Легенда о Сибине, князе Преславском. Антихрист

Оттого ли, что день был напоен нежным светом, или оттого, что велика была его тоска по ней, но её ветхая ряса уже не казалась ему столь безобразной. Грациозность, с какой покачивался её стан, робость, с какой она озиралась по сторонам, наполнили его любовным восторгом и раскаянием за всё дурное, что он думал о ней в эти дни томительного ожидания…

Каломела смущенно улыбнулась, и улыбка яснее всего сказала ему, что в этой святой, этой притязательнице на ангельский престол таится женщина. Нетерпеливо и стремительно — что свидетельствовало о её долгих раздумьях — осыпала она его вопросами. Являлся ли ему дьявол, каков он на вид, чем искушал его и как оборонялся князь от его искушений.

— Минувшей ночью он привиделся мне, княже, и походил на тебя. Дотоле никогда не приводилось мне видеть его во сне. Я видела ангелов, но они были совсем маленькие и беленькие, как малые дети. И досадно мне было, потому что коль ангелы так малы, каковы же престолы их? Смогу ли я воссесть на такой престол и не казаться смешной?

Она говорила без умолку, виновато оглядывалась и волочила за собой палку, забыв бросить ее. Веснушки, высыпавшие у неё на носу, умилили князя.

— Я хотела спросить о том отца Сильвестра, но подумала, что глупо обращать к нему такие вопросы. Кто знает, ведомо ли ему самому, как велики ангелы, ибо божественное являет себя и в невообразимо большом, и в очень малом естестве. И потом, отец Сильвестр очень занят в последнее время. В духовном озарении заперся у себя и никого не впускает. — Она нахмурилась, осуждая поведение своего наставника.

«Быть может, она любит его, — размышлял князь. — Для неё он — путь к небу. Впрочем, она так любит себя и ангельские престолы, что едва ли способна полюбить мужчину». И поскольку она ждала от него ответа, как выглядит Сатанаил, он заколебался, открыть ли ей правду о себе самом. Поймет ли она его терзания, не разочаруется ли? Потому что она желает услышать подтверждение собственным своим представлениям о Сатанаиле и едва ли постигнет его жажду искупления и то, что он ищет Бога через земную любовь. С разочарованием и болью принужден был князь снова лгать. Дьявол якобы явился ему в первую же ночь и начал хулить отца Сильвестра и паству его. Называл их глупцами и безумцами за то, что они не замечают земных даров, коими он наградил их, отказываются от них, убивают силу плоти и красоту тела, лишают себя наслаждений, мнят, что тем открывают себе путь на седьмое небо. Будучи смертными, алкают бессмертия и нарекают грехом то, благодаря чему явились на свет и без чего не было бы жизни; страшатся крови, без пролития которой не рождались бы и не находили пропитания. Стремление к вечности не приносит им ничего, кроме страданий; они превратили землю в ад, при этом измыслив какую-то несусветную преисподнюю. Смешней всего, что, вопреки своей вере в бессмертие души, люди не хотят расставаться с жизнью. Так что, дескать, ему делать? Смеяться! Ибо что иное остается ему? И вот он, создатель земного рая, стал ненавистен людям, потому что указывает им на глупость их и заблуждения, а они, мол, не любят наставлений и видят в его лице не благодетеля, а врага…

Рассказывая, князь украдкой взглядывал на Каломелу. Он видел, как покрылось бледностью её лицо, как расширились её зрачки, как вспыхнули возмущением глаза. Она затаила дыхание, готовая вступить в отчаянную схватку с Сатанаилом.

— О, сколь умные речи держал он пред тобой, княже! Как хитер он и лукав! Хулитель божий, удивительно ли, что он возводит такую хулу на Бога и род человеческий. От зависти это и бессилия. Но скажи мне, каков он собой? — почти выкрикнула она, сломленная неспособная найти слова достаточно сильные, чтобы опровергнуть дьявольскую хулу.

— Он скорее весел, нежели страшен, — отвечал князь. — Всё видит и во всём открывает смысл и радость. Всегда улыбается, ибо убежден, что дольний мир не может стать совершенным и что он сделал всё возможное, дабы этот мир был невыразимо привлекателен и забавен. Говорит, что не существует ни добра, ни зла, так как и величайшее добро в конце концов оборачивается злом. Он уверял меня также, что сам Господь с удовольствием взирает на то, что происходит на грешной земле, и радуется, когда люди веселятся на гульбищах и гипподромах. Секрет счастья, говорит он, состоит в том, чтобы всё в этом мире принимать как неизбежное и необходимое…

Она пристально смотрела на князя. Его слова породили в ней подозрение.

— Впрямь ли являлся он тебе? Впрямь ли говорил с тобой, либо ты говоришь его словами, потому что он в душе твоей?

— Клянусь тебе! Здесь он явился мне лишь единожды, но прежде, в Преславе, искушал меня много раз. Он отрицает силу божью, и я знаю, как велико и нестерпимо страдание человека, у которого нет бога. Душа его иссыхает, разум мнимо оттачивается. Нзчестие и богохульные мысли убивают душу и леденят сердце, как леденит стужа землю и всякую жизнь на ней.

Теперь она смотрела на него с затаенным ужасом, уловив в его голосе искренность.

— Сколь несчастен ты, княже! Услышит ли тебя Господь и смилуется ли над тобой? Во время молебствий наших семижды днем и четырежды ночью я буду молить Бога и за тебя. Долго придется тебе поститься, прежде чем ты окажешься достоин нашей общины… Но где он предстал пред тобой? И не походил ли на тебя видом?

Ещё один шаг, и князь открыл бы ей душу, ибо ничего так сильно не желал он, как истинно исповедаться перед любимой, но её вопрос вызвал у него улыбку, хотя он и не мог бы сказать, чему улыбнулся — вопросу или её полусогнутому указательному пальцу, которым она трясла нетерпеливо, как дитя, желающее поскорей удовлетворить своё любопытство. Почему ей хотелось знать, каков из себя Сатанаил, и зачем уподобляла ему князя?

— Я же сказал тебе, что он весел, молод, жизнерадостен. Явился мне третьего дня, когда я сидел у костра и уже почти засыпал. Вышел неожиданно из-за дерева, — печально проговорил князь.

— Ты построил себе хижину?

— Нет. Остался в пещере. Там тепло.

Она замерла, выронив из рук палку.

— Он владеет тобой, ты нарочно поселился в его пристанище… О несчастный, ты не жаждешь спасения! — в гневе воскликнула она.

— Пойдем со мной, и ты убедишься, что нет в пещере никакого дьявола. Неужто ты, столь светлая и чистая, побоишься вступить туда? Даже коли существует он, ты прогонишь его святостью своей и молитвами. Ты божий воитель, и не должно тебе избегать единоборства с ним, не то лишишься ты божественной силы.

Она колебалась, и князь продолжал убеждать её. Желание исповедаться исчезло, вновь пробудился в нем лжец. Усилие, которое он сделал над собой, чтобы её обмануть, возвратило его к Сатанаилу — похоже, Сатанаил сам то отталкивал его, то привлекал к себе; отталкивал туда, где должен был находиться Бог, но там никого не оказывалось, и он вновь принимался за Сибина, чтобы искусить Каломелу.

Каломела наконец согласилась взглянуть на пещеру, и они углубились в чащу.

— Погоди, — остановила она князя и опустилась на колени перед высоким дубом, под редкой сенью которого цвели крокусы, васильки и пионы. Князь увидал, что она вынула из кармана маленькое Евангелие, раскрыла его, прислонила к дубу и начала молиться. Она схватилась руками за тяжелые, свисавшие на грудь косы и, воздев к небу глаза, стала читать «Отче наш». После каждой молитвы она повторяла: «О владыко, суди и осуди пороки плоти нашей, не щади рожденной в грехе плоти, но смилуйся над душою…»

Она была прекрасна в своем молитвенном экстазе, хотя не вполне понимала, должно быть, слова, которые произносила с детской наивностью и восторгом. Выгоревшая ряса, обтянув спину, четко обрисовала линию плеч, округлость бедер. Потрясенный тем, как она молится, князь казался себе окаянным грешником, стоящим пред святой.

Сподобившись благословения Господа, Каломела смело двинулась по протоптанной медведем тропинке, неся в качестве дарохранительницы Евангелие. Тепло, которое исходило из пещеры, смутило её. Она обернулась, ожидая, что князь зажжет факел, но тот прошел вперед, и она последовала за ним. Видневшийся вдали свет приободрил её. Они подошли к роднику. Слегка дымившаяся сапфирно-голубая прозрачная вода привела её в восхищение, а гул низвергающегося в бездонную глубь потока ошеломил.

— Сатанаил не нуждается в убежище, весь мир принадлежит ему, — сказал Сибин. — Отчего этому источнику не быть создану Господом для исцеления болящих? Разве ангел господен не возмущал воду в купальне Иерусалимской, дабы исцелялся входящий в неё?..

Она, казалось, не слышала его, зачарованная родником, не в силах отвести от него глаз. Привыкшая к телесной чистоте, она давно уже не купалась, и теплая вода манила её к себе.

В это мгновение в пещеру вошел жеребец Сибина, следовавший за своим хозяином по пятам как верный пес. Увидев, что к ней приближается кто-то черный с горящими, точно угли, глазами, Каломела испугалась, но князь поспешил успокоить её.

— Мой конь привык ночевать здесь. Я выведу его, а ты искупайся.

Он вывел жеребца, пустил пастись. Искушение увидеть свою возлюбленную обнаженной овладело Сибином. Заплатанная ряса не выходила из головы. Каков был стан под нею? Сатанаил нашептывал сомнения. Князь смекнул, что может забраться на скалу и заглянуть в пещеру через расщелину. Бесшумно, чтобы не вспугнуть её, вскарабкался он наверх и прильнул к отверстию.

Она была подобна духу небесному, сошедшему к теплому роднику, дабы озарить его благодатным светом. Её нежные, белые, как лилии, руки жадно ласкали воду. Одна коса соскользнула меж розовых грудей, другая ниспадала на спину. На усеянном капельками лице сияла улыбка. Точно луки, изогнулись линии девственных бедер, белизной фарфора сверкали под голубоватой водой колена. Тело её среди водяных брызг излучало сияние плоти, зримое не только для глаз, но и для души. Она плескалась в воде, как это делают дети, и князю почудилось, что он слышит стон наслаждения. Солнечный луч прокрался в пещеру, и над родником, похожим на запотевшее голубое зеркало, в котором отражалось её тело, задрожала маленькая радуга, увенчав её русую головку…

Князь едва сдержал возглас восхищения. Её красота ошеломила его, сбросила со скалы. Упоенный, он преклонил колена и впервые за много лет восславил в молитве Господа, оттого что лишь в этот миг истинно познал свою душу…

15

Душа подобна кроткому, покорному судьбе агнцу. Падший ангел — праотец её. Она и страждет в телесной своей оболочке, и страшится расстаться с нею оттого, что будет судима судом божьим за наследственный грех — измену. Она борется с плотью и её потребностями, ибо жаждет искупления. Родина её — подзвездные селения и седьмое небо, и она пребывает всюду, где излучается свет. Вместе со светом носится душа по вселенной то страждущая, то счастливая. Она бессмертна. Она знает всё, но не может изречь божественные слова истины иначе, чем через любовь, и любовь для неё — единственное пристанище, где, вечно смятенная и непокойная, находит она покой и утешение…

Средь мятежных ангелов один горько раскаивался в своем падении. Он был ангелом второго неба. Сатанаил решил вселить его в Еву и тем одухотворить её, ибо великий совокупитель противоположных естеств желал вложить в свое творение как можно более божественной сущности. Первой создал он женщину, ибо меж растений и животных, рыб и птиц началось буйство взаимного истребления. Смерть косила их, и они могли исчезнуть вовсе.

Сатанаил замесил белейшую глину чистой родниковой водой, слепил живую, трепещущую плоть и ваянием придал ей формы, отличные от форм других животных. Он заимствовал овал у красивейших из плодов, плавность линий — у самых гибких деревьев и рыб и, имея их перед глазами, изваял женщину. Затем вселил в неё ангела и остался доволен. В глазах нового его творения был свет звезд, зеленый убор земли и вся красота неба. Восхищенный Сатанаил обернулся к Еве и сказал:

— Пусть взор твой, взор милосердия и любви, укрощает всякое беснование так, чтоб рождалась от него новая жизнь!

Так обрела жизнь Ева и, будто пробужденная ото сна, озарила взглядом всё вокруг. Одним своим появлением меж живых тварей и приветностью взора превратила она беса истребления в пол и противопол. В женский пол обращалось всё, что Ева приласкала взглядом или прикосновением руки, а в мужской — то, чего она не удостоила своей милостью. И мир Сатанаилов, где прежде слышался лишь бесовский рев, стал прекрасен. Раскрылись чаши цветов, рождая семена новой жизни, защебетали птицы, заблеяли стада, даже листья дерев зашептали, радуясь тому, что существуют на свете.

Красками и звуками наполнился мир от трепетания этой всеобъемлющей радости. По утрам солнце приветствовало всех тварей земных, а закаты сулили им новые пиршества, погружавшие их в невыразимые наслаждения и грезы.

Ева блаженствовала в этом раю, живя радостями животных, птиц и цветов. Но недолго длилось это. Когда солнце клонилось к закату и ночью, когда загоралась в небе первая звезда, всё чаще завладевала ею тоска, ибо радости пола, доступные всем живым существам, оставались для неё недоступны. Она осознала своё одиночество и предалась грусти, плачу и бездействию.

Тогда Сатанапл, никогда заранее не обдумывающий деяния свои, а ожидающий, во что они обернутся сами, и, как истинный творец, наслаждающийся их неожиданными проявлениями, потер от удовольствия руки. Вечность, коей похвалялся Господь, была для тварей земных обеспечена. Оставалось обеспечить её и роду людскому.

И Лукавый отправился в непроходимые горные пущи, где всё ещё обитали охваченные бесом истребления звери, подстерег их во время сна и взял от них различные члены тела. Собрав все члены воедино, он придал им форму, подобную Евиной. Составленное таким образом тело Сатанаил оставил среди спящих зверей, а те, пробудившись утром и увидев его, стали его обнюхивать. От их дыхания тело ожило, воспряло, и от его хищного взгляда все твари обратились в бегство. Так от сочетания беса и бесовского дыхания был создан мужчина, нареченный Адамом…

Адам спустился с гор в равнину, и ни одна живая тварь не смела приблизиться к нему. Он достиг той долины, где томилась Ева. Увидев его, она впервые испытала стыд. Ей было неведомо это животное, столь похожее на нее, но её влекло к нему, и она прикрылась своими длинными до пят волосами. Адам с остервенением смотрел на неё. Он издал столь страшный вопль, что Ева кинулась бежать к соседнему озеру, чтобы укрыться среди рыб. Тело её обнажилось, пробудив в душе Адама иное беснование. Он бросился за нею в погоню и, заметив, где она скрылась, притаился в тростнике. Ева же видела, как в глазах его сверкает то скорбь, то темный пламень. Устрашенная его грозной силой, она попыталась нырнуть в глубь озера, но Адам настиг её, заключил в объятия и, не зная, что делать с нею, готов был растерзать её. Тогда Сатанаил, в облике змеи подглядывавший за ним, совокупился с Евой и научил этому Адама. Залитая кровью Ева рыдала, Адам же, чье неистовство миновало, стал молить её о прощении…

С того и пошла история рода людского, это и есть начало трагедии человеческой — создание на земле племен и народов, господ и рабов вплоть до появления Бояна Мага и попа Богомила, величайших вдохновителей человеческих и земных учителей, раскрывших козни дьявола и указавших путь к спасению…

Сидя на пне, похожая на святую отшельницу, Каломела пересказала князю эту догму, сочиненную отцом Сильвестром в обогащение и пояснение несколько неясного места в Тайной книге. Богом озарены эти страницы, написанные его рукою. Трудилась над ними и сама Каломела, и даже брат Тихик — главный поставщик чернил, красок и заячьих кож. Отец Сильвестр провозгласил эту догму в моленной после исповедальной молитвы. Святой дух продолжал осенять его, и теперь он готовится к новым словесным трапезам. Мужчины, рассказывала Каломела, ропщут, женщины торжествуют. И она торжествовала тоже, гордая тем, что родилась женщиной. О том свидетельствовала её улыбка.

Князь внимал рассказу, преклонив колена у её ног, готовый уверовать в новую догму, ибо как иначе могла быть создана его любимая?

Ничто пока не омрачало его счастья. В течение истекших дней он через неё созерцал себя. Чувства его обострились, глаза воспринимали свет дня как поток благодатных трепетаний. Аромат молодой листвы и лесных трав проникал в самые глубины сердца. Непроходимые чащи уже не настораживали его, не будили жажды борьбы. Князь перестал охотиться, питался лишь грибами и рыбой, бесцельно бродил с мечтательным взором по лесу, и ему казалось, что вновь вернулись к нему прекраснейшие дни юности. Он был чист и желал очиститься ещё более, стать таким же лучезарным, как Добри, сброшенный в Тырнове с Лобной скалы. Ныне, когда он верил, что познал Бога, он часто думал о Добри и признавал себя виновным в тягчайших преступлениях. О, каким тупым и нечистым сделал его Лукавый! Монах был прав — душа есть энтелехия[17] падшего ангела. Хотя и виновная, она наслаждается — молится, когда любит, стенает, когда восхищается. Мир для князя простерся за пределы зримого мира и слился с мирами, заключенными в нем самом. Над хрустальным небосводом существовало седьмое небо…

Князь вступил в неистовое единоборство с Сатанаилом. Он отрекся от книг, которые читал прежде, отрекся от мыслей, некогда наполнявших его гордостью и насмешливостью. И удивления достойно: Лукавый не противился тому. Он безмолвствовал. Чувственности, главного оружия его, не существовало более: князь не вожделел белой плоти девы. Он жаждал души её.

Всякий раз, когда его одолевали сомнения, он шел молиться к тому дубу, перед которым однажды молилась Каломела. В такие минуты он отказывался верить глазам, являвшим ему мир таким, каким он знал его, ибо внутренним взором он видел мир совсем иным. От этого рождалось ужасающее раздвоение. Вместо образа божьего князь видел то себя самого, то обнаженную деву в пещере, и эта путаница, которую разум был бессилен преодолеть, рождала новые сомнения. В отчаянии он обращался к Сатанаилу, но Лукавый не вступался, и князь уходил смятенный, не закончив своей молитвы.

И вот теперь, выслушав догму Сильвестра, он ощутил, что в сердце закралась ревность. Уж не влюблен ли монах в Каломелу? И каков он — скопец ли, молод ли, стар?

— У святых нет возраста, — ответила Каломела.

Князь вглядывался в неё, видя её глазами сердца. Слушая её, он останавливал взгляд на редких травинках в дубраве, овеваемых легким ветерком. Дыхание девы и ветерок, сливаясь, создавали образ чего-то божественного. Он любовался её полусогнутым указательным пальцем — смешным и милым пальцем ребенка и женщины. Потом поймал себя на том, что смотрит на её колена, и тут же перевел взгляд на лицо. Она говорила: «Как помыслишь, какой обман кроется в этом раю Сатаны…» — и Сибин вдруг заметил в её улыбке долгожданное вожделение, потому что в это мгновение она думала о судьбе Евы. Не пробудилось ли в ней неосознанное желание испытать то, что испытала Ева? «Но зачем ей желать этого, ведь она знает, каков будет конец?» — спросил себя князь, и разум его замер, пораженный: она не только верила в догму монаха, она воспринимала её как непреложную судьбу каждой женщины. Быть может, её искушал мученический образ прапрабабки, нечестивое любопытство, желание испытать те же страдания? Она желала грехопадения ради счастья искупления. Душа князя была оскорблена оттого, что та, пред которой он млел как пред божеством, таила в себе ростки нечестивости.

— Этот рай существует здесь, на земле, сейчас, — сказал князь.

— Оттого, что земля принадлежит дьяволу и все мы, княже, искупим неизбежные свои грехи ожидающими нас перерождениями.

— Для совершенных — таких, как ты, — не будет перерождений. Ты лишь освободишься от плоти и облачишься в одежды Христовы.

— Да, — несколько смущенно отозвалась она.

— Не пожалеешь ли ты о том, что не познала грехопадения?

Она пристально посмотрела на него.

