Помоги проекту - поделись книгой:
И Вейцман, чья совесть перед собственным народом была не слишком чиста[115], и Черчилль, активно лоббировавший идею Вейцмана о создании еврейского боевого подразделения под собственным сионистским флагом, действовали дальновидно и точно. Отдаленную цель этого действия отчасти выдает телеграмма Черчилля по поводу успехов армии Александера на полях сражений в марте 1945 года: «Никогда, я думаю, так много народов не сражались и не бились в одном строю столь победоносно. Британцы, американцы, новозеландцы, южноафриканцы, британские индийцы, поляки, евреи, бразильцы и итальянская освободительная армия, объединенные духом высокого товарищества и единства людей, борющихся за свободу и за спасение человечества, совместно шли в слитном строю на общего врага» (295). (О том, как Еврейская бригада после войны охотилась на немцев, