Легенда о Сибине, князе Преславском. Антихрист

Несколько серебряных монет, сунутых в руки стражи, раскрыли северные ворота города ранее назначенного часа, и Сибин со своей свитой поскакал в Преслав, потому что после убийства царских людей Борил имел достаточное основание отсечь ему голову. Князь не сомневался, что Сатанаил для того и заманил его к Эвтерпе, чтобы низвергнуть с воображаемых высот и вовлечь во всеобщую круговерть. Дьявол, чтобы посмеяться над ним, нарочно позволил ему постоять в стороне, потешить себя иллюзией, что он никому не подвластен, и, сковав его волю и убаюкав совесть, с невероятной быстротой повергнул в ещё более безвыходное положение, быть может оттого, что понял: князь уже отдает себе отчет в том, куда его приведут гордость, насмешливость и богоборчество.

Что делать ему теперь? Убежать подальше от царского престола, оттолкнуть Нечестивого и обратить упования к светлому миру Бога, коего всегда жаждала его душа? Но чьего бога изберет он — бога еретиков или святой церкви? И примет ли его Бог, не преследуя совести его, не устрашая души? Может ли он преклониться перед богом еретиков, ополчившим брата на брата? Князь пытался понять, не стал ли он жертвой козней Сатанаиловых, коль утерял веру и в свой народ, и в несчастную свою родину. Кто привел его к краю бездны — обманщик с ангельским нимбом и блаженствами предвечного мира иль великий зиждитель и враг всякого покоя? Теперь, когда разум его лишился опоры, а душа не знала, к кому пристать, князю стало страшно. Он искал спасения, и чувство к красавице еретичке, которое, как казалось ему, он в себе подавил, вдруг озарило его душу смутной надеждой. Но тут же подумал: «Борил прикажет заточить её в монастырь, и я никогда больше не увижу её. Могу ли я возлагать на неё надежды? Приехав в Преслав, пущу слух, что уезжаю в Таврию, а сам скроюсь в лесах».

Вьюга заметала дорогу, тулупы облепило снегом, кони встряхивали головами, леса, отяжелевшие от снежного убора, таяли в легкой дымке, и князь то и дело оглядывался, нет ли за ними погони.

К вечеру въехали в первое село. В стоялом дворе — каменном строении, полузасыпанном снегом, — было пусто, но в конюшне стучали копытами лошади, а под навесом стояли прикрытые рогожей сани. В полутьме Сибин не заметил их. Но когда замерзшие слуги разместили коней, Эрмич вошел в корчму и сообщил, что накануне вечером сюда прибыла дочь Сологуна и осталась тут из-за непогоды.

— Отроки лежат, отогреваются в конюшне, а болярышни нету, — сказал он.

После всех стараний вырваться из омута, после всех терзаний, сомнений, готовности вверить себя милосердию божью, новость эта вызвала у Сибина неудержимый хохот. Сатанаил продолжал преследовать его, Сатанаил продолжал свою игру!..

Согретый жарким огнем очага и кубком вина, князь пришел в веселое расположение духа. Любы стали ему и белые сумерки, и глубокая тишина над селом, снежные вихри, завывание ветра. Прельстительны соблазны Лукавого. Имея в душе любопытство, можно жить даже в преисподней!.. Кто знает, быть может, Сатанаил подстроил эту встречу с болярышней, чтобы Сибин разочаровался и навсегда отвратился от неё. Не будет ли это малодушием, достойно ли будет омрачить благоразумным бегством азарт этих мгновений, столь похожих на мгновения перед битвой, когда белокрылый ангел слетает к душе, утомленной гаданиями и предчувствиями, чтобы вверить её в руки Провидения?..

Корчмарь, черный и косматый, как Иоанн Креститель, объяснил, что у них в селе помирает бывший кмет и болярышня вместе с одним святым человеком пошла к нему. В такую непогоду повсюду бродят злые духи, и душа преставившегося превратится в вампира, если не перебороть их усердной молитвой. Её милость, похоже, из христолюбивых, что сострадают простому люду, или же из тех божьих угодников, коим, говорят, царь в Тырнове велел отрезать языки.

Князь спросил, кто этот святой человек — монах или мирянин.

— Монах, твоя светлость. Видать, большая в нем сила. — Корчмарь перекрестился.

Дом бывшего кмета был неподалеку. Тускло светились два окошка. Сибин подошел к одному из них. От горевшей в доме свечи по натянутому свиному пузырю разбежались розовые волоконца. Князь вынул маленький ножик и просверлил отверстие в холодной корке налипшего снега.

На низком ложе, застланном толстой козьей шкурой, лежал больной — желтый, немытый, обросший. Он был в чистом исподнем, и посконная рубаха резко выделялась на грязном тулупе. В головах у него стояла пожилая крестьянка, рядом с нею человек с непокрытой головой и ещё трое молодых парней — видимо, сыновья или зятья. Высокий худой монах держал перед собой раскрытую книгу. Взгляд князя задержался на закрытом черным покрывалом лице монаха и вдруг обнаружил Каломелу.

Разрумянившаяся в жарко натопленной горенке, болярышня была похожа сейчас на Богородицу, склонившуюся над младенцем. Розовые губы её что-то шептали, лучезарные глаза источали благость. Она светилась, вся погрузившись в таинство, будто воочию видела расстающуюся с телом душу умирающего и с ангельской кротостью взирала на неё, воодушевленная мыслью о предстоящем воспарении её к престолу божьему. Она была девой и ангелом, земною плотью и духом падшего ангела. Ангел томился в плотской оболочке, а плоть была прекрасна благодаря ангелу…

Князь очарованно смотрел на неё, дивясь тому, что эти глаза, чистота которых порой делала их жестокими, могут выражать такую прельстительную преданность. Он вспомнил, как зарделась она и опустила глаза под его взглядом, неожиданно став смущенной девушкой, вспомнил улыбку, прятавшуюся в уголках её губ. И тут Сатанаил шепнул ему, что эта проповедница может быть столь же беззаветной в земной любви, как беззаветна её любовь к Богу, что, полюбив мужчину, она будет любить его с той же страстью, с какой предала себя Господу…

Монах положил книгу подле больного.

— Отцу и Сыну и Святому духу помолимся. Возьми в руки Евангелие, — сказал он.

Больной попытался привстать, но силы изменили ему и он снова откинулся на козью шкуру. Женщина бросилась к нему, хотела опуститься на колени. В замешательстве она ненароком толкнула треножник, и тот упал к ногам Каломелы. Болярышня вздрогнула, треножник запутался в подоле её платья, на миг приподнял его, и князь увидел стройную девичью ножку, обтянутую красным чулком…

10

На второй день пути новые нечаянности поджидали князя. Ночью он мысленно продолжал разговор с Каломелой, произнося не те слова, что говорил за ужином в стоялом дворе, а те, что намеревался сказать ей позже, потому что, когда она вернулась после таинства разрумянившаяся, вся в снегу, горя от радостного смущения, и улыбнулась ему, он понял, что любит её и что она тоже готова полюбить его. А теперь, когда она верхом на своем белом коне ехала с ним рядом, доверившись ему, князь окончательно убедился в том, что Нечистый и её приковал к колесу и кружит их вместе. Волею дьявола она предстала перед князем в ином обличье, и то, что прежде отталкивало его, ныне привлекало, ибо со вчерашнего дня князь отвратился от дьявола и искал Бога.

Как верно разгадал князь намерения её дяди! Царь хотел заточить её в монастырь, потому что дядя оговорил её как богомилку, и, если бы не заступничество царицы, её в тот же вечер постригли бы. Однако ей удалось перехитрить их и на другое утро бежать из Тырнова благодаря помощи братьев-богомилов и, всего более, апостола Сильвестра, который ехал теперь в болярских санях, храня глубокое молчание. Лишь присутствие этого человека омрачало радость князя — Сибин видел в его лице врага, для Каломелы же он был святой, наставник и учитель. Она везла его, чтобы спасти душу своего отца, убежденная в том, что в последние свои дни Сологун согласится на духовное крещение и завещает что-нибудь общине, пастырем которой был отец Сильвестр…

— Ты согласна, чтобы твой отец отдал богатство свое общине? — спросил Сибин.

