Помоги проекту - поделись книгой:
Каждое воспоминание о богомильском апостоле и мечтах о святости вызывало в ней прилив ненависти. Этот монах пытался лишить её радостей, более притягательных и сильных, чем небесные. Он одел её в рваную рясу и осквернил её красоту безумием, он обрекал её на духовные и телесные страдания, суля вечную жизнь и ангельскую красоту, оказавшиеся обманом. Ложью питало её пророческое его слово, и под конец он был принужден сам раскрыть перед всеми эту ложь. Каломела ненавидела его, как ненавидит обманутый обманщика, и в страстном ожесточении против него безоглядно отдавалась любви, чтобы новыми и новыми доказательствами, новыми и новыми сладостными ощущениями опровергать его измышления. Нагая на застланном медвежьей шкурой ложе, с набухшими губами и атласной благоухающей кожей, сверкая лебединой чистотой и свежестью, она тонула в помрачающем разум блаженстве любви средь жужжания насекомых и пения птиц. Она истаивала под сильным телом своего князя, и душа её горела в черном его пламени. Стоны её были похожи то на воркованье, то на короткие восторженные возгласы, и в эти мгновения чудилось ей, что свет солнца сменяется черной, слепящей тьмой, из которой, омытая новым радостным блеском, предстанет необъятная тайна мирозданья. Вместо призрачного царства Бога, где её воображению вечно не хватало пищи, ныне взор её наслаждался зримой красотой плоти, тело и душа были утолены, и Каломела чувствовала себя счастливой. Её восхищала сила князя, его ловкость, находчивость, умение поймать самую вкусную рыбу и дичь, приготовить самое удобное ложе, и она не замечала того, что это восхищение полностью подчиняло её Сибину. Все существо её стремилось к телесному совершенству, ибо Сатанаил пользуется любовью, чтобы сделать прекраснее тело, а заботу о душе предоставляет Богу. Ослепленная обольстительностью своей и самолюбованием, она не видела, что князь обладает уже не ею, а лишь телом её — первый признак близкого пресыщения. Не замечала, что ушло то время, когда Сибин не задумывался ни о мироздании, ни о Боге, ни о дьяволе, ибо для него существовали лишь она и он. Однако бывали минуты, когда его взгляд пугал её, и Каломела молила не смотреть на неё так. Князь улыбался и молчал.
19
Всегда неудовлетворенный в творческом своем устремлении, Сатанаил был жесток. Употребив что-либо, он отбрасывал это прочь, не заботясь о дальнейшей его судьбе. Влюбленный в свои творения, он любил их до той поры, пока они не восходили на новую ступень совершенства. Посему Сатанаил ничего не желал знать о страданиях тех душ, в которых томился ангел, ибо они алкали вечности с её божественным покоем в предвечном мире, смысл которого он отрицал.
По ночам, когда Каломела засыпала, склонив голову князю на плечо, убаюканная его ласками и стрекотаньем цикад, Сибин оказывался перед миром один. Вперив взор в бездонность звездного неба, он пытался вникнуть в собственную душу и через неё развязать загадочный узел бытия. Небеса безмолвствовали, поскольку князь не ведал, что таится в них, как не ведал он и того, что таится в его собственной душе, существование которой он, однако, всего сильнее ощущал в эти часы. Тогда вспоминал он взгляды, которыми обменивался с Каломелой. Каждый видел в глазах другого нечто, не имевшее названия, и это нечто страшило их, ибо не могло иль не решалось выдать свою тайну и разделяло их, обрекая на вечное одиночество. То был ангел души, униженный и страждущий, по принуждению ставший сводником плоти. Его грехопадение и придавало глазам выражение виноватости. Князь смотрел на спящую Каломелу, пораженный тем, как безоглядно она отдалась ему. Как легко и быстро отказалась она от своих былых устремлений! «Сама помогает мне уничтожить в ней духовное, — размышлял он. — Она стала не средством спасения, а новым разочарованием. Я отвращаюсь от истины ради нашей любви и ненавижу и себя и её из-за этого самообмана. Но Сатанаил и тут прикладывает свою руку, чтобы стереть границу между любовью и ненавистью, поелыку обе нужны ему. Впредь моя любовь будет прощением, ибо и я и Каломела несовершенны. Но кто совершенен? Даже сам Господь удовольствовался семью небесами, где не происходит ничего — ни осмысленного, ни бессмысленного, а Сатанаил в своих усилиях создать мир более совершенный постоянно изменяет его посредством смертей и рождений… Меж тем с чего я начал и к чему пришел? Притеснения Борила и бедствия, обрушившиеся на дом мой, толкнули меня к иным притеснителям — Богу и дьяволу. Один сулил мне истину и спасение, а вместо того опутал ложью и низвергнул в ад, другой насмехается надо мной. Разум мой кружит в этом замкнутом кольце и только на него одного должен я опереться, чтобы обрести свободу от притеснителей. Однако и он не вечен и не может дать мне ключа к познанию…»
Стремясь разрешить эту безысходность, Сибил вспоминал дни, когда чаша весов находилась в равновесии и он жил, не вдумываясь в свои деяния. Между тем именно это равновесие и напугало его равнодушием, отсутствием долга перед собой и людьми. Тон печью, у кирии Эвтерпы, ужаснувшись власти Сатанаиловой, князь пожелал скинуть с себя его оковы и возжаждал Бога. И тогда Бог и Сатанаил — оба одновременно подхватили его, ибо суждено человеческому «я» существовать в вечном противостоянии Сатаны и Бога, а пламени ума его и души — питаться враждою их!
После таких раздумий мысль князя устремлялась к иным, таинственным мирам, образ которых сохранился в нём с детских лет, унаследованный от язычников-прадедов. В душе воцарялась ясность, взор вновь воспарял к звездному миру, и князь вновь казался себе преходящим, хотя подле него лежала Каломела, уже носившая, быть может, в чреве его сына или дочь. Он делал всё нужное для того, чтобы Каломела была сыта и довольна, и не отвечал на вопросы, коими она хотела оправдать новую свою жизнь. Она полагала, что он на верном пути, и он поддерживал в ней это заблуждение, не мешал ей тешиться своей красой. Тело её наливалось, точно зреющий плод, пышущая здоровьем Каломела смеялась, как горный ручей, излучая веселье, беззаботность и веру в то, что нет в мире ничего более важного, чем любовь и размножение.
Однажды ночью князь пробрался в Преслав и с помощью Эрмича раздобыл для неё дорогие одежды, благовонные масла, серебряное зеркало и египетский гребень. Всё более опьяняя её хмелем земной жизни, скрывая пустоту, зиявшую в его собственной душе, он не давал раскаянию проникнуть в ее душу. От Эрмича узнал он, что весною Борил избежал решительной битвы с императором Генрихом, а в Видине вспыхнуло восстание против его власти. Упования и надежды князя устремились к Тырнову, потому что лишь после того, как Борил будет свергнут с престола, сможет он возвратиться с Каломелой в Преслав.
20
Беглый раб веровал в своего еретического бога и ненавидел князя, оттого что у князя не было своего бога и он постоянно искал его. Сибин воображал некогда, что Тихик любит его, не понимая, что восхищение, испытываемое слугой перед силой и красотой князя, относится более к внешней его красоте, нежели к сущности. Сибин пошучивал с ним, и господская слепота мешала ему заметить, что Тихик видит в этих шутках неуважение к себе и не терпит их. Уважение его к князю давно исчезло, ибо невозможно уважать слуг дьявола, — у него остался лишь страх, злоба и презрение, питаемые уверенностью в неотвратимости возмездия в тот час, когда число праведников достигнет числа падших ангелов. Тогда Сатана прогневается и объявит войну праведникам, а те возопиют к Господу. Господь прикажет архангелу затрубить в трубу, и трубный глас этот будет слышен от неба до преисподней. Солнце померкнет, луна уже не будет излучать свет, звезды попадают, земля, море и горы сотрясутся от четырех ветров. Сын человеческий препроводит ангелов своих собрать избранников его со всех концов земли, а нечистым бесам повелит привести к нему все народы, и скажет он: «Приидите вы, говорившие: будем есть и пить и получим должную награду на этом свете». И будут раскрыты книги жизни, и обнаружится в них всякое нечестие. Праведники удостоятся похвал и наследуют царство, уготованное им с сотворения мира, а слуги дьяволовы будут низвергнуты в огнь вечный. Останется в мире одно стадо и один пастырь. Сын божий воссядет одесную Отца небесного, сопричислит праведников к сонму ангелов, облачит их в одежды нетленные, возложит венцы неувядаемые, и не будет более ни глада, ни жажды во веки веков…
Князь даже не подозревал, как исступленно верил Тихик в неизбежность божьего суда, обещанного в Тайной книге. Всё было ясно Тихику на этом свете, потому что он ничего не получил от жизни, и то, что отягощало князя, для Тихика было вожделенной мечтой. Он познавал мир через господ, но не через себя, и служил бы в княжеском доме до обетованного суда божьего, примирившись с мыслью, что князь не примет богомильского учения, к которому он настойчиво его толкал, если бы преследования Борила и побег болярышни не вынудили и его бежать в общину. Болярышня, в приобщение которой к богомильству и он внес немалую лепту, его гордость, живой источник непреходящего восхищения и заветных мечтаний, красавица, которую старая княгиня мечтала сделать женою своего сына, бежала, и Тихик последовал за нею, убежденный, что князь никогда больше не увидит её. Но Сибин неожиданно явился, и Тихик сделал всё, чтобы тот не был принят в общину. Он ещё по своем прибытии представил своего господина апостолу Сильвестру и братии как слугу дьявола и антихриста. Каломела быстро завоевала всеобщую любовь и доверие, апостол Сильвестр причислил её к верным, и Тихик взревновал болярышню к нему. Однако ревность исчезла, когда Каломела надела заплатанную рясу и зажила жизнью возвышенной. Занятый делами общины, умелый, обладающий опытом эконома, полученным в княжеском доме, Тихик забывался в повседневных трудах и сокровенные мечты о Каломеле относил к грядущему, к жизни на седьмом небе, когда она и он, обращенные в ангелов, будут наслаждаться совершенной, божественной любовью. Эти мечты придавали ему силы, побуждали без устали печься о том, чтобы в общине всё шло, как должно. Он верил, что князь возвратился в Преслав, и не подозревал о связях между ним и Каломелой. Но однажды один из братьев — тот, чей нос и рот были разорваны железным крюком, страстный пчеловод, — сказал ему, что, скитаясь по лесу в поисках диких роев, видел охотника в красном платье и болярской шапке. Тогда Тихик стал доглядывать за Каломелой, и ему удалось выследить вторую её встречу с князем и подслушать их разговор. Он видел, как она убежала, закрыв от стыда лицо. Её падение поразило его и повергло в отчаяние, ибо он увидел себя на седьмом небе без Каломелы — она вознесется туда лишь после многих преображений, либо не вознесется вовсе. Сколько чихал он, сморкался и отплевывался, прогоняя злых духов и всевозможные искушения, преграждавшие путь к райским блаженствам! Чтоб обрести их, он был готов даже оскопить себя. И всё это не ради себя одного, но и ради неё! Сокрушенный, ждал он, чтобы Каломела исповедалась в своем прегрешении, но она молчала, молилась, и на лице её читалось раскаяние. Это несколько успокоило его, и он решил, что, если давать ей работу потяжелее, она скорее искупит свой грех. И он находил для неё такую работу — заставлял ходить за больными, помогать женщинам, нянчить детей. Он не спускал с неё глаз и, когда убедился в том, что она не ищет больше встреч с князем, успокоился окончательно. Не раз искушало его желание открыть ей, что её тайна ему известна, спросить, обитает ли князь поблизости или вернулся в Преслав. Но, поразмыслив, он отказался от своего намерения, по собственному опыту зная, что лучше не напоминать грешнику о его прегрешении, коли сам грешник борется с ним. Кроме того, много забот доставлял ему апостол новыми своими догмами. Вначале Тихик принял их с удивлением и восторгом пред божественным озарением, снизошедшим на Совершенного, но затем, убедившись в пагубности их последствий, возроптал. Да и сами поступки апостола озадачивали его и повергали в тревогу. Святой отец заперся в своем покое, заявив, что намерен очистить учение от всех противоречий и опровергнуть средецкого[18] дедца Петра, исповедовавшего скорее манихейство, нежели богомильство. Он-де напишет новое гностическое Евангелие. Для переплета предназначалась шкура молодого бычка, надзираемого особым пастухом, и Тихик, помимо прочих дел, заботился о том, чтобы шкура этого бычка содержалась в чистоте.
Окружив себя свитками, еретическими книгами, запасшись красками, чернилами и дублеными кожами, апостол Сильвестр разослал по стране верных и двух избранных, все дела в общине переложил на Тихика и погрузился в писание. Тихик, предчувствуя недоброе, был точно на иголках — время ли менять учение и вступать в спор со средецким дедцом, когда в общине голод, нищета, неустройство, когда в стране — царские гонения? Зачем непременно доискиваться, что в точности представляет собой седьмое небо, как сотворена земля, женщина, звезды и вселенная, если главная цель — сделать так, чтобы люди спасли души свои и были сыты, счастливы, любили и почитали друг друга. Разве такое или иное представление о предвечном мире может иметь хоть какое-то значение для добродетелей? Каким бы ни было царство божье, следует сперва установить его здесь, на земле, а уж потом будет видно, что оно представляет собой и как устроено.
Так рассуждал Тихик, когда слышал споры между теми из братьев, у которых были железные перстни и татуировка на запястьях; когда видел, что апостол Сильвестр сидит над свитками, а между тем клочки земли, ценой стольких трудов и мук отвоеванные у леса, не сулят общине вдосталь хлеба; когда умирали один за другим новорожденные младенцы и царские люди жестоко терзали истинных христиан по всей земле болгарской в союзе с французскими и веницейскими католиками. Ибо хоть был он верующий, хоть и считал, что мирские заботы суть проклятие божие, посредством коего люди отданы во власть Сатаны, всё же знал он, что не может человек молиться, если голоден, дрожит от холода или корчится от боли. Ему выпал жребий услужать другим и, чтобы уважать себя и труд свой, он должен был уважать и земные дела. Мало-помалу эти мысли всё более завладевали им, и он не расставался с ними даже вечером, когда засыпал в своей сырой землянке, полной пауков и прочей нечисти.
Несмотря на то что за своё трудолюбие, преданность и знание богомильских догм он был удостоен сана верного, Тихик в глубине души чувствовал себя ближе к оглашенным, чем к верным, поскольку сама работа связывала его с ними и ещё потому, что, будучи прежде рабом, он всю жизнь провел меж париков[19] и отроков.
Каждый раз, когда выдавалась свободная минута, он позволял себе потолковать о божественном с простыми оглашенными, делился с ними кое-какими из тайных своих мыслей. Отроки, бежавшие от своих боляр и из монастырей, видели в нем наставника, без которого не могли надеяться на благоденствие, и Тихик приобретал над их волею и мыслями всё большую власть. Между тем он тоже, слушая их рассказы, шутки, апокрифические легенды о том, как Господь и Сатана водили дружбу и состязались в хитрости, как дева Мария зачала от букетика базилики, посланного ей Богом-отцом через одного ангела, проникался представлениями этих обыкновенных еретиков, которые не до конца понимали богомильское учение и примешивали к нему суеверия и языческие представления, потому что иначе оно было для них неприемлемо.
Ошеломляющее новое учение апостола Тихик встретил, стиснув зубы, затаив дыхание. С бесстрастным, побелевшим от изумления лицом, полуопустив веки, за которыми мерно тлел серый пламень зрачков, богообразный, как праведник, только что сошедший с небес, он выслушал апостола, не шелохнувшись. Но глаза его всё видели. Он заметил смятение братии, и когда Совершенный средь гробового молчания удалился к себе, отирая обильно струившийся со лба пот, Тихик последовал за ним. Перед дверью апостольского покоя он помедлил, давая тому время перевести дух и закрыть покрывалом лицо…
21
В то утро Тихик, выйдя из землянки, никого на работу не повел, потому что все попрятались в своих жилищах. Голодные псы скулили в ожидании хозяев, дети забыли о своих забавах. В некоторых землянках и шатрах громко плакали женщины, избитые мужьями за то, что участвовали в ночных оргиях.
Тихик сел на пень и стал припоминать, о чём он вчера думал перед сном. «Совершенный не ведает, как добывается хлеб насущный, ибо все обязаны кормить его; не ведает, каким искушениям подвергает Лукавый бедных людей в скудости их… Твердит, будто труд — от дьявола, и посему не следует пачкать себя работой… Он беседовал с Богом, а теперь, по словам его, выходит, что Бога нет… То он посвящал свои занятия Богу, ныне посвятит этим своим силам, а получается всё то же самое… Он ведь тоже из господ! Господа вечно ищут Бога… Нету, говорит, ни седьмого неба, ни предвечного мира, а лишь некая мертвая точка, и будто от неё всё пошло…»
Убеждения, которыми он жил, и без того пошатнувшиеся, теперь готовы были превратить в развалины его духовное пребывалище, давили на мозг, сковывали волю, и он не знал, куда кинуться. Рушилось всё — надежда на спасение, любовь к Каломеле, вечная жизнь, божья справедливость и возмездие, утешения рабьей жизни его. Рушилась сама община, теряла смысл его деятельность, борьба с дьяволом, лишения, воздержание, посты. Исчезла, наконец, и вера в Совершенного, чья святость и ученость оказались сомнительны.
Христовы братья начали вылезать из землянок, собираться кучками. Заметив Тихика, они приблизились к нему, чтобы послушать его суждение. Некоторые говорили, что апостол утерял благоволение божье, что им завладел дьявол, другие — что он лишился рассудка, что надо снять с него пояс с бляшками и предать огню новое Евангелие, внушенное Сатаной; третьи, довольные, что Бога нет, смотрели гордо, весело и зло. Иные из женщин с громким хохотом задирали юбки и хлопали себя по бедрам, чтобы показать, что Рогатый вселился не только в Совершенного, но и в них и что никому теперь не спастись.
Тихик сидел, уставившись в землю, и мысль его искала выхода. «Быть может, апостол сам отречется от нового своего учения. Вчера вечером он был очень утомлен и не пожелал говорить со мной, но я надеюсь, что сегодня он примет меня. Надо подождать возвращения теотоков, и, ежели он не отречется, мы изберем себе другого пастыря», — сказал он.
Но многие уже запрягали телеги, намереваясь покинуть селение. По-видимому, дьявол и впрямь пробрался в общину. Тихик был уже готов поверить тому. Он попытался проникнуть к Совершенному, но тот не отпер двери.
Так прошел этот день отчаяния, тревоги, праздности, запечатлевшийся в памяти всех как тяжкий недуг. К вечеру Тихик углубился в лес и, поразмыслив, окончательно уверовал, что Сатана завладел душой апостола. «Даже если и обнаружил он, что мира предвечного нет, — рассуждал Тихик, — не следовало произносить этого вслух, ибо ежели нет справедливого суда над всеми нами, люди не будут видеть смысла в существовании своём на этом свете, не смогут бороться против господ. Во-вторых, он смущает братию и подвергает сомнению необходимость добродетелей, лишая нас наград на небе и утверждая, что жизнь кончается здесь, на земле, так что нечего ждать иной награды, как только от себе подобных. Никого теперь не испугать и не удовольствовать земными карами и благами, ибо сказано: „не хлебом единым жив человек“, и если нету ни неба, ни Бога, то отвернет он взгляд от ближнего своего и будет желать лишь есть, пить и властвовать… Совершенный уверяет нас, что, поскольку нет ни Бога, ни дьявола, человек сам станет Богом, но забывает о том, что человек станет и Сатаною. Даже если дьявол и не вселился в апостола, новое учение вредоносно, и следует объявить его антихристом…»
В последующие дни разброд в общине быстро ширился. По ночам совершались кражи из общего амбара, многие затевали драки, вспыхивали свары, откуда-то появилась ракия, так что были пьяные, которые, впав в бесовское исступление, пели непристойные песни о Сатанаиле и его могуществе. Один еретик объявил себя пророком, стал проповедовать безумства, другой повесился. Неведомо откуда прибыл в селение странник с деревянной дощечкой, на которой было начертано: «Покайтеся, ибо близится царствие божие!» Одетый в чудовищные лохмотья, обутый в ноговицы из козьей шкуры, он расположился на мусорной куче и оттуда целыми днями пел тропари дьявольской церкви и призывал богомилов вернуться в лоно её. И у этих пророков нашлись слушатели, поскольку каждый кроет за разумом безумие, коим наслаждается, и злонамеренность, от коей ожидает для себя блага… Мужчины и женщины испуганно внимали зловещим угрозам. По их лицам было видно, что они уже не доверяют своим глазам и ушам, что взору их предстает другой, таинственный мир, полный страхов, чудовищ и смерти. Некоторые, позабыв о своем богомильстве, осеняли себя крестным знамением. Многолюдное — в сотню человек — шествие обходило селение, распевая какую-то новую песнь:
Сбитый с толку, растерянный, Тихик вдруг обнаружил, что беснующиеся братья-богомилы оставили его. Никто к нему не обращался, никому он не был нужен. Он забарабанил кулаками в дверь покоя, куда уединился Совершенный, словно не видевший и не слышавший того, что творилось в селении. За дверью раздался голос: «Погоди!», деревянный засов отодвинулся, и Тихик вошел.
Апостол стоял спиной к нему. Покрывало он с себя снял, но Тихик все же не мог видеть его лица.
— Владыко, все точно обезумели. Община рушится. Дьявол завладел душами христианскими. Откажись от нового учения своего, дабы успокоить людей и водворить порядок! — произнес Тихик.
Совершенный молчал, и Тихик продолжал смотреть ему в спину. Длинные заплетенные волосы, точно хвост, ниспадали на его рясу.
— Неужто не слышишь ты, что происходит за этими стенами?
— Знаю и вижу. Сила разрушения бушует, дабы побудить силу сотворения создать среди людей новое совершенство. Ступай, не разумеешь ты! — сказал апостол.
Тихик вышел, охваченный смутным страхом, точно соприкоснулся с чем-то неясным, могущественным и страшным. Не постигнув сказанного апостолом, он устремился к Каломеле, которую уже давно не видел.
22
Он воображал, что возвышенная и чистая дева заперлась у бабки Кали, дабы укрыться от беснований братии. Старуха принимала младенцев, вправляла вывихнутые и сломанные кости, обмывала покойников и прибирала в молельне. Каломела жила у неё. Но бабка Каля сказала, что Каломела ушла от неё на другой же день после того, как Совершенный объявил своё новое учение. Сам апостол искал её, спрашивал, куда она делась.
Новость не поразила Тихика оттого, что уже ничто не в силах было его поразить. Она лишь ожесточила его. Он догадался, что князь поблизости и Каломела бежала к нему. Тихик немедля направился туда, где однажды видел их вместе.
Он ненавидел сейчас дьявола такой лютой ненавистью, какой не испытывал ещё ни к кому и никогда. А мысль о дьяволе вызывала образы князя и Совершенного — Сибин был прельстителем, антихристом и слугой Сатаны, Каломела же — сукой господской породы, оттого и льнувшей к господам… Вся порча, раскол и беснования проистекают от господ. Дьявол — в них, во храмах их, крепостях и замках, там приют его, там пестуют его и почитают… Господа воздают ему почести оттого, что он самодержец и князь князей… Он — в гербах и прапорах их, он восседает за их трапезой, пряча хвост под красными мантиями, поповскими рясами и епископскими облачениями… Он нашептывает господам безумные мысли, пробуждает демонов в их головах, внушает им сомнения и безверие…
Испытываемое им ожесточение возвысило Тихика в собственных глазах. Лишь немногие в общине не поддались бесовским чарам, остальные братья и сестры, видимо, и прежде тайно желали скинуть ярмо законов божьих, обманывали Господа и братьев своих, алкали своеволия и свободы. И лукавство их должно разоблачать непрестанно, дабы держать их в смирении и покорстве. Объявив, что нет ни Бога, ни дьявола, Совершенный вольно или невольно раскрыл двуличие их… Но скоро они ощутят голод, запасы продовольствия иссякнут, а дьявол разобщает их, отчуждает друг от друга. Каждый обнаружит своё одиночество, затоскует по спокойствию и вере, застраждет от разлуки с себе подобными…
Тихик вступил в лес и неожиданно оказался на тропинке, ведшей к пещере. Ему доводилось слышать, что в этой пещере обитает Сатана и что тепло, которым веет от неё, — это его дыхание. В другом состоянии он, быть может, не посмел бы приблизиться, но сейчас мысль подсказала, что тропинка проложена его бывшим господарем. Подойдя к пещере, он оробел и повернул назад, ища других следов князя. Когда он вышел на дорогу, стволы деревьев уже окрасились огненными пятнами заката. Тихик хотел было возвратиться в селение, как вдруг услыхал голоса и спрятался за дубом. На дороге показались Каломела и князь. Князь нёс на плече убитую косулю. У неё в лопатке ещё торчала стрела. Каломела прижималась к князю, ведя за повод вороного жеребца. Расстегнутая синяя безрукавка очерчивала под темно-вишневым платьем грудь, русые волосы ниспадали на плечи. Рядом с темноволосым и смуглым Сибином она светилась, как заря. Не раз наблюдал Тихик это недостижимое господское счастье, которое почитал дьявольским. Но теперь, когда он увидел, как прижимается к князю, смеется и ластится та, на которую он возлагал сокровеннейшие надежды, веря, что она отреклась от мира господ и навсегда перешла в мир рабов божьих, та, которая дала обет стать совершенной, но обманула Бога, его и братьев, — сука, чья красота стала ещё неотразимей потому, что на ней было уже не рубище, и ещё потому, что она обрела умиротворенное, изобильное и сладостное сияние обладаемой женщины; когда он увидел, как скользят по ней солнечные блики, ненависть с неудержимой силой отшвырнула его назад в тот рабий мир, где ведома лишь красота добродетелей.
Он дал им пройти, прокрался следом и обнаружил их хижину. Тогда возопил в нем голос крови и плоти, земной силы, которую он подавлял в себе, отгонял мыслью о грехе…
Тихик вернулся в селение, когда уже смеркалось. Проходя мимо свалки, он увидел странника, грызущего черствую просяную корку. Подкрался к нему, выхватил у него дощечку и колотил его до тех пор, пока тот не убежал в лес. Так впервые совершил он насилие, запрещенное законами божьими.
23
Сатанаил растлевает господарей дерзновенными мыслями и безверием, и, когда они, отчаявшись понять смысл его игры, отказываются служить ему, он стремится из слуг их и рабов сделать наидеятельнейших себе помощников. Обрекая тех на всевозможные страдания и унижения, он дает им познание, вселяет надежды и новые идеи, дабы мог его мир кружиться беспрестанно и никогда не исчезла бы в нем вера в спасение.
Робкий, богобоязненный Тихик в короткое время стал великим мудрецом. Мудрость его была неопровержима, ибо исходила из земных потребностей человека. Он решил выждать и, когда придет час, прибегнуть к насилию, так как другого средства спасти общину не оставалось, а час этот наступит тогда, когда все припасы иссякнут и люди ужаснутся своему безумию.
За несколько истекших недель ум его четко размежевал земные и божественные нужды человека. Первые были ясны и очевидны, вторые — выше его разумения, но их следовало признавать и соблюдать, ибо они способствовали всеобщему благоденствию. Что касается вечной жизни, пусть Господь сам позаботится рассудить, какие души достойны воспарить к нему, а каким быть низвергнутым в геенну огненную. Это его дело, Тихик не стал ломать себе над этим голову, тем более что Каломеле никогда не удостоиться седьмого неба.
Ждать пришлось недолго. Спустя несколько дней покинувшие общину братья стали возвращаться, преследуемые царскими людьми, занявшими перекрестки дорог, села и крепости. Многие, двинувшиеся в путь с двумя волами, возвращались обратно без волов и телег, волоча на себе пожитки и голодных детей своих. У других были тощие лошаденки или мулы, некоторые прибыли в одиночку, без жен. Царь повелел отбирать у богомилов землю и имущество, общины их разгонять. Беженцы были в кровоподтеках и рубцах от ударов плетью, иные — раненные стрелою, битые железными прутьями. Те из них, кто, пытаясь пробраться в Боснию, дошли до владений севастократора Стреза, рассказывали, что Стрез построил в Просеке, над Вардаром, лобное место, откуда сбрасывает богомилов в реку. Не менее его свирепствует и сербский король.
Селение огласилось плачем и проклятиями. Поляна перед молельней заполнялась всё новыми беженцами. Именем Господа молили они о милосердии и пище, показывали раны свои и рассказывали о пережитых злоключениях.
Тогда Тихик вынес просяной муки из общего амбара, накормил их, перевязал им раны и, приказав созвать всех членов общины, отворил двери молельни и ввел их внутрь. Там, перед символами святых тайн, бесновавшиеся укротились, а кроткие склонили головы ещё ниже.
— Братья и сестры, — сказал Тихик, — недостойны вы исповедального молебствия, ибо лишь немногие из вас устояли перед дьявольским чародейством, и Лукавый ещё пребывает в умах и сердцах ваших. И совершим мы молебствие лишь после того, как каждый поразмыслит над своими прегрешениями. А ныне открою я вам, как проник Сатана в общину нашу. Он пробрался сюда в обличье бывшего моего господаря, преславского князя Сибина. В марте князь явился в общину, разыскивая болярскую дочь, бежавшую затем к нему и ставшую ему женой. Чрез эту окаянницу распространил Лукавый свою скверну средь нас. Посланец Сатанаилов и сожительница его обитают в лесу подле пещеры. Я видел обиталище их. Сказано было — «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие небесное». Мы сделали ошибку, приняв к себе дочь болярскую, и ошибкою будет принимать к нам господарей, верить клятвам их и боголюбию. Они подобны мотыге, подрывающей корни наши. Господари всегда и неизменно слуги дьяволовы. Они полагают, что служат Богу тем, что ищут его, и утверждают, будто ищут истину, а не видят, что это ведет к безверию, разрушению и смерти. Через них властвует бес над миром, но, когда с помощью божьей мы уничтожим их, бес примется за нас, ибо и мы подвержены соблазну господского высокомерия и господских пороков. Посему следует нам денно и нощно быть начеку, на допускать Лукавого ни в помыслы наши, ни в желания. И не токмо нам, но и детям нашим, внукам и правнукам — вплоть до дня Страшного суда…
Совершенный первый поддался искушению — опять же через дочь болярскую. Он приблизил её и поспешно удостоил звания верной, ибо он и сам из породы боляр и волхвов Сатанаиловых, и уже долее не может быть нашим владыкой. Слушайте, что говорю я вам! Коль хотите вы иметь пропитание, коль не хотите быть битыми, обманутыми и преследуемыми, ако псы, слушайте впредь меня одного и да не скажет ни один из вас: «Брат Тихик деспот и тиран!» Сам Господь с силой ополчается на дьявола и не дозволяет смуте и расколу погубить души человеческие. Война с дьяволом не пресечется, доколе не будет умерщвлен князь смерти, о чем свидетельствует и блаженный Исайя, удостоившийся вознесения к Богу-отцу… Вооружитесь, кто чем может, и соберитесь на поляне. Прежде всего должно нам схватить посланца дьявола и богоотступницу. Она дала обет остаться девой, а очутилась на ложе Сатанаиловом. Ежели мы не уничтожим их, ожидают нас глад и новые бедствия. А после того как схватим их и осудим по закону общины нашей, мы пойдем к Совершенному, чтобы снять с него пояс познания, и я определю для него кару.
Тут Тихик, вызвав в себе сострадание к парикам и отрокам, заговорил о муках их: о том, как дьявол терзает и грязнит их души, как отчуждает их друг от друга и вселяет взаимную ненависть, как горько рыдает земной их ангел, но они не слышат рыданий его… И столь красноречиво говорил он, что люди, ещё вчера бесновавшиеся, теперь были готовы разодрать на себе платье и пасть на колени, склонны были даже покаяться в ещё не совершенных грехах. Смиренные гордились тем, что остались чисты, ожидали награды и, глядя на грешников, старались подавить в себе злорадство. Раненые, больные, ограбленные — они протягивали руки к Тихику, называя его «владыкой» и «спасителем». Ужаснувшись близости одержимого дьяволом князя и в особенности известию, что Каломела прелюбодействует с ним, женщины истошно кричали, рвали на себе волосы и сыпали проклятиями. И все — и раскаявшиеся богохульники, и праведники — сошлись на том, что в их страданиях повинен князь. И чем долее каялись они и рыдали, тем яростней разгоралась в них ненависть к князю и богоотступнице. Они требовали, чтобы те кровью своею смыли грехи их, очистили, сблизили, снова связали их друг с другом…
24
В этот летний вечер князь играл на кавале[20] старинный праболгарский танец, посвященный коням, праздник которых его прадеды праздновали в начале каждого лунного года. Привалившись к стволу дуба, он вспоминал, как танцевала этот танец покойная Котра. В её движениях было и буйное конское скакание во время сечи, и вихреподобный бег табунов, и прыжки жеребят по весеннему пастбищу. «Котра понимала и любила коней», — думал князь и, чтобы заглушить воспоминания, играл всё громче. Вечер был душен, ни один листок не шелохнется. В сгущающихся сумерках лес, будто покрывшись испариной, пахнул гнилью, дубом и, казалось, ждал, чтобы вечерний ветер остудил его.
Поглощенный музыкой и воспоминаниями, князь не услышал крадущихся шагов. Лишь когда толпа еретиков хлынула к нему со всех сторон, он вскочил на ноги, но было поздно. Бородатый человек с разверстой ревущей пастью кинулся на него. Сибин ударом кулака сшиб его и хотел было схватить свой меч, но тот висел на ветке, и князь не успел до него дотянуться. Донесшийся из хижины пронзительный вскрик Каломелы привел его в замешательство, и в тот же миг он был повержен наземь. Толпа с дикими воплями придавила его, князь почувствовал, что ему связывают руки. Тут услыхал он голос своего раба, приказывавшего вязать и Каломелу, а хижину сжечь.
Князя подняли, и он увидел перед собой возбужденную, торжествующую толпу, вооруженную топорами, косами и дубинами, босую, оборванную, смердящую, увидел глаза, горевшие ненавистью и любопытством, услышал крики сгрудившихся у хижины женщин и стоны Каломелы. Женщины дергали её за волосы, а кто-то тем временем закалывал жеребца, и несчастное животное мучительно ржало.
Тихик распорядился, чтобы женщины вели Каломелу, а мужчины — князя. Их потащили по лесу, держа за концы веревок, коими они были опутаны. Кто-то крикнул, чтобы не прикасались к дьявольской плоти, и все зашептали «Отче наш».
Окровавленный, связанный, толкаемый в разные стороны, князь не сопротивлялся. Толпа валила через лес напрямик, топча кусты, осыпая Сибина бранью. Его хлестали по спине, некоторые смельчаки пытались проверить, нет ли у него под волосами рогов, иные требовали бросить его в хижину и сжечь живьем. Хижина пылала, громко трещал хворост и папоротник, отблески огня плясали на лицах, одеждах и деревьях. Тихик велел мужчинам остановиться возле одного дуба. Тут князю развязали руки и раздели догола. Когда
— Глядите, сколь черна дьявольская плоть! — восклицали еретики.
Князь напрягал мускулы и молчал, поняв, за кого они его принимают. Его привязали к стволу, и Тихик приказал всем читать «Благодать».
— Не дозволено нам убивать безоружных врагов, но ты, слуга Нечистого, отвергнут законом и велениями божьими. Дьявол потешил господарское твоё славолюбие, пробудил в тебе беса, и бес этот вовеки не даст тебе помириться ни с царями, ни с рабами, и не узнает душа твоя сладости смирения и благодати веры. Сатана избрал тебя, язычника и нечестивца, для того, чтобы сеять средь нас безверие и раздор и соблазнять ядом ума твоего и надменностью сердца. По закону общины нашей мы осуждаем тебя на голодную смерть, и чтоб тело твое пожрали дикие звери, дабы не было погребения ни тебе, ни богоотступнице, с коей венчал тебя Сатана…
Пока Тихик говорил, князь вслушивался в отдаляющиеся голоса женщин. Шум постепенно затихал. Хижина догорала, вокруг разносился запах дыма.
По знаку, поданному Тихиком, толпа отпрянула. Пчеловод, предложивший обмазать князя медом, чтобы наутро его облепили осы и шершни, побежал сказать женщинам, что велено возвращаться в селение. Выйдя на дорогу, все повернули в обратный путь и громко запели «Да пребудет с нами благодать Господа нашего Иисуса Христа…»
Из селения донесся лай голодных собак, и, как всегда при наступлении ночи, гора перерезала небо могучим своим хребтом, в вековых лесах завыли шакалы и молодые волки, дружно заквакали лягушки и закричала выпь…
25
В селении оставались лишь дети да немощные старцы. Собаки встретили своих хозяев радостным лаем, плакавшие дети смолкали, скотина мычала. Возле молельни Тихик велел блюсти тишину и в покои к Совершенному никому не входить. Там было темно, и он решил, что апостол уже лег. Он постучался и, поскольку ответа не последовало, толкнул дверь. Она распахнулась. За нею никого не было. На грубо сколоченном столе среди чернил, красок и орлиных перьев стояла свеча. Тихик высек огонь и зажег её. Когда помещение осветилось, он понял, что Совершенный покинул общину. На столе лежали пояс с медными бляшками, покрывало и железный перстень. Рядом был разостлан свежеисписанный пергамент из заячьей кожи. Тихик наклонился к нему и прочел: «Братьям совершенным и верным…» Тогда он вышел к толпе и приказал разойтись по домам и не выходить за порог, а страже всю ночь ходить по селению.
— Завтра соберемся снова, дабы решить, как поступить с Совершенным. А теперь ступайте, исполняйте то, что долженствует христианину, и изгоните из душ ваших тень Рогатого.
