову. Если ты желаешь сохранить его, поставь себя правильно и держи свое слово». Но Мюрат не прислушался и к этому пожеланию венценосного шурина.

В то время как маршал метался в поисках выхода из создавшейся ситуации, Каролина оставалась верна себе. Она плела интриги и меняла любовников. На сей раз королева Неаполитанская завела любовный роман не с кем-нибудь, а с самим князем Клеменсом Венцелем Лотаром фон Меттернихом. Красавец-дипломат, покоривший немало сердец знатных дам, охотно вступил с ней в связь. Каждый из них искал в этом романе свои выгоды. Австрийца не столько привлекли прелести темпераментной правительницы, сколько возможность «половить рыбку в мутной воде». Каролина тоже была не промах: знала, на кого можно делать ставку – ведь такой любовник мог сделать многое. Меттерних не только не скрывал своих отношений с мадам Мюрат, но даже откровенно выставлял их напоказ: на его пальце красовался вульгарный перстень, сплетенный из ее волос. Наполеон знал об этом романе, и это выводило его из себя. Казалось, что лишь один Мюрат не ведал об измене супруги. По крайней мере, он всячески пытался делать вид, что ситуация под контролем. На самом же деле у него уже ничего не оставалось, кроме его собственной шпаги. Но скоро и она ему больше не понадобится.

Став на путь предательства и измены, семейство Мюратов само себя загоняло в угол. Сторонники Наполеона, которые совсем недавно были их друзьями, теперь их просто презирали и ненавидели. А от Каролины отвернулась даже ее мать. Дочь пыталась оправдаться перед ней, заявив, что не виновна в происшедшем и никак не влияла на решения своего мужа. Но мадам Летиция, хорошо знавшая, на что способна Каролина, возразила ей: «Только через твой труп смог бы твой муж порвать с твоим братом, твоим благодетелем и твоим господином».

Отречение Наполеона еще больше запутало планы маршала. В мае 1814 года он отводит свои войска в Неаполитанское королевство. А что же делать дальше? Мюрат в растерянности. Надо сказать, что ему всегда было свойственно метаться в поисках наиболее выгодных условий, особенно когда вокруг все было зыбко и неясно. Хотя после падения Наполеоновской империи Мюрат и Каролина остались единственными из клана Бонапартов, кому удалось удержаться на своих местах и сохранить корону, они не чувствовали себя в безопасности. Незримое клеймо предательства словно отгородило их от окружающих: им не верили даже австрийцы, которых с такой легкостью венценосные супруги записали себе в друзья. К тому же Папа Пий VII настаивает на возвращении их королевства неаполитанским Бурбонам, а воссевший на прародительский трон во Франции Людовик XVIII тоже намерен оспаривать право Мюрата на неаполитанскую корону, отнятую у легитимной династии. В этих условиях положение Иоахима и Каролины становится более чем неопределенным. Загнанный в угол, Мюрат доходит до того, что готов теперь предать своих нынешних союзников и заключить оборонительный союз с Парижем против… Австрии. В мае 1814 года он даже пишет раболепно-заискивающее письмо французскому королю: «Прошу Ваше Величество принять мои поздравления. Провидение призвало Вас на трон Людовика Святого и Генриха IV. Рожденный французом, я храню в сердце чувства почтения и любви к благородной крови Генриха IV и Святого Людовика». И тут же расточает добрые уверения итальянским патриотам, ратующим за независимость Италии.

Читая все это, нельзя не задаться вопросом: неужели Мюрат действительно верил в то, что ему, человеку, не имеющему богатой родословной, пламенному революционеру и соратнику Наполеона, феодальные монархи позволят спокойно восседать на троне, отобранном у «законных» правителей? Если он на самом деле рассчитывал на это, то его наивность, доверчивость, политическая безграмотность и совершенная недальновидность не могут не удивлять. Как и следовало ожидать, притязания наполеоновского маршала на Неаполь не получили поддержки среди участников Венского конгресса 1814–1815 годов, куда его представители даже не были допущены. В пространном заявлении, сделанном там министром иностранных дел Франции, князем Шарлем Талейраном, настоятельно предлагалось вернуть неаполитанский престол «легитимному монарху». Этот прожженный интриган и лицемер, названный Наполеоном «дерьмом в шелковых чулках», когда-то выступавший против императора с Мюратом заодно, теперь не жалел для него пренебрежительных выражений: «О каком это неаполитанском короле идет речь? Мы совершенно не знаем человека, о котором здесь говорят. Необходимо изгнать Мюрата, ибо пора вытравить неуважение к законному престолонаследию из всех уголков Европы, если мы не хотим, чтобы Революция продолжала тлеть». В том же духе высказался и представитель испанского двора, граф де Лабрадор. Их поддержал русский посланник Каподистрия: «Он (Мюрат) – глава масонов и сторонник итальянской независимости; стоит лишь внимательно прочитать то, что выходит из его лавочки, и вы всегда найдете слова „единство“, „независимость“, „национальные силы“, с помощью которых он пытается привлечь симпатии итальянцев для увеличения числа своих сторонников на полуострове».

Уяснив, что обстановка на конгрессе складывается не в его пользу, Мюрат поспешил в Неаполь. Там он срочно приступил к укреплению своей армии, готовясь к самому худшему. Но тут события во Франции вновь приняли неожиданный оборот.

Возвращение Наполеона с острова Эльба и его первые успехи на французской земле наконец-то подтолкнули короля Неаполитанского к решительным действиям. Он быстро забывает о своих нынешних союзниках и объявляет себя сторонником императора, которому пишет восторженное письмо: «С невыразимой радостью узнал я об отплытии Вашего Величества к берегам Империи. Мне хотелось бы получить некоторые сведения о возможных передвижениях наших войск в Италии и во Франции… Именно теперь я смогу Вам доказать, как я всегда был Вам предан и оправдаться в глазах Европы и Ваших собственных, заслужив справедливое мнение обо мне».

Но Наполеон теперь не так легковерен, да и не до Мюрата ему сейчас: он уверяет европейские державы в том, что хочет мира, а не войны. Поэтому император вовсе не спешит принять в свои объятия «блудного сына», вернее, зятя-предателя. Зато Мюрат проявляет недюжинную прыть: император только приближается к Парижу, а он уже объявляет войну Австрии. И тем самым в очередной раз невольно оказывает Наполеону медвежью услугу, подрывая у европейцев доверие к его мирным инициативам. В результате те объявляют Франции войну.

Между тем Мюрат, чтобы привлечь на свою сторону итальянцев, в прокламации от 30 марта провозглашает себя освободителем итальянского народа от австрийского ига и обещает им конституцию. Это необдуманное решение вызвало резкий протест со стороны неаполитанского министра иностранных дел, герцога Марцио Мастритта Галло и конечно же супруги Каролины. Она была им так разгневана, что прилюдно обвинила в безумии. И надо сказать, что в этом случае была недалека от истины. «Разве не достаточно для крестьянина из Керси занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему бы хотелось владеть всем полуостровом!» – возмущалась Каролина. Однако на маршала уже ничто не могло повлиять. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Мюрат неуклонно шел к своей гибели.

Военные действия продлились недолго. 2–3 мая 1815 года в битве у реки Толентино его войска были наголову разбиты, а армия превратилась в беспорядочную толпу беглецов. В это же время на юге Италии разгорелось восстание в пользу прежнего короля Неаполя Фердинанда. Подавленный и побежденный Мюрат возвратился 18 мая в Неаполь в сопровождении эскорта, состоявшего всего лишь из четырех польских уланов. Здесь он узнал, что неаполитанцы свергли его и, следовательно, король Иоахим-Наполеон больше не существует. Каролина встретила его жестокими упреками. В ответ на них совершенно опустошенный Мюрат только произнес: «Не удивляйтесь, что видите меня живым, я сделал все, что мог, чтобы умереть».