— Будет хуже, коли оно достанется дяде, служителю Маммоны. — Она взмахнула рукой столь решительно, что князь улыбнулся. — Всё равно, княже, я уже не могу жить ни в Преславе, ни в Тырнове. Бог пожелал отторгнуть меня от мирской жизни. — Она взглянула на него, и Сибин догадался, что она ищет в его глазах подтверждения. — Да, такова воля божья! — повторила она, раздосадованная его молчанием.

Для того чтобы слуги и в особенности отец Сильвестр не слышали их, князь пришпорил своего жеребца. Каломела следовала за ним и так близко была возле него, что колени их иногда соприкасались.

«Божья воля или Сатанаилова? Пусть будет божья», — думал Сибин.

— Да, конечно, божья, — произнес он вслух. — Ведомо тебе, что моя матушка хочет, чтобы я взял тебя в жены?

Она посмотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Богу неугодно это, княже. Я останусь девственницей, чтобы занять престол одного из падших ангелов. Отец Сильвестр готовит меня к тому…

Её лицо осветилось незримой улыбкой, тихая радость и смирение разлились по нему, и оно засияло средь белизны снегов, прелестное, как утренняя звезда.

— А как же я? — шутливо спросил князь.

Она помолчала, будто колеблясь, потом проговорила:

— Разве не хочешь ты спасти душу свою?

— Более, чем ты можешь предположить.

— Будешь молиться истинно, и Бог отпустит тебе грехи твои, княже… Но не в церкви дьявола, истинная молитва — с нами, и она дает нам небесное слово для потчевания сердца и разума. О княже, какие блаженства дарует она!

Князь невольно взглянул на свою руку. Без перчатки, темная, жилистая, рука держала повод, не чувствуя холода. Признаться ли ей в том, что накануне эта рука погубила две человеческие души? Открыть ли, что он тоже намерен тайно покинуть Преслав?

— О! — воскликнула она, выслушав его. — У нас с тобой общая участь! Выходит, такова воля неба… Ах, княже, без ропота примем небесные повеления. Невозможно узреть Господа, но ты услышишь глас его.

Слова её звучали восторженно. Она была потрясена тем, что сам Господь уготовил им обоим одинаковую судьбу изгнанников; и Сибин заметил, что она уже избавляется от метаний между ним, грешником, и Богом.

— Ежели я отправлюсь в Таврию, половцы прикончат меня. Но Борил не станет дожидаться весны, он прикажет убить меня в Преславе, — сказал он.

Она привстала в стременах. Лицо её посуровело, брови властно взметнулись.

— Иди к нам, княже. Спаси душу твою, как того хочет небо! У нас ты найдешь трапезу истинной веры, — говорила она, а ему казалось, что это птица запела в морозный февральский день. Видя в происшедшем перст божий, она ничего не утаивала. Сразу после того как отец примет духовное крещение, она удалится в общину апостола Сильвестра, где никому из родных не найти её. Пусть князь тоже приидет к истинным христианам, отец Сильвестр с превеликой радостью примет его. Верит ли он, что небесная воля внушается нам, людям, через земные наши отношения, и мы исполняем её, не ведая, что творим? Кабы ведали мы, откуда исходят эти повеления, мы принимали бы их как великие дары… Она, не таясь, открывала ему самые сокровенные свои помыслы — столь стремительно уверовала она в то, что разгадала волю божью. Её присутствие обдавало князя светом, наполняло сладостной болью, потому что уводило из-под власти Сатанаила. И впрямь, не послана ли она ему самим Господом, дабы спасти и от Нечистого и от Борила, дабы озарить истерзанную душу его?

— Едва ли апостол Сильвестр примет меня в общину, — произнес он.

— Я склоню его, я расскажу ему о том, сколь ты учен, княже. Таким, как ты, легче возвыситься до престолов и венцов.

Она оглянулась назад, на сани, откуда монах наблюдал за ними. В болярском тулупе апостол был похож на бурого медведя. Видно было, какие презрительные взгляды бросает он на занесенную сугробами часовню с торчащим из-под снега крестом. Слуги крестились. «Такова воля неба», — звучало в ушах князя. То, что он склонен был считать делом Сатаны, Каломела считала проявлением божьим. Кто же в действительности приводил в движение колесо мироздания?

11

Сологун преставился, прежде чем они въехали в Преслав, и богомильский жрец уехал в общину раздосадованный. Князь заметил, что этот человек не дал ни разу заглянуть себе в глаза и всё время прятал лицо под капюшоном рясы.

Спустя два дня после его отъезда Каломела исчезла из Преслава. Скорбный болярский дом был охвачен тревогой. Старая княгиня, столь много надежд возлагавшая на поездку сына в Тырново, пришла в отчаяние. Она, как и все, полагала, что Каломела бежала к своим духовным братьям, и умоляла Сибина отправиться на розыски. Князь притворялся удивленным и беспомощно пожимал плечами. Несколькими днями позже исчез и княжий слуга Тихик. В Преславе стали поговаривать, что царские люди рыщут по стране, охотясь за богомилами, и еретики целыми толпами устремились на запад.

Князь ни слова не говорил по поводу этих тревожных вестей.

Он пустил слух, что намерен по приказу Борила поехать в Таврию, а сам замыслил бежать в богомильскую общину. «Никто из моих дедов и прадедов, ни отец мой, ни брат не жили в спокойствии. Все покидали этот дом, ища спасения за родными пределами, — рассуждал он. — Когда Борил узнает, что я направился за Дунай, он оставит в покое матушку и Севару. Не должно связывать судьбу близких моих с моею собственною». Однако среди всех доводов, которые он приводил своей совести, главным всё же оставалось то, что лишь община укроет его от мести Борила, а Каломела — от власти Рогатого.

К концу месяца южный ветер растопил снега. Зашумела и разлилась Тича. В безлистных дубравах засверкали вешние потоки. Преслав потонул в грязи и лужах, дороги, ещё не просушенные солнцем, стали непроходимыми. Леса вбирали в себя влагу, и неделю спустя весна наконец наступила. Тогда князь неожиданно заявил своим домашним, что вознамерился отправиться на розыски Каломелы. Он переоденется монахом, чтобы войти в доверие к еретикам и напасть на её след. Старая княгиня и овдовевшая болярыня возрадовались, и в одно прекрасное солнечное утро Сибин верхом на своем вороном жеребце двинулся в путь. Он знал, что община находится где-то в лесах, у подножия горы, часах в пяти езды, и, так как ему случалось охотиться в этих чащобах, он надеялся, что без труда отыщет беглянку. Под черной рясой висел меч, а лук и колчан со стрелами были прикрыты кожухом, притороченным позади седла. В руке князь держал копье и смахивал в этом обличье на спасающегося бегством еретика.

Много весен встречал он в этих краях, но такой не помнил. Небеса излучали свет, наполняя сердце жаждой жизни. Земля исходила шепотом — по ней сновали бесчисленные букашки и козявки, а сквозь слежавшийся слой палой листвы пробивались луковицы цветов. Усиленно трудились кроты, свистели черные дрозды, размахивали хвостами белки, в согретых солнцем дубравах косули и олени, завидев князя, лениво отходили прочь. Страх перед Сатанаилом испарился из его души, и он начал верить, что Бог пребывает не только в небесах, но и здесь, незримый для тех, кто в него не верует. Разве этот ласковый свет исходил не с седьмого неба, разве не был он лучезарной славой Господа? Не пребывал ли этот свет, возрождающий землю к новой жизни, и в душе князя? Либо же это прельщение, блеск Сатанаилов, дабы запутать его, обмануть его разум? Возжелал ли он души болярской дочери, чтобы через неё спастись, либо же её белого тела, елея глаз её, стройного стана, и все это, столь земное, простое, не смешивалось ли непостижимыми путями с его жаждой искупления? В своей мольбе о просветлении князь то страстно призывал Бога, путая его имя с именем любимой, то утрачивал последнюю каплю веры и вновь соглашался, что разлитые вокруг радость и свет — не что иное, как обольщение Сатанаилово, к которому тот прибегает ради того, чтобы зачалась новая жизнь, воспоследовала новая смерть и новое, ещё более неудержимое стремление к вечности. Мир представлялся Сибину неизреченной ложью, служащей к оправданию всей прочей лжи. Когда же утомленный мозг заставил наконец князя признать своё бессилие, он уразумел, что Христос сотворил так, чтобы каждый христианин видел себя распятым и, поклоняясь ему, поклонялся собственным своим мукам, ибо, не сострадая себе, нельзя сострадать и ближнему. Князь посмотрел вокруг и поразился чудовищному виду гигантских дубов — земная сила избороздила их стволы узлами и отеками, похожими на старые раны, и каждая рана была и хворью и силой, благодаря которой дерево выглядело могучим и непобедимым. Он увидел, как полноводные потоки подтачивают берега, словно желая омыть всю землю, возвратить её к первозданности, когда Сатанаил ещё не извлек её из океана. Услыхал сладостное жужжание насекомых, токование глухарей и пожалел, что Сатанаил покинул его: ведь только ему обязан князь гордостью, воинственностью духа, язвительностью, смехом — оружием, которое помогало ему возвыситься над личными бедами и защититься от ужаса этого мира. Кто знает — не сам ли великий совокупитель и сводник через любовь к Каломеле толкает его к Богу?

К полудню он оказался в тенистой котловине, куда донеслось кукареканье петухов и визг собак. Жеребец князя вдруг зафыркал и едва не взвился на дыбы: неподалеку проходил огромный медведь. От его шкуры валил пар. Князь подивился: слишком рано ещё было медведям купаться. Он дал зверю пройти и повернул жеребца обратно по его следу. След привел к пещере, откуда тянуло теплом. Князь зажег факел. В глубине пещеры дымились воды горячего источника. Небольшое отверстие в своде открывало доступ дневному свету, и вода, образовывавшая тут небольшой бассейн, хранила в себе голубоватую сумеречность раннего утра. Чуть дальше родник исчезал в глубинах неведомой пропасти.

Оставив в пещере припасы, копье и лук, князь сел на коня и поскакал к богомильскому селению, чтоб поскорей увидать Каломелу. То, что он прочитает в её глазах, казалось ему, будет самым большим доказательством всемогущества Господа и его превосходства над переменчивым и лживым миром Сатанаила.

12

Заметив жалкие деревянные хижины, землянки и шатры беглецов, Сибин вспомнил, как враждебно держался апостол Сильвестр, и вновь задумался над тем, сколь далеко простирается власть этого человека над Каломелой. Примет ли он князя в общину и не возбранит ли девушке видеться с ним? А, сама она — предпочтет ли его любовь небесным престолам?

Встреченный лаем собак, Сибин въехал в селение и увидел перед собой беглого своего слугу, облаченного в рясу. Тот вышел из большого бревенчатого строения с выражением независимости и холодности на лице. Это выражение и ряса неприятно удивили князя, он поразился тому, что Тихик, доставлявший ему еретические книги и смиренно отстаивавший своих богомильских кумиров, сумел столь быстро получить духовный сан. «Быть может, он и раньше обладал им, но скрывал», — подумал князь. Как всякий истинный господин, Сибин не проявлял интереса к жизни слуг и не задумывался над тем, что представляет собой этот раб, купленный старой княгиней во время голода в царствование Алексея Комнина. Князь верил в его преданность и объяснял его бегство необходимостью спешно искать спасения от царских людей. Теперь же его осенило, что Тихик был в тайном сговоре с Каломелой и содействовал её бегству.

— Позови болярышню, — приказал он, осадив жеребца перед беглым рабом.

Тихик не повернул головы. Он пригладил волосы, и рукав рясы приоткрыл над запястьем свежую татуировку — два пересекающихся овала.

— Дедец[16] не дозволяет тебе оставаться с нами, твоя светлость. Ты не для нашей общины. Ступай себе с миром.

Князь был ошеломлен.

— Как ты смеешь, болван?.. Позвать её!

Тихик упрямо не поднимал глаз.

— Её здесь нет, — сказал он.

С дальнего края селения донесся плач младенца. За плетнями мелькнула высокая фигура апостола. За ним следовала женщина в длинной рясе. Князь дернул повод, но Тихик схватил коня под уздцы.

— Тебе нельзя туда! Ты не христианин!..

Сибин перегнулся с седла, схватил слугу за волосы и приподнял. Тихик повис, ухватившись за его руку. Князь смотрел в его потемневшие от злобы и боли глаза. В серой их глубине он прочел, что в душе мятежного раба таится булат.

Сибин швырнул его наземь и поскакал навстречу женщине, спешившей к нему. Посреди поляны он остановил жеребца, дожидаясь, пока она подойдет.

Прекрасная, гордая Каломела превратилась в Золушку. Выгоревшая заплатанная ряса мешком висела на её плечах. Мерзкий венок из сухих пшеничных колосьев уродовал её чело. Исхудавшее, обветренное лицо выдавало усердие в посте и постоянство в молитвах. Её небесно-голубой взгляд искал в глазах князя малейшую насмешку или жалость, и тогда оскорбленная гордость, вспыхнув, обратила бы все её чувства к нему в ненависть. Но князь приветливо улыбался, словно не замечая её жалкого вида. Клонящееся к закату солнце золотило его черную бороду и усы, белые зубы сверкали, красная охотничья куртка под рясой алела единственным веселым пятном среди выжженных морозами трав в этой мрачной котловине, где ветхие шатры и похожие на кротовые норы землянки вызывали в памяти погост. Измученный вид Каломелы наполнил сердце князя жалостью и злорадством — её чистое, надменное чело уже носило следы сожалений и тайных сомнений.

— Все переменилось, князь! — крикнула она издалека, и Сибин уловил в её голосе неприязнь и желание поскорее отослать его прочь.

— Что переменилось? — спросил он, слезая с коня.

— Брат Тихик клянется, что ты отдал свою душу дьяволу. Что ты слуга дьяволов и враг Господу. Дьявол, говорит он, излил в твоего ангела яд сладострастия, дабы наплодить чад своих до светопреставления.

— Тихик плетет вздор! Я надеялся, что апостол Сильвестр послушает тебя, а не моего раба, — сказал князь, вдруг уразумев, что она спешит объявить его недостойным, чтобы подавить в сердце любовь к нему, подобно тому как это было с ним самим в Тырнове. Свидетельство Тихика доказывало правоту её Бога и оправдывало её плачевный вид.

— Не протянувший руки раскаявшемуся грешнику не повиснет ли на железных крюках преисподней? Ты обещала мне телесное и духовное спасение, Каломела, — проговорил князь.

Она отшатнулась, взгляд её вновь посуровел.

— Значит, ты признаешь, что принадлежишь ему?.. Я подозревала… О, несчастный, ты лишился божьего благоволения.

— Бог никому не отказывает в своей милости. Даже если мной завладел дьявол, допустишь ли ты мою погибель? Ты ведь знаешь, что мне нельзя вернуться в Преслав. Ты призвала меня сюда, ты внушила, что того желает небо.

Напоминание об её обещаниях и мольба, с которой он вручал себя ей, привели Каломелу в замешательство. Вновь поддалась искушению гордыня её, и взгляд прояснился.

— Да, Богу дорога каждая душа, — сказала она, выслушав его. — Ты прав. Сердце подсказывает мне, что Бог на моей стороне, иначе зачем бы он уготовил нам с тобой одну и ту же участь? Но, княже, предстоит тебе великое покаяние и усердные молитвы. — Она говорила громче, воодушевленная подвигом его спасения, который приблизит её к ангельским престолам, и снова стала уверенной и властной.

— Я готов превозмочь в себе все супротивные силы, всю гордыню, но как ты поможешь мне, если апостол не допускает меня в вашу общину? — спросил князь.

Лицо её выразило досаду.

— Он чрезмерно строг, милосердие его невелико. Но и покаяние твое будет долгим, пока ты станешь достоин вступить в наше братство. Где ты поселишься?

— В лесу за вашим селением есть пещера. Я поселюсь там.

Каломела посмотрела на него в изумлении.

— В пещере?! Но там обитает дьявол. И никто не смеет переступить её порог. Ах, сколь несведущ ты, княже! — Она по-ребячьи сплюнула и попыталась чихнуть.

— Но я уже входил туда. Там нет никакого дьявола, а есть чудесный теплый родник.

— Он успел уже прельстить тебя? Уходи оттуда, уходи немедля! Он снова явится искушать тебя и погубит безвозвратно…

Князь стоял перед нею, опустив голову. Чтоб успокоить её, пришлось прибегнуть ко лжи. Он пообещал соорудить себе хижину, не охотиться, не есть мяса, предаться посту и покаянию.

— Человеку свойственно любить этот мир и всё мирское в нём, и трудно ему расстаться с этим, если не подкрепляет его праведник и не вдохновляет любовь к Всевышнему, — сказал он. — Как переборю я похоть плоти и глаз, гордыню и силу вражью, оставленный один в лесу? Ты должна поучать меня и напутствовать, Каломела, иначе не исцелить мне души моей.

Опять запищал младенец, и она оглянулась на хижину, в которую незадолго перед тем вошел апостол. Монах появился во дворе, неся распеленатого младенца, чтобы показать его солнцу. Отец новорожденного отвешивал ребенку поклоны.

— Мы крестим младенца. Мне пора… Ступай с богом, княже. Молись и готовь себя к великому очищению. Я скоро проведаю тебя.

— Не оставляй меня надолго во власти дьявола. Когда решишься навестить меня, иди лесной дорогой и стучи палкой по стволам деревьев, я услышу и выйду навстречу тебе, — сказал князь.

Он дождался, пока Каломела скроется за плетнем, вскочил в седло и поскакал к лесу, сопровождаемый целой сворой собак и неприязненными взглядами еретиков, высыпавших из своих шатров и землянок.

13

Отчего надежда на божье благоволение покинула его, едва он начал молить её о помощи? Ведь от неё ожидал он спасения? И отчего Сатанаил воцарился в его сердце с насмешкой и злорадством над её злосчастьем? Не для того ли Нечистый толкнул его на обман, чтобы искусить её гордость? В конце концов не обманывал ли князь самого себя и отчего он был принужден прибегнуть к обману именно тогда, когда жаждал исповедаться?

Со дня встречи целую неделю провел он в укорах совести и сомнениях. Бог оставался по-прежнему далеким и непостижимым, а демон опутывал Сибина своими сетями и обогащал его мозг новыми разгадками мировой тайны. Голова, слава богу, ещё оставалась у него на плечах. Ежели духовное спасение невозможно, то, по крайней мере, он спасся от топора палача и половецких клинков, потому что в этой глухомани никому его не найти.

За эти дни он съездил в одно из сел, чтобы запастись хлебом для себя и овсом для своего коня. Убил медведя, ходившего в пещеру лечить ломоту в суставах. После безуспешных попыток проникнуть в пещеру зверь с грозным ревом пошел на князя. Князь бросил тушу в ручей, где раки оставят от неё один скелет, а очищенную от сала шкуру намеревался постелить в пещере. Хижины он сооружать не стал. Днем он охотился, а вечером, стреножив коня, пек на костре дичину и купался в теплом роднике, по другую сторону которого зияла темная глубь пещеры.

Весна быстро набирала силу. Порой лил дождь, но на следующее утро вновь светило солнышко, а вечера князь коротал у костра. Звездное небо возвращало его к дням юности, когда отец учил их с братом распознавать звезды. Астроном, как все праболгары, старый князь поддерживал в семье неустанный интерес к звездным тайнам, уводившим разум за пределы христианских воззрений и погружавшим в чертоги далекого, языческого прошлого, где царил мужественный, всевидящий и справедливый Тангра. Сибин вспоминал безмятежные лета в отцовских охотничьих угодьях близ Сидера, по хребтам которого высились сторожевые башни, откуда взору представали синеватые дали Фракии. До недавних времен византийские прапоры возвещали с этих башен смерть, рабство, голод и грабежи; там останавливались на ночлег византийские сборщики налогов и находили прибежище алчные одринские и царьградские купцы, торговавшие детьми, мехами и воском. Оскорбленная гордость обоих братьев вскипала гневом оттого, что болгары более полутора веков терпят иноземное иго, сердца их разрывались от мучительной любви к своему страждущему народу. Старый князь рассказывал им о многих событиях тех лет рабства, намеренно не вписанных в родовую летопись, поскольку они превышали всякую меру бедствий и не мирились с понятием о человеческом достоинстве. С той поры в сознании Сибина укоренилась мысль, что народа, к которому принадлежал род их, уж нету более. Он растворился среди половцев, фракийцев, славян, и теперь складывается новый народ. Византийская церковь умертвила его, обратив в христианство, приобщив к православию с его теократией, и ныне лижет сапоги Борилу, продолжая вызывать народную ненависть. Уже в те первые годы сознательной жизни возненавидел Сибин церковь. Женщины из княжеского дома, порой высказывавшие желание поехать на богомолье в монастырь, обязанные ввиду своего высокого положения ктиторствовать, неизменно встречали холодное осуждение старого князя, не скрывавшего своей ненависти и презрения к византийским вертепам. Эти ненависть и презрение передались и молодым князьям.

За юностью, проведенной в скорбных размышлениях, наступили годы зрелости, когда Сибин, молодой военачальник, исполненный надежд и восторга, участвовал в победных сражениях великого и несчастного Калояна. Затем — очень скоро — пришли разочарование, одиночество и отчужденность, возраставшая вместе с числом прочитанных книг и размышлениями над семейной летописью. Пожелтевший пергамент, испещренный руками прадедов греческими и славянскими письменами, больше говорил о гибели, обреченности, смерти, нежели о жизни и будущем. И князь ныне искал ответа и у Бога и у Сатанаила. Наверно, не он первый и не он последний. Византийские вельможи, сыновья богатых, отстраненных от власти правителей, тоже читают еретические книги, равно как и французы и венецианцы, теперешние господари и властители империи, такие, как Эсташ де Колини. Но и те и другие обладают секретом душевного равновесия. Для них не столь уж безотлагательно и трагично искать утешения там, где, быть может, и нет никакого утешения. Они читают халдейские и вавилонские мифы Симеона Волхва, Карпократа, Маркиона или Пселоса ради забавы или упражнения ума. Их народы покоряли, вбирали в себя чужие племена. Одним давал оружие и силу византийский Иисус, другим — католический. Тогда как разум Сибина блуждал между небесами и землею, ища объяснения злу, а себе утешения…

Подавленный, томимый ожиданием, князь каждый день подкрадывался к селению и наблюдал за тем, что там происходило. Еретики рубили лес, чтобы строить жилье новым беженцам, женщины хлопотали возле дымных костров, дети играли на поляне перед большим бревенчатым строением. В этом капище они собирались по вечерам на молитву, и сквозь шепот леса до князя доносился нестройный хриплый хор мужских и женских голосов, произносивших слова покаяния. «Предстали мы пред Богом, пред тобою, пастырь наш, и пред братьями своими… дабы исповедаться во всех прегрешениях своих… дабы отринуть всякое желание плоти и грязные помыслы души… О владыко, пресвятой и премилостивый, грехи свои пред милостью божьей слагаем…»

В богомильском селении было всего десятка два хибарок и землянок, но отныне их будет всё больше и больше. Ни Сильвестра, ни Каломелы князь не увидел ни разу. Лишь черная ряса Тихика порой мелькала вдали.

14

На девятый день князь услыхал удары палкой по стволам дубов. Он только что ощипал себе на ужин глухаря. Спрятав птицу, поспешно оседлал он коня и поскакал. По дороге шла Каломела, стуча палкой по деревьям. Её русые косы тяжелыми золотыми цепями спадали на грудь.