Толпа разошлась, всё ещё возбужденная, думая о том, что происходит с её пленниками в лесу. Некоторые смеялись, другие были задумчивы и сосредоточены, третьи говорили без умолку. Женщины утешали себя тем, что красота обнаженной Каломелы есть дело дьявола, что истинной христианке она не присуща и не желанна. Однако зависть их и ненависть понемногу улеглись при мысли, что не пройдет и двух дней, как эта красавица станет добычей диких зверей, и они расспрашивали мужчин, каков из себя князь. Воротившись в свои землянки и лачуги, они добросовестно исполнили свой молитвенный долг и даже ночью пробуждались для молитвы. Не будучи вполне уверены в том, что совершили благое дело, они молились искренне и гнали от себя неотступно преследовавшие их образы обнаженного князя и обнаженной красавицы.
Когда поляна опустела, Тихик сел за стол Совершенного и склонился над черной вязью письмен на пергаменте. Водя своим толстым, загрубелым пальцем по строкам и шевеля губами, он стал по слогам разбирать письмо апостола. Вот что написал тот.
«К вам, Богдан и Драгия — совершенным, и к вам, Илия, Драган, Спас и Радул — верным, сеющим спасительное слово во всех концах болгарской, босненской, греческой, латинской и французской земли, обращаюсь я, дабы известить, отчего снял я с себя пояс познания и оставляю общину.
Много дней и ночей провел я в раздумьях и духовных борениях, когда на весах брала верх то чаша Господа, то чаша дьявола, и это терзало привыкший к равновесию разум мой. Совесть упрекала меня в том, что, не зная истины, я поучал других, и тут дух мой заговорил в согласии с голосом плоти, и разум, возроптав, отринул обоих — Сатану и Бога, — дабы наступило в мире и в человеке единство, дабы пресеклась мука раздвоения. Человек сам есть мера поступков своих, толкователь законов своих и установлений. Я верил, что, когда освобожу людей от Бога и Сатаны, по неведению сотворенных людским воображением, люди уразумеют, что они сами человекобоги… И я заменил оба эти измышления силами, кои всякий знает и ощущает, — силой сотворения и силой разрушения, изложив всё в книге, над коей трудился втайне. Оставляю вам список её. Поразмыслите, братья, над словами её без гнева на меня и без боязни соблазниться неверием. Да осенит вас новая правда, мучительная для сердца, но укрепляющая разум для грядущих прозрений, дабы стали вы достойными продолжателями великих мужей — Бояна Мага и Богомила, первыми открывших, что сила разрушения (сиречь дьявол) побуждает людей измышлять различные божества и именем их истреблять друг друга. Это она внушила человеку желание господствовать над себе подобными угрозой смерти, отчего произошел человеческий хаос с восстаниями рабов — голодных против сытых. Сия угроза миру нашему была предугадана и узнана раньше всех болгарами, жившими в те времена общинами, и они первыми восстали против разделения людей на господ и рабов. Они желали вернуть братство и равенство, коими наслаждались до крещения, дабы восторжествовали они по всей земле…
А подтолкнула к этим мыслям меня, Совершенного, посвятившего себя гонимым и преследуемым немилостью царской, девица, облаченная по приказу моему в уродливую рясу, какую носят верные. Я сделал это в надежде помрачить предивную красоту её и невинность, дабы спасти себя и других от соблазна, ибо, братья мои, не существует большего искушения, чем красота вкупе с невинностью. Я полюбил её любовью тайной и возвышенной, и любовь эта помогла мне новыми глазами взглянуть на мир.
Человек, живущий лишь собой и для себя, идет к смерти, а тот, кто живет другими и для других, идет к вечности. И, зная эту истину, я не позволял своей любви к сестре Каломеле взять верх над любовью ко всем людям, ибо страшился, что эта любовь отдалит меня от христиан в общине и от божественного, изъявляющего себя, по разумению моему, лишь как правда о мире и человеке. Я осквернил красоту её ради спокойствия своей души и верил, что это принесет общине мир и благодать. Но вместе с тем сомневался в постоянстве и твердости её боголюбия, ибо она была девственницей, неискушенной ещё собственной плотью и жившей в неведении о силе её. Опыт исповедника научил меня, что истинно святыми бывают не наивные, не невинные, а грешники, познавшие силу греха и превозмогшие её, а невинность, не будучи грехом, есть ложь, ибо она — незнание. Дева бредет по мелководью, у самого берега, а воображает, будто борется с пучиной морской. Великое искушение испытывал я показать ей единство мира, являющего собой переплетение добра и зла, но затем понял, что это желание мое есть не что иное, как желание вступить с ней в плотскую связь. И я бы сделал это, так как она каждодневно посещала мою келью — помогала переписывать и украшать новое гностическое Евангелие и с усердием и послушанием прислуживала мне. В бдениях и размышлениях моих терзало меня сомнение: уничтожая уродством красоту её, не уничтожаю ли я чего-то и в собственной моей душе? Ибо красота, братья, есть отражение силы сотворения в природе и в человеке, обещание доброго и вечного, так что, уничтожая красоту моей возлюбленной, не уничтожал ли я и доброе в ней? Дабы прославить её, как подобает возлюбленному и как поступают по весне птицы и всякая живая тварь, что любит и радуется и славит мироздание, я создал догму о сотворении женщины — обвинил, выставил зверем мужчину, себя. И много других догм измыслил и создал я — о бесах идолопоклонства, о вере в загробную жизнь, о суевериях, о человековдохновителях, о скорби человеческой, о собственности, самолюбии и о человеке как о сосуде бессмертия; вы найдете их в книгах моих. Сделалось всё это неприметно, от внутренней потребности оправдать свою любовь к деве и восхвалить в её лице женщину, а стало стройным и разумным, и возрадовало меня, и удовольствовало разум мой. Ибо с давнего времени искал я истину о человеке, искал страстно. Терниями исколол сердце своё, подавлял зов плоти и вопли души, оковами поста сковал тело, в исступленных молитвах молил Бога открыть мне её. Но Бог молчал, а был он во мне, в совести, в духе и мысли. Не думайте, братья, что, коль создал я новое учение благодаря любви своей к деве, я должен отречься от него, объявить нечестивым и ложным, внушением дьявольским, как сказали бы несведущие. Напротив, я славлю деву и возношу ей благодарения за то, что красота её воздействовала на меня, славлю любовь — творца мира и всего сущего, и считаю былые проповеди свои об отречении от всего земного заблуждением от неведения своего и душевной слабости, от страха перед смертью и себялюбия. Ибо ничего нет на свете вне личного, будь оно ложным иль истинным, и всё, что человек создает, он создает благодаря мечте своей и благим намерениям, равно как и благодаря заблуждениям и порокам. Это подобно чаше, переполненной сладостью и горечью. Сильные духом вкушают из неё с радостью, черпая любомудрие и силы для будущего…
Возлюбленная не отдалила меня от божественного — напротив, приблизила меня к нему и вдохновила дух мой на поиски его, а сердце — на то, чтобы с радостью переносить горечь истины и мысль о вечности, так что стал я и более славолюбив и более снисходителен к братьям моим во Христе. Ибо после того, как скинул я путы с разума своего, небо и земля уже не противостояли друг другу, и мир показался мне единым во всём и ангелогласным. И показалось мне, что я проник в тайну его и сподобился великой радости и дух мой как бы прорвал запруду и воспарил точно орел. И возликовал я, братья, и возлюбил, но закралась в сердце мое и печаль от преходящести всего этого, оттого что я смертен, ибо увидел я, что истина, точно мельничный жернов, перемалывает людей и время, дабы приготовить из них хлеба грядущих времен… Не унывайте, братья, да не смущает вас эта печаль! Она человеческая, великая и чистая, понеже глаголет о самопожертвовании и тлении, но поит сердце любовью, а душу — просветлением…
В те долгие месяцы, когда писал я труд свой и тьма отступала предо мною, дух мой замирал при мысли, что мне предопределено освободить человека от тиранов и возвестить смерть их. Сладкогласная любовь к жизни вызывала слезы умиления на глаза мои. Я верил, что день, когда объявлю я новое учение своё, будет великим днем для мира сего, у человека прибудет сил и возлюбит брат брата, поелику поймет, что сам ответствен за добро и за зло. Я жаждал этого дня, как прежде жаждал удостоиться лицезреть Бога-отца и посему, переполненный новой правдой, редко показывался среди братьев моих и сестер. Этот день наступил — то была среда, середина недели, и я нарочно избрал её как рубеж, делящий неделю надвое, дабы стала она днем отлучения от Бога и дьявола и днем рождения нового человека. Увы, она стала днем отлучения моего от братьев-христиан, днем моего развенчания!..