Низложенный король якобы провел последнюю ночь в своем дворце. А на следующий день, с наступлением темноты, захватив деньги и зашитые за подкладку драгоценности, он под видом простого матроса отплывает на корабле из Неаполя во Францию. Высадившись в Канне, Мюрат снова предлагает свои услуги и шпагу Наполеону. Но тот не простил ему измены и даже не пожелал его видеть. Некоторое время беглый король и маршал жил в Каннах затворником на правах частного лица. Он все еще продолжал надеяться на благосклонность шурина и даже обижался на его холодное отношение к себе. Так, в одном из писем Мюрат сетует: «Я все потерял ради Франции, Императора, а теперь он называет преступлением то, что я сделал, причем по его приказу. Он отказывает мне в разрешении сражаться и отомстить за себя… Я не свободен даже в выборе места собственной ссылки». Конечно, все эти жалобы – лукавство и самообман, рассчитанные на публику. Мюрат или старается забыть, или делает вид, что не понимает, почему его клеймят предателем. Наконец, император передает ему указание ждать дальнейших распоряжений в Тулоне. Но это была чистая формальность. Он вовсе не собирался принимать беглого маршала на службу. Так что в последних битвах Наполеона, в том числе и при Ватерлоо, тот участия не принимал. В феврале 1816 года, будучи уже на острове Святой Елены, бывший император вспоминал: «Судьбой было предрешено, чтобы Мюрат пал. Я мог взять его на Ватерлоо, но французское войско было столь патриотично, столь честно, что сомнительно, чтобы оно перебороло то отвращение и тот ужас, которые испытывало к предателям. Не думаю, что я имел столько власти, чтобы поддержать его, и все же он мог принести нам победу. Нам очень не хватало его в некоторые моменты того дня. Прорвать три или четыре английских каре, – Мюрат был создан для этого; не было более решительного, бесстрашного и блестящего кавалерийского начальника». Последние фразы этого высказывания звучат как эпитафия. И они действительно могут ею считаться, ибо сказаны Наполеоном через три месяца после гибели Мюрата. Но за этот короткий отрезок времени беглый маршал успел совершить еще одну авантюру, последнюю в его жизни…

Последняя авантюра беглого маршала

После катастрофы при Ватерлоо и второго отречения Наполеона положение Мюрата сделалось не просто зыбким и неопределенным, но и очень опасным. С возвращением к власти Бурбонов во Франции начал свирепствовать «белый террор». Были составлены списки наиболее опасных для королевской династии лиц, большинство из которых составили военные. На наполеоновских маршалов объявили настоящую охоту. Кампанию по их «отлову» возглавил министр полиции короля Людовика XVIII Жозеф Фуше – знаменитый мастер грязных дел. Соратников Бонапарта предлагалось предать суду военного трибунала, что фактически обрекало их на верную смерть. С каждым днем этот «белый террор» набирал силу: расправы над сторонниками «узурпатора» следовали одна за другой. И конца им не было видно.

Мюрат метался по югу Франции, не зная, на что решиться. Ежедневно он подвергался опасности попасть в руки роялистов или бесчинствующих в тех краях многочисленных бандитских шаек. От данного ему совета сдаться австрийцам Иоахим отказался. Но вскоре он вынужден был искать покровительства и у Австрии, и у Англии. Англичане предпочли уклониться от ответа. А австрийцы хоть и согласились предоставить ему гарантии безопасности, но поставили одно, самое больное для него условие – полный отказ от притязаний на неаполитанский престол. Теперь он вынужден был принять его. Взамен этого Австрия пообещала выдать Мюрату паспорт с условием подчинения австрийским законам, предоставить титул графа и местожительство в Богемии.

Но тут вдруг беглый маршал неожиданно узнает о том, что тулонская полиция уже назначила за его голову награду и его усиленно разыскивают желающие подзаработать на его поимке. Поэтому 23 августа 1815 года Мюрат срочно покидает Францию. На утлом суденышке он добирается до Корсики[13], где и находит не только укрытие от преследований роялистов, но и восторженный прием у населения. Дело в том, что власть Бурбонов на острове еще не утвердилась и местные жители принимают его как короля. Здесь он собирает небольшой отряд, состоящий из 250 своих вооруженных сторонников, – конечно, не армия, но все же… А через месяц на Корсику прибыл австрийский представитель с паспортом и гарантиями спокойного и безопасного проживания бывшего короля в австрийских владениях. Однако Мюрат к тому времени уже изменил свои намерения. Он напрочь забыл о своих договоренностях с австрийскими властями. Ему очень понравился восторженный прием и теплое отношение к нему корсиканцев. И под впечатлением от всего этого он решается на последнюю в своей жизни авантюру – повторить то, что сделал Наполеон в марте 1815 года. Вот что пишет по этому поводу британец Рональд Делдервилд: «На Мюрата огромное впечатление произвела театральность, которой сопровождалась высадка бежавшего с Эльбы Наполеона, и тот великолепный жест, это его безбоязненное приближение к войскам, посланным арестовать его, эта его демонстрация ордена Почетного легиона на открытой груди. Именно этот жест был особенно привлекателен для Мюрата… Теперь же он решил, что настал момент применить тот же самый прием и взлететь на неаполитанский трон на гребне народного восхищения. Однако выбирать правильный момент для нападения он мог, только возглавляя кавалерийскую атаку. К сожалению, он не только неправильно выбрал этот момент, но и неверно оценил два фактора: характер неаполитанцев и свою собственную популярность в их среде».

Но Мюрат не думает ни о каких факторах. Его вновь обуревают мысли о возвращении короны любой ценой. Им как всегда движет жажда славы и власти, помноженная на непроверенные сведения, переданные ему из Неаполя. О том, что его там якобы любят и уже давно ждут. Об этом писалось в письмах, полученных им из королевства от своих сторонников. Они настойчиво звали его, уверяя, что стоит только ему высадиться в Италии, как неаполитанский трон тут же падет к его ногам. Легкомысленный гасконец «купился» на эту «утку». Он настолько уверовал в подлинность этих писем, что остановить его уже было совершенно невозможно. На самом же деле неаполитанцы давно забыли о нем. А вся эта хитроумная комбинация с мифическими сторонниками Мюрата в Италии была не чем иным, как ловушкой, придуманной и воплощенной в жизнь агентами неаполитанской полиции. Как показали новейшие исторические исследования, ее автором был шеф полиции, министр Медичи. Основная цель операции состояла в том, чтобы выманить маршала Мюрата с Корсики, схватить его и передать в руки Бурбонов.

Наивный храбрец и рубака сам прыгнул в уготованную для него мышеловку. В сентябре 1815 года он получил известие о том, что неаполитанцы готовы встать под его знамена. Проверить эту информацию, как и предыдущую, он тоже не удосужился. В спешке заложив часть своих драгоценностей, Мюрат нанимает на вырученные деньги 200 солдат-корсиканцев и 6 небольших кораблей. И с этой скудной флотилией он 28 сентября отплывает из Аяччо в сторону Италии.

Абсурдность всей этой затеи была очевидна с самого начала. Ну разве это не безумие – отправляться с двумя сотнями ненадежных наемников на завоевание Неаполитанского королевства, в котором находилась 200-тысячная австрийская армия?! Наивный расчет Мюрата на народное восстание был не более чем игрой пылкого гасконского воображения. Но маршал вообще не любил думать, а тем более считаться с реальным положением вещей. На самом деле он не имел никакого представления об истинной ситуации на юге Апеннинского полуострова и действовал наобум. Одним словом, предпринятая Мюратом акция являлась чистейшей авантюрой и непростительной для опытного военного ошибкой. Тем более что провал ее был предрешен еще и предательством.

Флотилией Мюрата командовал бывший пират Барбара, подкупленный Медичи. Ураганные ветры сильно задержали продвижение кораблей. Затем разразилась сильная буря и шторм. Воспользовавшись этой ситуацией, капитаны нескольких судов, находившиеся в сговоре с Барбарой, увели их в разные порты. Таким образом у Мюрата осталось всего два корабля.

Дальнейшие события историки излагают по-разному, хотя с одним и тем же итогом. По одной версии, судно с Мюратом на борту было приведено Барбарой в Калабрию, к городу Пиццо. По другой – соратники вроде бы уговорили маршала отказаться от авантюры с Неаполем, идти в Триест и там сдаться австрийцам. Тот, как всегда, с легкостью поддался на уговоры. Но такой поворот событий не входил в планы шефа неаполитанской полиции и его подручных. Поэтому капитан корабля убедил Мюрата совершить высадку по дороге, якобы для пополнения провизии. И 8 октября он сошел на берег вместе с 28 солдатами близ города Пиццо. Во главе этого небольшого отряда бывший король направился к городским воротам. Вскоре они появились на главной площади Пиццо, где по случаю воскресенья шла бойкая рыночная торговля. Надо сказать, что процессия, которую увидели местные жители, выглядела довольно причудливо (и здесь сказалась склонность гасконца к театральным эффектам). Впереди шел Мюрат, облаченный в расшитый золотом синий мундир с эполетами, треуголку с черными шелковыми шнурами и кокардой, отделанной двадцатью двумя крупными бриллиантами. С ног до головы он был увешан оружием. Не менее красочное зрелище представляли и сопровождавшие его солдаты, одетые в полную униформу. Некоторые исследователи пишут, что как только наемники выкрикнули: «Да здравствует король Иоахим!», громадная толпа черни набросилась на них с палками. Несмотря на отчаянное сопротивление, Мюрат был сбит с ног, страшно избит и в полуживом состоянии доставлен в тюрьму.

Но большинство историков склонны считать, что все происходило несколько иначе. Жители Поццо встретили процессию Мюрата без враждебности, хотя и без восторга, весьма сдержанно. Не найдя здесь поддержки, по настоятельной просьбе своих спутников он направился в районный центр Монте-Леоне. Но там его команду обстреляли полицейские (возможно, это была засада). Стало понятно, что предприятие рухнуло и необходимо срочно спасаться. Однако вскоре Мюрата и его свиту стала преследовать толпа во главе с неким Джорджо Пеллегрино. В результате перестрелки большая часть наемников сбежала. А маршал с горсткой самых преданных соратников отступил к месту высадки. Но своего корабля там они не обнаружили. Так Мюрат попал в западню, из которой ему уже было не выбраться. Он был так избит настигшими его преследователями, что его роскошный мундир превратился в лохмотья. Если бы не подоспевший с небольшим отрядом солдат капитан Трентакапилли, разъяренная толпа могла бы разорвать его в клочья. Капитан приказал арестовать бывшего короля, и его как обычного уголовника провели через весь город под конвоем в тюрьму. Высыпавший на улицы народ с любопытством глядел на экс-монарха и, как обычно, безмолвствовал.

Но как бы то ни было, судьба беглого маршала была предрешена. Его заточили в замок, некогда возведенный Фердинандом Арагонским для защиты побережья. Полиция в ожидании дальнейших инструкций от правительства Неаполя обращалась с бывшим королем уважительно. Правда, камера, в которую его поместили, представляла собой свиной хлев. Пол ее был покрыт клейким навозом, по стенам ползали отвратительные гады, а свет и воздух проникали через маленькую отдушину, да и та была наполовину завалена мусором. Здесь уже было не до театральных эффектов…

Стремясь придать, по сути, запланированному убийству соратника Бонапарта законную форму, правительство неаполитанских Бурбонов решило провести над ним военный суд. Но Мюрат заявил, что никакой суд не вправе выносить приговор ему, монарху. Не правда ли странное заявление в устах бывшего якобинца и последователя революционных идей? Удивительная метаморфоза: человек, который когда-то желал изменить фамилию Мюрат на Марат, стал взывать к соблюдению священного права королей! Он так уверовал в то, что действительно является помазанником Божьим, что заявил своим судьям: «Частным людям не дано судить короля, ибо над ним только Господь и народ. Если же меня считают лишь маршалом империи, то только совет маршалов может судить меня, равно как генерала – совет генералов».

Во время допросов он уклонялся от прямых ответов и отвергал обвинение в том, что высадился на берег якобы для того, чтобы поднять восстание. По его утверждению, высадка была случайной: его корабль был занесен сюда бурей. Но в качестве улики ему была предъявлена найденная в вещах прокламация с призывом к восстанию, которую кто-то «забыл» уничтожить перед высадкой. Для суда над Мюратом была учреждена военная комиссия из семи человек. Ее председателем был назначен штабной адъютант Фазуло, некогда служивший у маршала. Отказавшись предстать перед этой комиссией, Мюрат сказал: «Перед палачами не защищаются!» Он считал унизительным для себя оправдываться перед такими мелкими военными чиновниками и то же самое запретил делать своему адвокату, объяснив это так: «Это не мои судьи, а мои подданные. Они не имеют права судить своего монарха, и я вам запрещаю что-либо говорить в мою защиту». Во время суда Мюрат держал себя с большим достоинством, а вынесенный ему 13 октября смертный приговор он назвал бесчестным. Но выслушал его спокойно, с гордым и презрительным видом.

Такой приговор был вынесен бывшему королю как нарушителю народного спокойствия и опасному преступнику. Он должен был быть приведен в исполнение немедленно. Осужденному было предоставлено лишь полчаса, чтобы побеседовать со священником и исповедаться. Интересно отметить, что все эти нормы были прописаны в Уголовном кодексе, введенном в свое время самим же королем Иоахимом.

Еще до суда, понимая, чем он может закончиться, Мюрат написал несколько писем: супруге, королю Фердинанду, послам Англии и Австрии. В двух последних он обращался к государствам антинаполеоновской коалиции с просьбой взять его под свою защиту. Но помочь ему уже никто не мог, а тот, кто мог, – не захотел. В трогательном прощальном письме Каролине он выразил сожаление лишь о том, что умирает вдали от детей. Когда перед ним появился священник, чтобы исповедать перед смертью, Мюрат принял его почтительно, но от исповеди отказался: «Нет, нет! Я не хочу исповедоваться, потому что не совершал греха».

Перед расстрелом маршал предпочел одеться очень просто: белую рубашку и такие же брюки дополнили голубой жилет с плащом и привычные черные гусарские сапожки. Время карнавальных костюмов миновало. Во дворе, куда его вывели, было так тесно, что ружья солдат едва не упирались ему в грудь. Мюрат достойно встретил казнь: не позволил завязать себе глаза, отверг предложение повернуться спиной к стрелявшим и сам командовал своим расстрелом. Перед тем как отдать взводу команду «Пли!», он обратился к нему с просьбой: «Солдаты, исполните свой долг, стреляйте в сердце, но пощадите лицо!» Красавец-маршал, всю жизнь заботившийся о своей внешности и считавший ее одним из своих достоинств, не хотел выглядеть обезображенным и после смерти. Но просьбу выполнили не все: шесть пуль пробили грудь Мюрата, а одна – то ли намеренно, то ли случайно – пронзила его правую щеку, изуродовав красивое лицо.

Успел ли маршал перед смертью понять, кто и зачем его предал, или ушел в мир иной в неведении, так и осталось неизвестным. Как неизвестно и то, где покоятся его останки. По одной версии, их погребли в церкви, строительству которой он способствовал. По другой – захоронили в общей могиле на местном кладбище. Со временем она затерялась. А по словам современного французского исследователя Жана Тюлара, останки Иоахима Мюрата «были расчленены и смешаны с останками тысяч других человек в подземельях церкви Святого Георгия Мученика в Пиццо. Сделали это с целью, чтобы их невозможно было опознать». А верноподданным жителям городка за поимку «бунтовщика» новый король даровал свое монаршее благоволение и освободил от соляной пошлины.

Так закончилась одна из самых головокружительных военных карьер в истории человечества: за 20 лет Иоахим Мюрат прошел путь от солдата до маршала Франции. Он был истинным сыном своего времени – сложного и противоречивого. И как в этом времени, в нем самом причудливо переплетались доброта и доверчивость с завистью и тщеславием, искренность и наивность со склонностью к авантюрам, преданность своему кумиру Наполеону со способностью легко предать его. Сквозь золото мундира порой проглядывала неблагодарная душа, а в его красивой голове роились низменные мысли.

Но прошедшие два столетия расставили все по своим местам, воздав маршалу по заслугам. Франция увековечила память о нем, переименовав его родной город Лабастид-Фортюньер в Лабастид-Мюра и назвав именем маршала один из бульваров Парижа. Величественный памятник Мюрату установлен на могиле одной из его дочерей – Летиции, скончавшейся в 1859 году. А лучшей эпитафией к нему можно считать слова Наполеона о маршале: «Я никогда не видел человека храбрее, решительнее и блистательнее его во время кавалерийских атак!» Но надо признать, что не только храбростью и отвагой, проявленными в сраженьях, но и геройской смертью Иоахим Мюрат, по сути, искупил все свои поступки, метанья и бесславный конец последней авантюры…

Ж. Б. Бернадот: соратник или соперник?

Гасконец против корсиканца

Карьерист или бесстрашный герой?

Судьба мира находилась в руках француза. Имей он рассудок и силу духа, равные тому высокому положению, которое он занимал, будь он добрым шведом, кем он, по его уверениям, являлся, он мог бы восстановить славу и могущество принявшей его страны, отвоевав Финляндию и войдя в Санкт-Петербург еще до моего прибытия в Москву. Но им владели личные соображения, глупое тщеславие и всевозможные низкие страсти.

Наполеон о Бернадоте

Во все времена на небосводе истории зажигались и гасли яркие звезды. Но они не исчезали бесследно. И если внимательно приглядеться, то вся история человечества испещрена прочерками некогда ярко горевших звезд. Одной из них по праву можно назвать Жана Батиста Бернадота, сумевшего благодаря своим незаурядным способностям сделать блистательную карьеру. Его путь – это путь от простого французского солдата до шведского короля. О его личности до сих пор ходят противоречивые слухи, складываются легенды. Исследователи и биографы так и не могут прийти к единому мнению: чем объясняется его столь стремительный и невероятный взлет?

«Автор обстоятельной и, возможно, одной из самых удачных биографий Бернадота, сэр Данбар Планкет Бартон, выразительно озаглавил свою книгу о нем „Изумительная карьера Бернадота“. Нет причин не соглашаться с Бартоном. Даже на фоне грандиозного жизненного поприща Наполеона Бонапарта карьера Бернадота и впрямь изумительна», – пишет российский историк А. Егоров.

Основатель знаменитой шведской королевской династии Жан Батист Жюль Бернадот никогда не предполагал, что он, француз по национальности, не будучи дворянином по происхождению, станет королем Швеции. Хотя городок По – столица Беарна (исторической гасконской провинции), откуда он был родом, был родиной и других выдающихся личностей. Именно тут появился на свет легендарный гасконец – известный всему миру благодаря произведениям А. Дюма – граф д’Артаньян. Земляком Бернадота был и Генрих IV Наваррский, основатель пятой по счету королевской династии во Франции.

По происхождению Жана Батиста нельзя назвать стопроцентным аристократом. Хотя его мать, урожденная де Сен-Жермен, вышла из дворянского рода, но, по утверждению его биографа А. Палмера, она была не дворянкой, а дочерью фермера, весьма состоятельного и влиятельного в своем округе. Отец же, Анри Бернадот, состоял юристом в коллегии королевских адвокатов. Как бы то ни было, чета Бернадотов являла собой образец вполне обеспеченных и уважаемых людей в округе.

Можно сказать, что Жану Батисту повезло. Он родился в правильное время и в правильном месте. В 1790 году, когда во французской армии были сняты все запреты на занятие командных должностей людьми, не принадлежавшими к аристократическому сословию, Бернадот-младший хоть и принадлежал к уважаемой фамилии, вряд ли смог бы достигнуть таких высот. «К тому времени, когда Жанна Бернадот произвела на свет пятого и последнего ребенка, в жизни Европы произошли важные перемены: закончилась Семилетняя война. В результате нее, пустив по ветру государственную казну и потерпев ряд „образцовых“ поражений на суше и на море, „возлюбленный король“ Людовик XV лишился почти всех сколько-нибудь значимых для Франции колоний. Престиж монархии Бурбонов и в стране, и за ее пределами упал до невиданно низкой отметки», – отмечает А. Егоров.

Если бы не внезапная смерть Бернадота-старшего, жизнь Жана Батиста сложилась бы иначе. Как и предполагалось, он пошел бы по стопам отца. Но, видно, у Фортуны были несколько другие планы насчет несостоявшегося адвоката. Бернадот бросил учебу и в августе 1780 года пополнил ряды добровольцев в Королевский морской полк. Полк предназначался для службы на островах, за океаном, в морских портах. Сегодня это самый престижный и элитный вид пехоты, а тогда в нем служили, по большей части, любители дальних странствий и приключений.

Примечательно, но первые шаги в своей карьере Бернадот начинал на родине Наполеона – Корсике. Впоследствии судьба не раз будет сводить этих незаурядных людей. За полтора года службы там ничего выдающегося с Жаном Батистом не произошло. Разве что молодой морской пехотинец приобрел славу лучшего фехтовальщика и покорителя женских сердец, да еще увез с острова своеобразную «награду» – малярию, которая будет ему напоминать о себе до конца жизни. Позже, с 1784 года он будет нести гарнизонную службу в Гренобле, в чине сержанта. Начальство выделяло гасконца. Так, по словам Данбара Планкета Бартона, он был замечен во время смотра полка генерал-инспектором, который сказал полковнику: «Если ваш адъютант так умен, как кажется, полк вправе им гордиться». На что полковник ему ответил: «Могу вас уверить, что внешность – это наименьшее из его достоинств». Забегая вперед, стоит отметить, что пройдет не более 15 лет, и это суждение о Бернадоте сменится совершенно противоположным: в высшем свете Парижа о нем будут говорить, что он «обращает на себя внимание скорее своей внешностью, нежели своим умом».

А пока Бернадот выполняет разные задания командира полка, маркиза д’Амбера: обучает новичков, учит фехтованию, возвращает дезертиров. Позже у гасконца будет еще возможность доказать свою преданность маркизу д’Амберу. По всей вероятности, именно в то время в его жизни происходит одно немаловажное событие, о котором упоминает А. Егоров: «…есть некоторые основания полагать, что в бытность Жана Батиста в Гренобле он вступает в масонскую ложу. По крайней мере его единственное сохранившееся письмо к брату в По (март 1786 г.) подписано масонскими значками».

Между тем во Франции назревают революционные настроения. Все чаще на улицах городов и сел вспыхивают народные восстания. В одном из них Жану Батисту пришлось отличиться. Находясь в Гренобле, он участвует в разгоне такой манифестации. Горожане, доведенные до отчаяния, крайне враждебно относились к солдатам. Во время стычки разгневанная женщина подбежала к Жану Батисту и отвесила ему оплеуху. Дальнейшие действия Бернадота показали, что он был готов действовать незамедлительно и… без сантиментов. Молодой офицер приказал открыть огонь по безоружным людям. Мостовая обагрилась кровью. Горожане стали забрасывать солдат камнями. Сам Жан Батист был ранен и едва унес ноги. С крыш и балконов на карателей посыпалась черепица. День 7 июня 1788 года вошел в историю Франции как «день черепиц», а имя Бернадота впервые попало на ее страницы, причем как верного слуги короля.

Но что примечательно, витавшие в стране идеи «свободы, равенства и братства» в то же время захватывают и самого Жана Батиста, и в революционном порыве он делает себе татуировку «Смерть тиранам». Стоит отметить еще одно важное событие в его жизни. В мае 1789 года Морской полк передислоцировался в Марсель. Здесь Жан Батист снял для себя скромную комнату в доме зажиточного торговца шелком Франсуа Клари. Дочери Франсуа – тогда 18-летняя Жюли и 12-летняя Дезире – впоследствии сыграют большую роль не только в жизни самого Бернадота, но и других выдающихся деятелей французской и мировой истории. Но это будет позже.

Францию лихорадило. Революционные настроения стали проникать и в солдатские казармы. Солдаты все чаще отказывались подчиняться приказам офицеров. Образовывались новые политические партии, требующие вывести из города регулярные войска и перепоручить охрану отрядам национальной гвардии (буржуазным воинским формированиям). Описывая обстановку в городе и действия Бернадота в соответствии с ней, А. Егоров отмечал: «В такой ситуации почти неизбежным становится конфликт между линейными войсками, точнее офицерским корпусом старой армии и руководством национальной гвардии. То, что возврат к „старому порядку“ невозможен, поняли далеко не все и далеко не сразу. Когда маркиз д’Амбер, поссорившись с национальными гвардейцами, пригрозил им поркой, он сам чуть было не угодил на фонарь (виселицу). Маркиза выручил Бернадот с группкой солдат, пробившийся к полковнику и буквально выхвативший его из рук разгневанных национальных гвардейцев. Чтобы спасти жизнь д’Амберу, Бернадоту и его товарищам даже пришлось обнажить шпаги. До кровопролития дело, однако, не дошло, и противники разошлись мирно. Проявив весь свой гасконский темперамент в деле спасения начальника, Бернадот столь же отважно поступал и впоследствии. По его инициативе и с его подписью в Национальное собрание была направлена бумага в защиту д’Амбера. Заступничество помогло. Инцидент был исчерпан».

Однако большинство историков очень осторожно делают свои выводы относительно Бернадота. Они считают, что «большинство равных ему по званию ненавидело его, считая честолюбцем, приспособленцем сомнительных дарований, человеком, который ожидает исхода событий невдалеке так, чтобы в случае выгоды мгновенно оказаться „при делах“, а если обстановка неблагоприятная – выйти сухим из воды». Вот какую характеристику, в частности, давал ему Я. Нересов: «Законченный карьерист, очень умный и столь же волевой Жан Батист быстро смекнул, что именно революция даст ему возможность добиться того, о чем он мечтал с юности. Хитрый беарнец приложил все свои незаурядные дарования, чтобы вознестись как можно выше на гребнях мутных революционных волн. Своей невероятной работоспособностью, чрезвычайным красноречием, природным умением увлекать за собой толпу Бернадот очень напоминал Дюмурье – такого же авантюриста, как и он».

Другого мнения придерживается А. Егоров: «Честолюбивый Жан Батист верит, что у него будет шанс отличиться: „Я рассчитываю вскоре стать капитаном, – пишет он брату в По и, как бы смутившись, замечает: – Но все эти размышления для меня не столь притягательны, как мысли о Свободе… Что бы ни случилось, я не покину свой пост и всегда буду руководствоваться честью и долгом… следуя за своей совестью…“ И далее он продолжает: „Можно ли доверять этой самохарактеристике Жана Батиста? Наверное, да“. Зловещий Фуше в своих мемуарах почти дословно повторяет то, что сказал о себе Бернадот: „Честолюбие, – писал гений полицейского сыска, – несомненно, было его преобладающей страстью, но то было благотворное и благородное честолюбие… свобода была той ценностью, которой он был искренне предан“».

И вот мечты гасконца становятся реальностью. В начале 1792 года он уже лейтенант, правда, революционной армии. Буквально в течение недели Жан Батист получает повышение по службе: капитан, майор, полковник… Но нельзя сказать, что он не испытывал при этом никаких затруднений. Вот что пишет А. Егоров: «Бернадот остро переживал упадок армейской дисциплины и всеми средствами пытался добиться ее неукоснительного соблюдения. „Армия без дисциплины, – говорил он, – может одержать победу, но не сможет извлечь из нее пользу“. За подобные „старорежимные“ представления о солдатском долге Бернадот едва не поплатился свободой. Лишь отвага, проявленная Жаном Батистом во время последовавшего вскоре сражения, избавила его от ареста. В бою полк Бернадота дрогнул под напором врага и начал отступать. Все попытки Бернадота остановить солдат были тщетны; увидев, что его слова не возымели действия, он сорвал свои эполеты, швырнул их на землю и воскликнул: „Если вы опозорите себя, бежав с поля боя, я отказываюсь быть вашим полковником!“. Солдаты остановились. Ситуация была спасена. Полицейский комиссар, намеревавшийся арестовать Жана Батиста и видевший происшедшее своими глазами, отменил приказ об аресте ревнителя воинской дисциплины».

Как видно из этого факта, Бернадот был смелым и решительным человеком. Но не только это сыграло свою роль в его дальнейшей блистательной карьере. Знакомство и дружба со многими выдающимися деятелями Франции – от Сен-Жюста, правой руки Робеспьера, до подлинного «льва французской армии» генерала, Франсуа Северина Марсо – лишь закрепили его успех. Также два с половиной года (с 1792-го по 1794 г.) он воевал под флагами знаменитых революционных дивизионных генералов Журдана и Клебера. За заслуги в знаменитой битве при Фрелюсе 29 июня 1794 года последний прямо после боя повысил Бернадота до бригадного генерала. Через три месяца (2 октября 1794 г.) Журдан присвоил беарнцу высший чин во французской революционной армии – дивизионного генерала. Историки подсчитали, что за 15 месяцев Жан Батист пять раз получал повышение по службе. Он всегда оказывался в самых опасных точках боя, снискав славу и уважение. Уже тогда солдаты и друзья называли его… «богом войны»! Причину столь высокого признания молодого генерала один из его биографов, Ле Гетте, видел в его личных качествах: «Не обладая выдающимися талантами стратега и тактика, Бернадот, однако, в полной мере обладает иными свойствами: способностью внушать солдатам уверенность в успехе и неким личным магнетизмом, побуждающим их следовать за ним, пренебрегая опасностью». Но по мнению А. Егорова, «уже тогда, в середине 90-х, обращает на себя внимание одна из черт, присущих Бернадоту-военачальнику: он никогда не бросает своих солдат в бой очертя голову. В иных случаях, – продолжает историк, – он склонен промедлить, проявив даже нечто вроде нерешительности. Порой он не отваживается ввязываться в чересчур рискованное предприятие. Это, конечно, вовсе не свидетельствует об отсутствии у него личного мужества. Напротив, в пылу сражения он – всегда на виду, всегда в самой гуще боя. 21 августа 1796 г., во время отступления Самбро-Мааской армии, в стычке под Дейнингом Бернадот получает рану пикой в голову. „Не будь у меня шляпы, – пишет он брату, – я бы погиб“. Таким образом, если Жан Батист и „не решается“ на какой-нибудь слишком „лихой“ маневр, то причиной тому вовсе не забота о собственной безопасности, а мысли о судьбе вверенных ему солдат. Может быть, именно эта черта характера Бернадота гораздо больше, чем иные качества, снискала ему любовь и уважение тех, кому пришлось сражаться под его началом».

Но нельзя не отметить, что во многих случаях, и это покажет будущее, такие вроде бы положительные качества Жана Батиста приобретут несколько иное значение. Вот что, к примеру, пишет Я. Нересов: «Между прочим, со временем неуемное честолюбие, амбициозность и тщеславие возобладают у Бернадота над разумом, взаимовыручкой. Понятия чести и долга будут ставиться им в зависимость от чинов, титулов и денежных пожалований. Его упрямый и независимый характер приведет к тому, что он будет чисто формально выполнять, а иногда и уклоняться от приказов, не несущих какой-либо выгоды лично для него. Любопытно, но это почувствуют не только во французской армии, но и в армиях союзников, когда Бернадот будет воевать на их стороне против Наполеона». Но это случится позже.

А пока молодой офицер продолжает уверенно подниматься по служебной лестнице. И совсем скоро ему удается подняться на одну из самых высоких ее ступеней: в 1804 году в числе первых своих генералов Наполеон возводит его в ранг маршала Франции. Присвоение Бернадоту звания маршала было со стороны Наполеона не столько признанием его заслуг, сколько необходимостью считаться с родственными узами, которые их связывали. В действительности же отношения между Наполеоном и Бернадотом были далеки от взаимности. Они скорее напоминали не соратников, а соперников. Это противостояние между ними длилось вплоть до кончины Наполеона.

Гасконец против корсиканца

Отношения Бернадота и Наполеона складывались весьма непросто. Впервые они встретились 3 марта 1797 года в местечке Ла Фаворита, близ Мантуи. «Бонапарт, – вспоминал Бернадот, – принял меня очень хорошо. Я увидел молодого человека лет 25–26, который старательно делал вид, что ему пятьдесят, и мне показалось, что это не предвещает ничего хорошего Республике». Впрочем, Наполеону гасконец тоже не понравился. Разве могло быть иначе? Две величины, две выдающие личности. С нескрываемым презрением он говорил о «вычурности речи» Бернадота, столь свойственной пылким южанам. Заметив, что у Жана Батиста голова француза, Бонапарт тут же добавил, что зато сердце у него, как у римлянина. При всем известном пренебрежительном отношении Наполеона к итальянцам в подобных словах командующего было мало лестного. «Генерал-плебей» пришелся явно не ко двору в его итальянской армии. Правда, тот же Наполеон совершенно по-иному охарактеризовал войска, пришедшие с Рейна, в которых служил Бернадот: «Прекрасные войска, в превосходном состоянии и отлично дисциплинированные».

Между солдатами, прибывшими вместе с молодым гасконским генералом из рейнской армии, и солдатами итальянской армии также возникли непростые отношения. Рейнцы считали Наполеона «выскочкой», прославившимся разгоном народных демонстраций в Париже. А еще они полагали, что именно рейнская армия взвалила на себя основную войну с европейской коалицией. Солдаты итальянской армии, напротив, боготворили своего командующего Бертье. Нередко все эти споры заканчивались потасовками. «По понятным причинам солдаты и офицеры Бернадота испытывали некоторую зависть к славе итальянской армии, и вскоре между теми и другими начались самые свирепые ссоры. Бернадот даже вызвал Бертье на дуэль…» – пишет английский историк Р. Делдерфилд. К тому же накануне битвы при Тальяменто Бернадот еще больше подлил масла в огонь, обратившись к своим солдатам с призывом: «Солдаты! Всегда помните о том, что вы пришли из Самбро-Маасской армии и что на вас взирает итальянская армия». Но следует отметить, что во время боевых действий, когда вставало общее дело – борьба с австрийцами, все стычки заканчивались. Как только начинались бои, Жан Батист всегда в передовых рядах во время атаки умело руководил своими солдатами. Впоследствии адъютант Бонапарта Лавалет вспоминал: «Солдаты Бернадота с криком „Да здравствует Республика!“ переправились через Тальяменто, опрокинули противника и овладели позициями на противоположном берегу реки. Было захвачено 6 пушек и 500 пленных австрийцев. Эти решительные действия Бернадота и его солдат во многом способствовали достигнутой победе».

Удивительно, но «генерал-гасконец» получал от Наполеона похвалы и выговоры одновременно. Так, Бонапарт не мог не признать его храбрости и поздравил солдат с победой. И в то же время раздраженно попенял Жану Батисту за то, что «где бы ни проходила ваша дивизия, слышны лишь жалобы на отсутствие дисциплины». Тем не менее гасконец не терял надежду заслужить похвалу Бонапарта. Но тщетно. 19 марта 1797 года он атаковал крепость Градиска и после упорного боя, потеряв 500 человек, захватил ее. Несколько иначе описывает эти события Итальянской кампании в своем очерке Бонапарт: «Дивизия Бернадота появилась перед Градиской для переправы через Изонцо. Она нашла городские ворота запертыми, была встречена пушечными выстрелами и попыталась вступить в переговоры с комендантом, но он от этого отказался. Тогда командующий (Наполеон в своем очерке пишет о себе в третьем лице) двинулся с Серье на левый берег Изонцо… Для сооружения моста пришлось бы потерять драгоценное время. Полковник Андреосси, начальник понтонных парков, первым бросился в Изонцо, чтобы измерить его глубину. Колонны последовали его примеру, солдаты переправлялись по пояс в воде под ружейным огнем двух хорватских батальонов, обращенных потом в бегство… Во время этого перехода на правом берегу велась оживленная ружейная перестрелка: там дрался Бернадот. Этот генерал имел неосторожность штурмовать крепость, был оттеснен и потерял 400–500 человек. Эта чрезмерная храбрость оправдывалась желанием самбромаасских войск проявить себя в бою и, благородно соревнуясь, прибыть к Градиску прежде старых частей итальянской армии».

Вполне закономерно, что после этого гасконец уже не рвался в бой. «Уроки», полученные от Бонапарта, не прошли мимо. Жан Батист был уверен, что все его действия, будь то даже успешная атака неприятельской крепости, вряд ли заслужат похвалу от Наполеона. А раз так, стоит ли стараться? И все же, несмотря на прохладные отношения с выскочкой «гасконцем», Наполеон не мог не признать его заслуги. Так, генерал Дезе писал, что Бернадот «был полон огня, доблести, превосходного энтузиазма…», хотя, и «не пользовался популярностью, ибо поговаривали, что он сумасшедший».

Отдавая должное молодому импозантному генералу, Наполеон именно ему поручил доставить в Париж захваченные у австрийцев знамена. Однако это поручение главнокомандующего историк Я. Нересов объясняет по-своему. Он считает, что Наполеон «старается не дать Бернадоту развернуться, а то и отправить с глаз долой, например, в Париж – отвезти пять… захваченных у австрийцев знамен… якобы „притормаживая“ Бернадота, почувствовав в нем скрытые до поры до времени неограниченные амбиции». Такое же мнение высказывает и историк Борис Фролов: «…уже в это время между своенравным гасконцем и главнокомандующим Бонапартом возникают серьезные разногласия, вскоре переросшие во взаимную неприязнь, сохранившуюся на все последующие годы, особенно со стороны Бернадота. После заключения перемирия с австрийцами (апрель 1797 года) Бонапарт под благовидным предлогом (доставка в Париж трофейных знамен, что считалось почетным поручением) удалил Бернадота из армии». Основанием для таких утверждений послужили воспоминания участников событий того времени. В частности, секретарь Наполеона Луи Антуан Фовель де Бурьенн в своих «Записках о Наполеоне, директории, консульстве, империи и восшествии Бурбонов» писал: «Первый консул не посмел, однако ж, открыто мстить ему, но всегда изыскивал все случаи удалять Бернадота, приводить его в затруднительное положение и делать ему поручения, не давая никаких определительных наставлений, в надежде, что Бернадот впадет в ошибки, за которые первый консул мог бы подвергнуть его ответственности».

Слова Бурьенна заставляют задуматься на двумя вопросами, чрезвычайно важными для понимания взаимоотношений Наполеона с Бернадотом: за что, собственно, будущий император должен был мстить Жану Батисту и почему «не посмел» это сделать? По мнению британца Данна-Паттисона, ответ на первый вопрос прост. Он заключается в том, что после провозглашения Консульства Бернадот вел «бесконечную тайную войну против Наполеона». Что же касается второго вопроса, то здесь исследователями упоминается несколько вариантов. Среди них, прежде всего, следует назвать некий «политический подтекст». А. Егоров подразумевает под ним следующее: «…Бернадот был известен как генерал-патриот (читай якобинец), и слишком явное желание первого консула отдалить его от себя стало бы проявлением антиякобинских чувств главы государства». Кроме того, историки считают, что разрыв с Бернардотом был невозможен из-за родственных отношений. В частности, он мог бы привести к ссоре Наполеона со своим старшим братом Жозефом, женатым на сестре супруги Жана Батиста. Но скорее всего Бонапарт предпочитал держать строптивого гасконца «на коротком поводке», подпитывая время от времени денежными средствами и титулами и отслеживая все его действия.

Вот почему в послании к Директории Наполеон, переступив через личные отношения, очень хорошо отзывается о Бернадоте, называя его «одним из выдающихся защитников республики» и превосходным командующим, добившимся славы на берегах Рейна.

В 34 года Жан Батист попадает в Париж, где остается на семь недель. На это время высокий, красивый и обаятельный генерал погрузился в бурную светскую жизнь: побывал на торжественном приеме Директории, установил дружеские отношения с директором Баррасом и другими официальными лицами. Но несмотря на стремительный водоворот светской жизни, Жан Батист не забывал посылать Бонапарту регулярные отчеты о том, что происходит в Париже. Однако их написание, безусловно, не являлось основной целью гасконца. Главным для него было найти себе какое-нибудь уютное место и удобную должность. Если должность, то не меньше должности военного министра. Если армейский пост, то не меньше поста командующего Рейнско-Мозельской армией.

Но этим амбициозным планам Бернадота не суждено было свершиться. Вот что пишет историк А. Егоров: «Вместо поста военного министра или назначения командующим Рейнско-Мозельской армией ему предлагают взять на себя командование армией Центра, со штаб-квартирой в Марселе – третьестепенная и отнюдь не завидная должность. Бернадот с гневом отвергает предложение, облекая свой отказ во вполне благопристойную форму. Для того, чтобы командовать армией Центра, „рассуждает“ он, необходимо глубокое понимание человеческой натуры, твердый и в то же время склонный к компромиссам характер, коим, как простой солдат, он не обладает. Не исключено, что одной из причин, в силу которой честолюбивые замыслы Бернадота рассыпаются в прах, было тайное противодействие им со стороны Бонапарта».

И возможность осталась только возможностью, а молодой генерал был вынужден вернуться 13 октября 1797 года в Италию, куда в это время прибыл и Наполеон для встречи со своим эмиссаром. Тогда и произошел инцидент, навсегда воздвигнувший ледяную стену в отношениях Наполеона и Бернадота. А дело было так, по прибытии Жана Батиста попросили подождать некоторое время в приемной, отчего вспыльчивый гасконец пришел в негодование и разразился тирадой по поводу недопустимости подобного поведения по отношению к генералу. Слышавший все это Бонапарт вышел из своего кабинета и с притворно-ласковой улыбкой принес ему свои извинения за задержку. А потом, в процессе беседы, каверзными вопросами умело загнал неосведомленного Бернадота в угол, чем уязвил его самолюбие, показав, что тот просто выскочка и неуч. «Бонапарт с ученым видом знатока стал обсуждать особенности построения македонской фаланги и римского легиона. Не слишком сведущий в военной теории, Бернадот тут же сник. А выпускник двух военных учебных заведений, кадровый военный Наполеон Бонапарт, как бы не замечая созданной им самим неловкости, с упоением продолжал „копать в глубь“ каверзной для собеседника темы. Никто не знает, сколько времени маленький корсиканец „преподавал“ высшую военную науку хвастливому беарнцу», – пишет Я. Нересов. И далее отмечает такую примечательную деталь: «После того как Наполеон так „мягко и ласково“ поставил Бернадота на место, тот все понял и, забросив все, не только плотно засел за книги по военной истории, но после каждой прочитанной главы обязательно обсуждал ее со своими адъютантами. Бернадот был способным учеником».

Однако этот урок показательного тыканья носом в собственное невежество, преподанный Наполеоном, не только не понизил градус амбициозности Жана Батиста, а, напротив, еще больше утвердил его в высоком мнении о своих талантах. «Мысль о том, – пишет историк А. Егоров, – что он достоин лучшей участи, что ему по плечу „первые роли“, бередит душу темпераментного и упрямого гасконца. Он не прочь возглавить итальянскую армию, в крайнем случае – командовать дивизией в составе английской армии (официальное название армии, формировавшейся во Франции в конце 1797 – начале 1798 г. и якобы предназначенной действовать на Британских островах. Но на самом деле целью английской армии был Египет, а не Индия). Если для него, для его талантов нет достойного применения, ну что же: он уедет в деревню и, подобно Цинциннату, будет возделывать огород…»

Огород ему возделывать не пришлось, пока он оставался служить в итальянской армии. Но недолго. Большинство офицеров с недовольством и пренебрежением воспринимали и его самого, и его выходки. Особенно злило офицеров-республиканцев, когда он предложил обращаться друг к другу не гражданин, а «monsieur», что в переводе с французского означает «господин». На это сразу же отреагировал генерал Брюн, ярый республиканец, который вызвал Бернадота на дуэль. Наполеон, узнав об этом, тотчас же запретил этот поединок. «Только он был в состоянии понимать, что приближается время, когда вежливость будет уважаться более, чем фанатизм», – пишет по этому поводу Р. Делдерфилд.

Но не только это взволновало Бонапарта. Он всерьез был обеспокоен неуемной энергичностью и амбициозностью Жана Батиста. Он не хотел видеть рядом с собой такого человека, который в любое время мог стать его конкурентом на посту командующего итальянской армией. Чтобы отделаться от неуемного гасконца, Наполеон применил все свое умение убеждать, превознося перед членами Директории его дипломатические способности. Это в конце концов ему удалось, и те направили Бернадота в Австрию на должность дипломата. Узнав об этом, генерал вначале был не восторге от такой перспективы. В письме Директории он пишет: «Первое качество солдата – повиновение, не дает мне права проявлять нерешительность, но я боюсь, что на поприще дипломатии меня ожидают куда большие трудности, нежели те, с которыми я сталкивался в своей военной карьере». Но затем передумал и согласился с назначением.

Давая свое согласие, Бернадот, по словам биографа Данна-Паттисона, соблазнился перспективой прославиться теперь на политическом поприще, получив один из ответственных дипломатических постов, ибо «Вена была в то время полюсом, вокруг которого вращалась вся европейская политика…». Другой биограф будущего короля, Фредерик Масон, считает несколько иначе. По его мнению, Бернадота привлекло довольно значительное жалованье – 144 тысячи франков; и к тому же он сразу получал половину ежегодной суммы плюс 12 тысяч на дорожные расходы. Официальное назначение Жана Батиста состоялось 11 января 1798 года.

О том, насколько он сведущ в вопросах дипломатической работы, Бернадот даже не задумывался. Он привык к решению всех вопросов по-военному, кавалерийским наскоком. Свидетельством тому может служить еще один эпизод, который характеризует генерала как человека импульсивного и неискушенного в делах дипломатии (хотя немало историков считало, что скорее в нем проявилась завышенная самооценка, нежели неопытность в дипломатических кругах). По мнению Жана Батиста, если он получил назначение, значит, его должны пропускать на всех пограничных пунктах. Поэтому он, даже не имея дипломатического паспорта, тотчас же направился к австрийской границе. Конечно же австрийский патруль остановил странного дипломата. Бернадот был разгневан таким неуважением к французскому послу и заявил, что если его не пропустят дальше, он поймет это как объявление войны его стране. Эти угрозы возымели эффект. Пограничники, не желая усугублять ситуацию, пропустили дипломата. 8 февраля 1798 года Жан Батист прибыл в Вену. Описывая это событие, Фредерик Масон метко заметил: «Сама Революция вступила в Вену в лице Бернадота». А Я. Нерсесов убедительно показал справедливость этих слов на ряде примеров: «В новом качестве темпераментный поначалу гасконец стал настоящей „достопримечательностью“ Вены, причем довольно скандальной. С его именем связана целая череда опасных, с точки зрения политика (но не военного), казусов и досадных промашек. Так, к примеру, против всех дипломатических правил он взял и приказал повесить на балконе посольского дома флаг республиканской Франции, чем вызвал взрыв возмущения у австрийцев, только что позорно проигравших войну Бонапарту. Дело кончилось тем, что французский флаг сорвали и сожгли, а Франция отозвала своего горе-дипломата».

Вероятно, Наполеон в будущем не раз пожалел об этом назначении. Ведь именно из-за поведения Бернадота в должности посла чуть не сорвалась его экспедиция в Египет. Политическая ситуация так накалилась, что французская сторона раздумывала о возможных ответных действиях. Впоследствии здравый смысл взял вверх, и французские политики спустили этот эпизод на «тормозах», так как сами были причастны к этому конфликту, разрешив выставить на здании французского посольства в Вене революционно-республиканские трехцветные эмблемы. Но не только эта неудача на дипломатическом поприще усугубила натянутые отношения между «вспыльчивым гасконцем» и «надутым корсиканцем». Как говорят французы, ищите женщину. А если быть точнее – прекрасную даму, пленившую их обоих…

Возлюбленная Наполеона и жена Бернадота в одном лице

Так случилось, что одна и та же женщина сначала была возлюбленной Наполеона, а потом стала женой Бернадота. Это обстоятельство конечно же не могло не усугублять их соперничество друг с другом. Хотя никакой «битвы» за обладание объектом любви между ними не было, время от времени в этом странном любовном треугольнике просыпались былые чувства, бередя душу и отравляя семейное спокойствие Бернадотов.

Истоки этой любовной истории следует искать в далеком 1794 году, когда на пороге своего 17-летия Бернардин Эжени Дезире Клари познакомилась с молодым генералом Наполеоном Буонопарте[14]. Вернее, сначала она познакомилась с его старшим братом Жозефом, который в том же году женился на ее сестре Жюли. Несмотря на юный возраст, Дезире уже не только успела получить обычное для девочек в дореволюционной Франции образование в школе при женском монастыре, но и стать убежденной республиканкой. Поэтому она сразу же влюбилась в героя, решительно подавившего накануне мятеж роялистов в Тулоне. Вот что пишет об этом автор книги «10 женщин Наполеона. Завоеватель сердец» Сергей Нечаев: «Для Дезире молодой корсиканец стал идеалом. Она восхищалась его храбростью, которую он проявил под Тулоном и о которой говорили повсюду. Для нее он был и защитником, и покровителем большой семьи, взиравшей на него как на божество. И, естественно, прошло совсем немного времени, и юная Дезире одарила Наполеона той нежной любовью, которая в избытке счастья обычно не находит возможности быть выраженной словами». По его словам, «любовь поразила ее, словно удар молнии».

А что же Наполеон? Надо сказать, что он тоже был очарован бархатными глазами и другими прелестями юной Дезире. К тому же она была дочерью богатого торговца шелком Франсуа Клари и имела солидное приданое. После того как генерал уехал из Марселя по делам службы, молодые люди писали друг другу нежные письма, в которых оба клялись в вечной любви и верности. «Мысль жениться на Дезире, – по словам С. Нечаева, – созрела в голове Наполеона лишь тогда, когда он в 1795 году уже находился в Париже. А предложение формально было сделано 21 апреля, то есть в тот день, когда генерал Бонапарт проездом оказался на несколько дней в Марселе. И именно с этого момента, как принято считать, он не переставал строить самые заманчивые планы на будущее, связанные с этой девушкой». Казалось, ничто не могло помешать счастью влюбленных. «Что касается семейства Клари, – пишет С. Нечаев, – то с их стороны препятствий не было. Отец, как утверждают, заявивший, что „с него достаточно одного Бонапарта“, умер 20 января 1794 года, и теперь судьба Дезире зависела практически только от нее самой. Бонапарты же вообще были счастливы: у Дезире было прекрасное приданое, 150 000 франков, а это было целое состояние для такого бедного офицера, как Наполеон. То есть, по сути, ни денег, ни положения, ни должности у него не было, в Париже он оказался в большой немилости, очень сильно нуждался, а посему всеми силами „уцепился“ за этот брак».

Но фортуна переменчива. В октябре 1795 года положение Наполеона резко меняется к лучшему. Он становится помощником одного из членов Директории – Поля Барраса – и после того, как по его приказу подавляет силой артиллерии мятеж роялистов в Париже, получает звание дивизионного генерала. Теперь он – начальник парижского гарнизона и командующий внутренними войсками столицы. Как герой революции и войны Наполеон становится желанным гостем во всех аристократических салонах, и конечно же женское внимание ему обеспечено. И вскоре Наполеон забыл свою малышку Клари. Может, его чувство к ней было недостаточно сильным или мешала долгая разлука? Но С. Нечаев видит причину расторжения его помолвки с Дезире в другом: «…скорее всего виной тут был тот самый Париж с его бесчисленными красавицами, которых Наполеон стал встречать в том обществе, в которое корсиканца потихоньку начали впускать. Кто была Дезире по сравнению с ними? Обыкновенной провинциалкой…»

Есть еще один интересный момент, на который указывает историк. Оказывается, что, будучи помолвлен с девицей Клари, Наполеон ухитрился сделать предложение другой женщине – «подруге своей матери, уже овдовевшей в то время мадам Пермон». «Потом он пытал счастья у Марии-Луизы де Ля Бушардери» и увлекся некоей Викториной де Шатене. Из всего этого С. Нечаев делает вывод: «Как видим, Наполеона вдруг начали привлекать женщины тридцати, тридцати пяти и даже сорока лет, эдакие светские львицы, опытные в искусстве влюблять в себя». Поэтому нет ничего неожиданного и странного в том, что, встретив однажды на званом вечере в салоне мадам Тальен вдову генерала Богарне, 33-летнюю красавицу-креолку Жозефину де Богарне, 26-летний Бонапарт потерял голову и послал официальный отказ бывшей невесте. В 1796 году он вступил в брак с Жозефиной.

Дезире очень тяжело переживала предательство любимого. В прощальном письме к нему она писала: «Вы сделали меня несчастной, и все же я в своей слабости прощаю Вам… Вы женаты!.. Теперь бедная Дезире не имеет больше права любить Вас, думать о Вас… Мое единственное утешение – это сознание, что Вы убеждены в своем постоянстве и неизменности… Теперь я желаю только смерти. Жизнь для меня стала невыносимым мучением с тех пор, как я не могу больше посвятить ее Вам… Вы женаты! Я все еще не могу свыкнуться с этой мыслью, она убивает меня. Никогда не буду принадлежать никому другому… Я, которая надеялась вскоре стать счастливейшей в мире женщиной, Вашей женой… Ваша женитьба разрушила все мои мечты о счастье… Все же желаю Вам всяческого счастья и благополучия в Вашем браке. Пусть та женщина, которую Вы избрали, сможет дать Вам то счастье, которое мечтала дать Вам я и которого Вы достойны».

Пережив расставание с несостоявшимся женихом, Дезире с сестрой Жюли и ее мужем уехали в Италию, куда тот был назначен послом. Но бывший жених, пытаясь устроить ее будущее, невольно наносит ей очередной удар. «Наполеон, заботясь о судьбе Дезире, – пишет публицист Владимир Скачко, – „предписывает“ ей в мужья 26-летнего красавца и отважного французского генерала Леонарда Дюфо. Наполеон пишет Жозефу в Рим, где также находилась и Дезире: „Тебе передаст это письмо генерал Дюфо. Он будет говорить тебе о своих намерениях жениться на твоей свояченице. Я считаю этот брак очень выгодным для нее, потому что Дюфо – отличнейший офицер“. Дело сладилось и тоже уже шло к свадьбе, но генерал был убит в 1797 году восставшей чернью, которая пыталась расправиться с французским послом. По данным некоторых источников, убит прямо на глазах невесты. Все той же Дезире…» Но Наполеон на этом не успокоился. После трагедии с Дюфо он назначил «в женихи» для Дезире своих адъютантов Мармона и Жюно, но оба они были ею отвергнуты.

Дезире Клари вернулась во Францию. В это же время в Париж приехал и Жан Батист Бернадот. Молодой офицер не обходит стороной ни один модный салон, но в высшем свете, по словам историка А. Егорова, он «обращает на себя внимание скорее своей внешностью, нежели своим умом». Подтверждением могут служить слова мадам де Шанте, которая, повстречав Бернадота на одном из вечеров у Барраса в июне 1798 года, вспоминала: «Он относится к тем людям, которых нельзя было не заметить при встрече и не спросить других о том, кто это такой». На одном из таких приемов, устроенном братом Наполеона Жозефом, Бернадот увидел очаровательную Дезире. Следует сказать, что он уже давно был знаком с ней, так как в 1789 году квартировал у них в доме. С тех пор робкая девочка-подросток превратилась в стройную, грациозную девушку с бархатными глазами. Дезире тоже обратила пристальное внимание на высокого черноволосого офицера с ослепительной улыбкой. А когда он сделал ей предложение, она ответила согласием, несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. 17 августа 1798 года они поженились. По словам биографа Фредерика Масона, Бернадот был для Дезире «неплохой партией, но характер у этого якобинца самый несносный; педант и зануда, он вел себя как скучнейший школьный наставник, не было в этом беарнце ни живости, ни огня, да и любезностью он не блистал, зато рассчитывал свои поступки с точностью арифмометра, искусно скрывая двойную игру. Педантичная мадам Сталь была для него первой среди женщин, а свою жену во время медового месяца он заставлял писать диктанты». Выбор, сделанный Дезире Клари, не очень нравился и Наполеону, поскольку Бернадот был не только ярым якобинцем, но и слыл его личным врагом. Тем не менее, Бонапарт послал своей бывшей невесте пожелания счастья.

Дезире всячески демонстрировала на людях свою любовь к мужу. Герцогиня д’Абрантес в своих мемуарах писала: «Она его любила, но любовь стала для бедного беарнца сущим бедствием. Он отнюдь не был героем ее чувствительного романа, и поведение жены приводило его в недоумение. Это были непрерывные слезы. Когда он уезжал, она плакала; когда он был в отъезде, она тоже лила слезы; и даже когда он возвращался, она рыдала оттого, что через неделю снова должен уехать». Другого мнения о замужестве Дезире историк А. Егоров: «Это был странный брак, потому что благодаря ему Бернадот входил в семью Бонапартов, хотя глава клана, Наполеон, терпеть его не мог. Впрочем, и сама Дезире решилась на брак скорее всего не из любви к Жану Батисту, а „в пику“ своему прежнему воздыхателю. Во всяком случае, когда много лет спустя ее спросили о том, почему она вышла замуж за Бернадота, Дезире, не задумываясь, ответила: „Потому что он был солдат, способный противостоять Наполеону“».

Да, поначалу мадам Бернадот руководило желание делать все назло предавшему ее возлюбленному, доказать, что он сделал неправильный выбор. Но он по-прежнему оставался ее единственной любовью, а к законному супругу она чувствовала привязанность, и не более того. Такого мнения придерживался известный французский писатель XX века Ги Бретон – автор книги «Наполеон и женщины»: «Несмотря на эту наивную привязанность (к мужу. – Авт.), Дезире не забывала человека, с которым четыре года назад обменялась клятвами вечной любви. Поэтому, став матерью толстого мальчугана, которому было предназначено стать королем Швеции, 6 июля 1799 года Дезире отправила Бонапарту письмо с просьбой стать крестным отцом ребенка… Это был довольно злорадный жест, прежде всего по отношению к Жозефине, которую Дезире ненавидела и называла „старухой“, да и по отношению к Бонапарту, брак которого оказался бесплодным».