— Его можно постигнуть и мысленно. Тебе не ведомо, что мы исповедуемся открыто перед всеми. Наша исповедь — не тайна, как в церкви дьявола.

— Вы признаетесь во всех грешных помыслах, во всех мысленных грехах?

— Да… О, как трудно это, княже, не каждой душе под силу. Но кто на сколько решается.

— Тогда тебе следует исповедаться перед всеми в том, что ты возжелала грехопадения с дьяволом и жаждала узнать, каков он собой, — сказал князь.

Она посмотрела ему прямо в глаза, а глаза Сибина снова стали веселыми и насмешливыми, как некогда, потому что за спиной у него вновь был Лукавый, но уже не как обманщик, а как обвинитель.

— Ради тебя я, княже, спрашивала о дьяволе! Ради твоего спасения! — вспыхнув от возмущения, горестно воскликнула она.

Князь смутился. Ведь она приходит сюда ради него, и одному Богу известно, как удается ей ускользнуть от зорких глаз монаха. Ведь он сам умолял её спасти его! В это мгновение понял он, что Каломела воистину любит его и что оба они отныне изгнаны из мира Господа, как некогда изгнаны были из рая Адам и Ева. Бог покидал их, проклиная её тяготение к греху, — а его — к познанию. Но именно в этой внезапной покинутости сознание своей вины, обреченности и жалость друг к другу связали их воедино оковами любви.

Потрясенные свершившимся чудом, они взглянули друг на друга. Чистота, придававшая взору Каломелы жестокость, ныне была подернута пеленой боли и смущения… Она вдруг закрыла лицо руками и прежде, чем Сибин успел опомниться, кинулась бежать к селению. Князь оглянулся. Могучие дубы нежились на апрельском солнце, и молодые листочки их трепетали, колеблемые ветерком. Земля украшала себя травами, и в страшной нетленной плоти её бурлили соки, чтоб рождать жизнь во всё новых и новых формах…

16

В дни сопричастности с Богом глаза Каломелы были кладезями небесными, в которые князь не смел заглянуть. Ныне же он увидел в них нечто дерзкое, серое, как шерсть Нечистого, сладостно кружившее голову. Взгляд её вызвал у него в душе образ новый и тревожный, воспламенивший его подавленную чувственность. Князь спрашивал себя, не сладострастие ли то Сатанаилово, излитое некогда в Еву? Либо же сам падший ангел, став слугою дьявола, вызывал это плотское влечение, ибо единственно через смерть и новые рождения мог он вернуться к своему былому господину…

И вновь увидал себя Сибин меж дьяволом и Богом, но в отличие от давешнего, он не чувствовал себя одиноким — его любимая была тут, хотя и незримо, и мысли были заняты ею. Исповедуется ли она монаху и духовным братьям в том, что происходит с ней в лесу? Коль исповедуется, то стремление к святости сделается в ней ещё неутолимей, любовь обратится в ненависть и нескончаемое внутреннее борение, а князь — в Сатанаила. Она станет распалять тем боголюбие свое и веру, ибо вера в Господа невозможна без представлений о дьяволе. И ещё неизвестно, кто будет раздувать костер, над которым предстоит корчиться душе её. Но дело тем не окончится. Чтобы утолить чем-то земным свои небесные устремления, она будет искать опоры у еретиков, а кто может обильней напоить её росою пророческого слова, нежели апостол Сильвестр?..

Князь уже не желал знать, где пролегает граница меж божеским и дьявольским. Ревность и любовная жажда повергли его в ярость. Он бродил по лесу, и ему хотелось кричать: «Каломе-ла-а!», хотелось реветь, как ревут олени, когда ищут самку. Он не заботился ни о Сатанаиле, ни о Господе и проводил свои дни, подглядывая, что происходит в богомильском селении. Бросая собакам куски дичины, он постепенно свел с ними дружбу, и те радостно визжали, издали почуяв его.

«Куда девались мои высокие устремления, отчего превратились в грех и обман? — спрашивал он себя, сознавая, сколь унизительно ему прятаться, точно лесному разбойнику. — Неужто всё, что волновало мой разум и душу, пришло ко мне лишь затем, чтобы низвести меня до этой доли? Обретя свободу и от Сатанаила и от Господа, я снова ввергнут в муки и унижения». Но разум, некогда упорно искавший разгадки всех тайн, теперь беспомощно молчал.

Однажды теплым апрельским вечером, когда над необъятными кудрявыми лесами всходил месяц и из их зловещих глубин вместе с трелями соловьев доносились унылые стоны филинов и тявканье волчат, князь тайком приник к окну молельни и стал наблюдать богомильское таинство, о котором вскользь говорила ему Каломела. На бревенчатых стенах были развешаны символы еретического иконостаса: меч, вонзенный в раскрытую книгу, рядом хлеб, чаша с вином, две амфоры, свиток и отрезанная женская рука. Далее — молния, рушащая башню, а на башне — человек с тремя рогами. Наконец, храм с весами на куполе и виноградными лозами у врат, рука с пятью ранами на ладони, из которых выползают змеи, печать, белый полог и новобрачные в венцах. По другую сторону нарисована охраняемая змеем закрытая дверь с кипарисами по бокам. Под дверью начертано: «Тайна». Сбоку — изображение Сатанаила, держащего в руке три зерна и чашу, из которой вылетает молния. Женщина в белой тунике олицетворяла смерть. В руках у неё серп и свиток, на котором сепией начертаны имена. У алтаря, рядом с апостолом Сильвестром стояли двое избранных, лица их были закрыты покрывалами. Перед ними разместились человек десять. То были верные. Все остальное помещение заполняли оглашенные. Среди верных князь заметил человека, у которого рот и нос были разорваны железным крюком. Подле него стоял Тихик, а по левую его руку — Каломела. Лицо у нее было озабоченное. «Нет, не исповедовалась», — с облегчением подумал князь. Опустив голову, внимала она проповеди апостола. «Мы, верные псы божьи, раздирающие волков. И понеже цари и патриархи грабят стадо, они суть волки. Царю и священнослужителю должно быть в одном лице…» Богомильский жрец говорил тихо, не размахивая руками, но стены строения усиливали каждый звук, и князь отчетливо слышал каждое слово. «Лев божий вышел из логовища небесной мудрости, ища добычи. Блажен тот, кого он изберет в пищу себе. О братья мои, не любите мира дольнего, ни радостей мирских. Не отвращайте уст своих от жала, уха от молнии, ока от стрелы. Не поклоняйтесь морю иль бездне. Не отстраняйте руки от ножа, ни ног от тисков, ни головы от секиры, ибо божье начало уже снизошло в вещественный мир и сам Сатанаил стал отражением Бога, коего мы денно и нощно оскверняем словом, делом и помыслами, волею нашей, злыми духами вогнанной в нашу плоть…»

— Благословите и пощадите нас! — ответил хор оглашенных, и на отчаянную эту мольбу отозвались из лесу крики филинов, кваканье лягушек, лай лисиц и хохот совы. Месяц и вечерняя звезда смотрели с затуманенного неба на ощетинившиеся леса, и князь вдруг почувствовал страшную свою отверженность. Рядом не было никого, кроме ластившихся собак, и он понял, что отринут миром. Глаза его были прикованы к Каломеле, потому что в толпе этих несчастных она была единственным близким ему существом. Порою взглядывал он на высокого монаха, пытаясь угадать, какой лик прячется за черным покрывалом. А когда еретики начали целовать друг друга и кланяться книге, которую апостол держал в руках, князь кинулся прочь из селения и одинокой тенью скрылся в лесу. Он думал о том, что еретики так же, как и он сам, ищут истину — одну на вечные времена — в страшном и переменчивом Сатанаиловом мире, где враг божий есть отражение самого Господа, ибо бессмертен он и носит в себе божественное начало — творчество. Поэтому великий обманщик оставался неизобличенным, и князю слышалось в шуме леса прощение человеческому бессилию. Лишь мысль о Каломеле избавляла его от этого ужаса, но ужас был в крови его и через кровь напоминал о себе…

17

Угнетенный своей беспомощностью, Сибин кружил возле селения в надежде повстречать Каломелу. Всякий раз, когда он смотрел на неё в окно молельни, он убеждался в том, что она решилась похоронить свою любовь, искупить вину усердными молитвами. Коли так, не было причины оставаться здесь долее, схватка с Сатанаилом лишалась смысла. Дьявол низвергал его из одной бездны в другую, обольщая всё новыми и тщетными надеждами на спасение. Князь проклинал то весеннее утро, когда он покинул свой дом. Он тосковал по матери и Севаре и завидовал брату — изгнаннику в далекой Таврии. День за днем искал он забвения в каком-нибудь занятии — охотился, ловил рыбу, бродил возле богомильского селения. Поскольку приближалась середина июня, он соорудил себе хижину и зажил в ожидании чего-то, ему самому неведомого.

Как-то вечером он услыхал в селении у еретиков необычный шум: наутро по лесному проселку прогромыхало несколько телег с домашним скарбом и детьми. Князь не понял, куда они направлялись.

На следующий день он полдневал на медвежьей шкуре у своей хижины. Миродержец в этот знойный июньский день отдыхал, облачившись в зеленый убор, и Сибину он виделся в зеленом шатре каждого дерева, увенчанный лесными цветами. Покоясь средь бурлящего жизнью леса, слушая славословия творений своих, Сатанаил уподоблялся Богу. Дубы изливали избыток силы в кисловатом соке, смачивавшем их кору и созывавшем жуков и букашек на шумные пиршества. Опьяненные этим соком белки кричали и как безумные прыгали с ветки на ветку. Иволги дули в свои золотые флейты, дятлы били в барабаны, ошалевшие от любви олени хрипели, роняя наземь семя. А сама земля, влажная и благоухающая, обливалась соками, и аромат их смешивался с ароматом цветущих лип, всевозможных трав и бурьяна. Лани рожали в безмолвии, орошая кровью гнилую листву, сплетенные в клубок гадюки корчились в спазмах сладострастия, спарившиеся стрекозы, хмельные от любви, вились над ручьями, а орлы, распластав крылья, парили в воздухе и заглядывали в глубь леса, чтобы видеть своего создателя. В атласно-изумрудном свете все жужжало, пело и стрекотало вместе с цикадами и лягушками-древесницами, и песни, рев, жужжание, клики сливались в общую хвалу Сатанаилу и его могуществу. Сам воздух участвовал в этих вакханалиях — он трепетал от зноя и ласкал тварей земных. Разметавшись, как мальчишка, Сатанаил нечестиво смеялся и наслаждался любодействием, бурлившим и бушевавшим вокруг него.

Князь упорней, чем всегда, думал о Каломеле. Оттого ли, что он сытно пообедал печеной форелью и земляникой, или оттого, что всеобщее пиршество погрузило его в любовные грезы, но воображение отчетливо воссоздавало образ обнаженной девы в пещере. Однако теперь она виделась ему не духом света, а женщиной, её прелести таили соблазн недоступности, особенно распалявшей в нем страсть. Князь и желал её и проклинал, поносил чистоту её и боголюбие и строил дерзкие планы, как он заманит её в лес и будет жить жизнью лесного разбойника. Однако действительность обращала его грезы в ярость против Бога, вставшего между ним и Каломелой, отнимавшего её во имя вечной жизни. Бог, от которого он прежде ожидал спасения, отринул его, обрек на муки. И главным тому виновником был проклятый монах. Сибин мечтал убить его при первой же возможности, и мысль его поползла ядовитыми и петляющими тропами ненависти. Тут он вздрогнул, неожиданно услыхав удары палкой о стволы деревьев. Мигом вскочил и кинулся на дорогу.

Средь солнечных бликов навстречу ему шла Каломела. Лицо у нее было заплаканное.

— О княже! — издали крикнула она. — Как я боялась, что не найду тебя! — Она отшвырнула палку, кинулась к нему, и Сибин увидал у своего лица её подернутые влагой, исполненные тревоги глаза.

Ошеломленный радостью, он приник к ее руке, и всё существо его возликовало.

— Я в отчаянии, княже! Отец Сильвестр лишил меня благодати божьей. Убил во мне веру… Ах, что сделал он! Сколь страшно это! Как подумаешь, княже…

— Что, что сделал этот поп? — вскричал князь, охваченный ужасными подозрениями. Она отвечала несвязно, только смотрела на него, и сладостность её взора более пьянила его, нежели будила жалость.

Сибин повел её в свою хижину, и там, опустившись на медвежью шкуру, Каломела поведала о том, что произошло в общине в эти дни.

Грехоспаситель Сильвестр, носитель неизреченного света, даритель вечной жизни, второй поп Богомил, носивший пояс с медными бляшками и возлагавший на головы молящихся гностическое Евангелие, заперся в своем покое и предался раздумьям. Так создал он догму о Еве и другие догмы, смутившие истинных христиан. Ведение дел в общине взял на себя брат Тихик, коему апостол Сильвестр предоставил все заботы о порядке, о пропитании, о совместных работах в поле и прочих службах. Совершенные и кое-кто из верных отправились в дальние богомильские общины сеять слово правды вместе с новыми догмами, объединять и стеречь стадо верующих и распространять книги, которые они оставляли и на перекрестках дорог — у крестов, в часовнях. Апостол Сильвестр появлялся теперь лишь на исповедальных молитвах, похоронах и духовных крещениях, но, занятый писанием, часто пренебрегал и ими. Братья и сестры пришли в беспокойство, потому что Тихик заботился больше о делах земных, нежели божественных. Так как у беженцев, прибывших в общину недавно, не было ни провизии, ни достаточно одежды и домашней утвари, он понуждал других делиться с ними, так что вскоре обеднели все. Он ввел строгий порядок, установил крайне суровые наказания и стал начальствовать. Сперва никто не роптал, зная, что обретет за это жизнь вечную. Но строгие веления, кары и в особенности исповеди, на которых Тихик требовал, чтобы каждый не только винился перед всеми в греховных помыслах и сомнениях, но и признавался, где припрятал пшеницу и рожь, вызвали злобу и несогласие. Тех, кто осмеливался возражать ему либо усомниться в истинности его проповедей и велений, он сажал под замок на хлеб и воду, пока не раскаятся. Многие были вовсе изгнаны из общины. Брат Тихик объявил, что все человеческие поселения, где есть господа и слуги, и все не верящие учению богомильскому суть враги Господа, и истинным христианам дозволено истреблять их, дабы заложить навечно основы всеземной христианской общины…

Изменения в вероучении и крепнущая день ото дня власть Тихика привели людей к двоедушию. Одни тайно возносили недозволенные молитвы, другие распространяли пагубные слухи, будто дьяволу удалось уговорить Господа передать ему власть над родом людским, и Господь даже выдал в том заемную грамоту. Но самое ужасное случилось позапрошлым вечером. Отец Сильвестр возвестил о новом учении. Он торжественно заявил, что нет ни Бога, ни дьявола, а есть лишь сила сотворения и сила разрушения, что никакого седьмого неба и предвечного мира не существует. Средь гробового молчания присутствующих апостол изложил новое учение о том, как была сотворена вселенная, земля, животные, растения, люди, а также в чём состоит христианский долг. Потрясенные люди разошлись в безмолвии, но вскоре в землянках и хижинах раздались рыдания, крики, проклятия. Женщины лили слезы, ибо остались без утешения, мужчины бранились, ибо утеряли представление и о себе и о мире. Земная жизнь обрела иной смысл: коль скоро нет ни Бога, ни бессмертия, то чего ради делиться пшеницей и рожью со своим ближним? Некоторые говорили, что лучше вернуться в лоно сатанинской церкви, которая, по крайней мере, признает Господа; другие, наисмиренные, печалились, третьи, наигрешные, злорадствовали. В ту ночь несколько женщин затеяли в лесу бесовские игрища и многих вовлекли в ночные оргии, так что наутро никто не вышел на работы.

Задыхаясь от волнения, Каломела сбивчиво поведала обо всем этом князю и под конец, обливаясь слезами, положила ему руки на плечи и воскликнула:

— Небо я потеряла, княже! Один ты остался у меня! Зачем мне посвящать свою жизнь этому нищему сброду? Зачем? Ежели я не получу венца ангельского и престола! Я могла бы возлюбить их, лишь если б мне суждено было стать ангелом. Коль скоро я смертна и нет ни Бога, ни предвечного мира, то тело мое и земная жизнь — единственное мое достояние. Успокой, княже, душу мою!

Князь торжествовал, в душе благословляя Сатанаила за то, что тот столь неожиданно вернул ему возлюбленную. И поскольку он много дней и ночей силился отгадать, что происходит в душе её, то сейчас отчетливо представил себе, как, раздираемая любовью и святостью, двоясь между ним и апостолом, она пыталась собственным умом найти какой-то выход. Союзник Сатанаила, земной её ангел, нашептывал ей, что ежели хочет она, чтобы молитвы её были страстны, чтобы бич раскаяния сладко терзал сердце и очистительные слезы проливались из глаз, то лучше отдаться любви. Иначе её жизнь среди еретиков уподобится равнинной реке, которая не шумит, а плавно течет в берегах, всегда одна и та же. Монах разрушил все её понятия и сам толкнул в объятия князя.

— Ах, как страдала я, княже, и как страдаю сейчас. Буде есть Бог, не предписывает ли сам он плотское, если предоставил плоть нашу дьяволу и уготовил нам преображения? А буде нет его и вместо него — некая сила сотворения, то, значит, сама эта сила и создала наше тело, ибо оно есть бытие наше, а сила разрушения, говорит апостол Сильвестр, против бытия. Что же проистекает из всего этого? Что Бог и есть то самое, против чего я восставала.

В беспомощности своей, в страстном порыве к просветлению Каломела, ослабев от горя и отчаяния, незаметно для себя самой обняла Сибина, и князь мгновенно понял, что не в силах помочь ей спасти душу, ибо сам смущен и не менее её приведен в отчаяние поединком между Сатаной и Богом. В таком же горячем порыве, но не просветления, а самозабвения, заключил он её в объятия. И когда почувствовал под собой её крепкое, девственное тело, упругую округлость грудей, гибкие бедра, медленно раздвинувшиеся, чтобы принять его, и услыхал, как крик её слился с голосами птиц, со всем хором восхвалений Сатанаилу, тяжкий груз сомнений, терзаний и уныния скатился с его плеч, и князь мысленно воскликнул: «О, какое утешение таится в её сладостной и белой плоти!»

18

Итак, любовь не вела к Богу и Бог оказался не тем, кем князь воображал его. Любовь была скорее делом дьявола. Посредством любви, когда плотское брало в человеке верх, Сатанаил обретал власть над душою, и ангел души покорялся ему. Тут и заключалась вся тайна, тут смерть и держала в костлявой своей руке спасение, а тело было сосудом, где ангел выжидал то мгновение, когда следует вступить на предопределенный путь к очищению. Страдания людские не прекратятся, покуда вина не будет искуплена, и всё рожденное женщиной осуждено на смерть. Выходило, что любовь — это ложь, коей человек хочет обмануть Бога. Князь искал Бога в любви, и Бог оттолкнул его, а Каломела потеряла Бога в тот миг, когда полюбила князя. Теперь оба оказались изгнаны из его мира на неизведанный и страшный путь искупления.

Опьяненные красотами земли — отображением Бога в мире дьявола, — князь и Каломела предавались любовным утехам и наслаждениям. Каломела погружалась в них с тем же страстным порывом, с каким прежде стремилась к ангельским престолам седьмого неба. Ей открывались все новые, доселе неведомые тайны собственного тела, и эти тайны целиком поглощали её. Стоя в пещере перед родником, она точно в зеркало с любопытством рассматривала свои налитые груди, гладила их, чтоб ощутить тугую их упругость, гладила свой белый, круглый, как щит, живот, посредине которого пуп, точно чаша, вобрал в себя при купании капли воды; восхищалась линией чресел, имевшей изгиб ангельских крыл, обрамляющей таз, где кроется тайна рождения, и бедрами, столпами сладострастия, охраняющими врата новой жизни. Её взор скользил ниже, к коленям, вплоть до пальцев ног с розовыми ногтями, отливавшими после купанья коралловым блеском. Иногда она поворачивалась так, чтобы увидеть в роднике отражение тех ямочек за коленями, которые Сибин так любил целовать, и в восторге от красоты своего тела всё старалась увидеть в воде свои глаза, сулившие князю новые блаженства.