Я изложил, братья, новое учение своё и, пока говорил и читал, видел, как на лицах проступает страх, недоумение, даже ужас, какой бывает на лицах брошенных отцами детей, привыкших к тому, что их водят за руку. Они не понимали меня и не желали понять, а сами были несчастны, измучены трудом, смиренные, но наводящие страх, ибо не подозревали даже, что кроется в душах их и на что способны они в своем невежестве и черной доле. Они выслушали меня молча, но в молчании этом мне слышался рев. Меня бросало в жар, и капли пота падали на страницы книги, ибо понял я, что новая истина оборачивается против меня и не буду я для них более ни владыкой, ни учителем, а, сам того не желая, искусителем. Я не ошибся.
Сила разрушения разбушевалась той же ночью, ибо она была лишь подавлена силой сотворения, но не уничтожена. Женщины затеяли ночные оргии и пели хвалу Сатане, мужчины проклинали Бога, опивались ракией, воровали друг у друга. Оргии растянулись на неделю. Мне стало ясно, что члены общины дотоле пребывали в постоянной борьбе с силой сотворения, воображая, будто борются с дьяволом, и ныне набросились на запретные радости, к которым издавна стремились и телом и духом. А те, кто не поддались чародействам бесовским, восстали против меня и против нового учения. Не понимая происходящего, они устрашились беспорядка, поверили, что через меня и деву дьявол вселился в них, и возжелали возврата к былым заблуждениям… Трудно, братья, любить этот мир и человека, какие они есть, ежели представляешь себе иной, совершенный мир и совершенного человека! Я хотел освободить их от властвующих над разумом их, но они не могут без властителей. Бог нужен им, чтобы было кому прощать их, а дьявол — чтобы служить им оправданием. Демон разногласия сидит в них, и, что ни сотвори им на благо, они не примут того, не извратив, ибо каждый из них сам измыслил себя и вступил в собственные расчеты с Богом и дьяволом и посему не уверует в твою истину. Я же в поисках этой истины ощутил, что любовь моя к ним превращается в жалость, а жалость близка презрению. И если следует сделать выбор, я выберу истину, какой бы она ни была и какое бы зло ни принесла им, поелику знаю, что в конце концов и они придут к ней… Всякая власть кончается неурядицами и произволом, но они не разумеют того, не видят, что уже сделали первый шаг к высвобождению от своих тиранов…
Ныне, братья, остался я в одинокости, понеже и дева покинула меня. Она бежала в лес к преславскому князю Сибину, любодею, язычнику и изгнаннику, к коему я ревновал её. До сей поры она жила мечтой о небе и ныне кинулась в объятия Сибина, дабы в плоти обрести утешение.
Коль хотите, забудьте, братья, своего Совершенного, апостола Сильвестра, крещенного мирским именем Искрю, — раба самого себя, рожденного в Каменце, снявшего пояс заблуждений, дабы опоясаться другим, невидимым поясом истины, и не проклинайте его человеческой гордыни…
Пока я дописываю сии завершающие строки, безумцы, по призыву брата Тихика, не ведающего, что, для того чтобы стать совершенным, потребны не только добродетели, но и познание, не только святость, но и мудрость, направились в лес, дабы схватить князя и деву, ибо в заблуждении своем считают их Сатанаиловыми посланцами, виновниками их прегрешений, внушителями нового учения…»
26
Долго водил Тихик пальцем по строчкам, не слыша лая псов и воя шакалов. Тонкие восковые свечи догорали одна за другой. Слова апостола точно молотом били по недоверчивому житейскому уму раба, помрачая его здравый смысл, пытаясь увести мысль за земные пределы. Будучи в грамоте самоучкой, он с превеликим трудом разбирал слова и вникал в написанное. Но Тихик упорно стремился понять до конца господарскую тайну. Добравшись в конце концов до последней строчки, вспотевший от усилий и жары, он облегченно вздохнул и свернул пергамент. «Ложь это и дьявольское наущение, вздор, ибо смешивает добро и зло воедино. Подобной истины быть не может… Желал, видишь ли, освободить человека от Бога и дьявола, дабы стал он богочеловеком! А какой мерой будем мерить мы дела свои? Всяк станет сам измышлять, что есть добро и что зло, как и случилось в общине. Как обеспечить порядок и хлеб насущный?.. Сам признает, что не терпелось ему вступить в плотскую связь с нею, а толкует о пташках божьих и проливает над человеком слезы!.. Захотелось тебе, апостол, освободить себя от долга, дабы блудствовать без угрызений совести, и не узрел Рогатого», — рассуждал Тихик, опровергая одну за другой мысли из послания Сильвестра и радуясь тому, что так легко разбивает их в пух и прах. «Похваляется, что возликовал и возлюбил, а между тем признается, что, познав истину, предпочел её благу христиан и что любовь его к ним превратилась в презрение… Нет, не обмануть меня ни совершенным миром, ни совершенным человеком! Лишь Бог совершенен, ему одному ведомо совершенство, а ты прекрасно знаешь, что не будет тебе прощения, хоть ты и украсил свой грех всякими словесами и обольщаешь нас, суля свободу от зла и добра. Бог против тебя — тот, кто не признает в дьяволе подстрекателя ко злу, не имеет нужды и в Боге. Что касается ослепившей тебя красоты, она принадлежит блуднице. С помощью её Лукавый побудил тебя смешать добро и зло в мерзкое и грязное питие… Не ищешь ты истины для человека, а стремишься перехитрить Господа и низвергнуть его, дабы возвыситься самому… Так Рогатый обманывает вас, господари! Вы ищете спасения от Всевышнего, но, понеже он против вас, отрицаете его и провозглашаете богами себя, дабы властвовать над нами во веки веков!..»
Быть может, Тихик продолжал бы и дальше разбирать послание апостола, пока не отверг бы все до последней строчки, ибо нет выше наслаждения, чем отвергать чей-либо ум и тем возвышать себя, но его охватило вдруг подозрение, что Совершенный отправился в лес, чтобы развязать Каломелу и бежать с нею. Он задул свечу, запер дверь и, сказав страже, что обходит селение, проверяя дозоры, направился в лес. Над горою сверкнула молния, гулко прокатился гром. Торопливо шагая к лесной дороге, Тихик подумал, что следовало взять с собой кого-нибудь из стражи — иначе как он задержит апостола, если застанет его? По закону общины развязавший осужденного должен понести такое же наказание. Неужто оставить Совершенного на свободе? «Воистину, что вознамеряюсь я сделать?» — спросил себя Тихик и тут же понял, что Рогатый вошел в него: ненависть и ревность превратили былую любовь к ангельской невесте в нечистое любопытство, в смутный умысел против нагой и беспомощной грешницы… «Господи помилуй!» — простонал Тихик, но не умерил шага, продолжая уверять себя, что идет исполнить закон общины.
Пока он отыскал дорогу, новые раскаты грома сотрясли небеса, обрушив их ему на голову. Но Тихик не испугался, ибо рассудил, что это дьявол, создатель зримого мира, пытается помешать ему. Сатана предостерегает его, чтобы он повернул вспять. Лукавый проник в кровь его, но, поскольку он разгадал это, тот поднял бурю и наверняка остановит её, если Тихик откажется от Бога, развяжет грешницу, либо согласится с пагубным учением Совершенного. «Благослови и пощади, Владыко!» — пересохшими губами шептал Тихик. Ноги несли его против воли, взор блуждал. При каждом ударе грома ему казалось, что он видит белую плоть грешницы. Он с удвоенным усердием стал читать «Отче наш», и молитва, оберегающая от опасностей в пути, вдохнула в него силу и волю. Нет, он шел не для того, чтобы увидеть обнаженную Каломелу, насладиться муками её и неминуемой смертью, — он шел, дабы прогнать нечестивца-апостола, Сатанаилова раба, чьего языка он опасался, отчего и не хотел судить его в присутствии братьев. Полный ожесточения, он вооружился палкой и вскоре вышел на то место, где они пели «Благодать». Где-то неподалеку находилось дерево, к которому была привязана Каломела. Тихик прислушался, не донесется ли стон или другой какой звук. Стояла непроглядная тьма, бесновался ветер, а когда проносились молнии, казалось, лес шатается и деревья выглядели нечистыми духами. В довершение всего хлынул дождь, и Тихик начал терять надежду, что найдет осужденную. Перебегая от дерева к дереву, он наконец достиг небольшой поляны. Тут ему послышался человеческий голос, и вслед за тем в ядовито-зеленом свете молнии он увидел высокую фигуру Совершенного, склонившегося над чем-то белым. Не вполне уверенный, что это ему не почудилось, он подождал. Громовые раскаты следовали один за другим, и теперь Тихик явственно увидал, что апостол поднял с земли Каломелу Он, должно быть, только что развязал её, и она лежала на его руках без чувств, а может, была уже бездыханна. Совершенный шел прямо на Тихика. Тот ощутил, что ревность душит его, превращается в физическое страдание. Он замахнулся палкой, готовясь обрушить её на голову апостола. Тут новый раскат грома разорвал небо, молния залила всё вокруг ослепительным светом, и в этот миг из чащи выскочил нагой князь и ринулся с ножом в руке на апостола. Апостол закричал, выпустил Каломелу и упал навзничь. Глаза у Тихика стали по-кошачьи зоркими — до того ясно видел он, как князь стаскивает одежду с убитого. Он снял с него рясу, потом, стащив подрясник, надел его на себя, завернул Каломелу в рясу, взял её на руки и исчез за деревьями…
Гроза усилилась, дождь лил как из ведра. «Свят, Господь, свят и пресвят», — шептал Тихик, отбивая поклоны, убежденный в том, что это вмешательством Господа слуги дьяволовы истребляют друг друга и Совершенного постигла кара.
Он дождался, пока стихнет гроза, и, когда над лесом выплыл серп луны, подошел взглянуть на убитого. Апостол лежал нагой. Белое тело его было изящным, худощавым — тело святого и аскета. Тихик заглянул в глаза, которых никогда не видел прежде, и в ужасе отпрянул. Под высоким красивым челом глаза Совершенного были большими, глубокими и страшными, как глаза Сатаны…
Потрясенный, но исполненный уверенности, что находится под защитой божьей, Тихик возвратился в селение и, едва рассвело, повел еретиков к пещере, зная, что князь, не имея ни коня, ни оружия, только там мог найти приют.
27
Медвежья шкура, к счастью, была в пещере, и князь положил Каломелу на неё. Надо было зажечь факел. Не имея огнива, он принялся тереть один о другой сухие прутья, оставшиеся от костра, который он когда-то здесь разжигал. В конце концов сено вспыхнуло, и факел осветил завернутую в рясу Каломелу. У неё был разбит нос, один глаз вздулся чудовищным синим грибом, лоб рассечен кровоточащей раной, губы разорваны. Мокрые волосы, спутавшиеся, выдранные, обмотались вокруг шеи. Женщины кололи и рвали её вилами, синие следы от веревок переплелись с кровавыми ссадинами и ранами.
Огонь ярости опалил князя. Укрепив факел на стене пещеры, он отнес Каломелу к источнику, чтобы обмыть её раны. От теплой воды она вздрогнула, руки её конвульсивно дернулись. Неповрежденный глаз открылся и посмотрел на него — её немой вопрос придавил князя тяжелей, чем камень. Видно было, что она пытается что-то сказать. Потом вдруг всхлипнула и отчетливо произнесла: «Сжалься, Владыко!» Её обезображенные губы зашептали молитву. Князь понял, что она порывает с ним и возвращается к своему Богу. Он слышал, как она говорила: «Где небо, отчего я не вижу его?.. Ты Сатана, княже, ты отдал меня змею…» Потом она опять потеряла сознание… Сквозь рокот воды в пропасти Сибин различил её хрип, увидел, как изо рта выбежала струйка крови. Он вынул Каломелу из воды, отнес опять на медвежью шкуру и, сняв с себя подрясник, надел на неё, а сверху прикрыл её рясой.
Дымящийся факел бросал свет на его смуглое нагое тело. Сидя на выступе скалы, князь размышлял о том, что предстоит ему. Надо ждать тут, пока Каломела оправится либо умрет. Тогда он наденет рясу, пойдет в ближайшее село, украдет коня и верхом тайно проберется в Преслав. Там он раздобудет всё необходимое, возьмет Эрмича и других верных людей, чтобы перебить еретиков и сжечь их селение. Его скованное яростью сердце стало железным, мысль — безоглядная и жестокая — пыталась рассечь нелепую петлю, захлестнувшую его. Несчастная Каломела, воистину ли раскаивалась она, воистину ли считала, что еретики были вправе поступить так с нею и с ним?.. Какой слабой тростинкой выходит человек из рук Создателя… Страдания повергают её в покорность и страх… Мечется между дьяволом и Богом, ища спасения и отрицая то одного, то другого… Готова признать уродство благом, охаять, предать поруганию, растоптать красоту оттого, что красота обесценивает добродетели…
Израненный, полумертвый от усталости, князь дрожал от холода. Неимоверными усилиями высвободился он из пут: перегрыз веревки зубами, а руки освободил благодаря ножу, упавшему к подножию дуба. Когда его привязывали, он нарочно напряг мускулы и выпятил широкую свою грудь, а когда толпа отдалилась, налег на старые, гнилые веревки, составленные из многих обрывков, и ослабил их.
В ногах у него сейчас блестел нож, обагренный кровью Совершенного. Сибин смотрел на него невидящим взглядом. Вот он и убил наконец ненавистного монаха, святого обманщика, теперь оставалось убить раба… Каломела назвала его Сатаной и змеем — значит, всегда считала его таковым… Да, таков он и есть, ибо не поверил ни в византийского Иисуса, ни в бога еретиков… Следовало бы верить только в Тангру, мужественного, благородного и справедливого Тангру, не терзающего ума и души, дозволяющего убивать всё, что ненавидишь, что не покоряется тебе и грозит тебе гибелью… Нет иного бога, кроме бога твоих прадедов, а ты давно, давно порвал с ними… Между тем без них ты ничто! Призрак, чужак, непонятый и далекий…
«Она умрет, — думал князь. — И лучше ей умереть, потому что, выздоровев, она вернется к еретикам либо же пострижется в монахини и будет ненавидеть меня за те беды, которые якобы я навлек на неё. Тогда она превратится в настоящую святошу…»
Факел потрескивал, пламя его лизало камень. Сибин смотрел на обезображенное, ещё вчера прекрасное лицо, на поруганную любовь свою… «Любовь? Любовь была к Котре. Здесь же было обладание, нелепая жажда некоего искупления, обман для обоих…»
Светало, а князь по-прежнему сидел, погрузившись в думы, и слушал, как хрипит раздавленная грудь его невенчанной жены. Он встал, приложил руку к её лбу. Лоб горел.
Поделиться книгой: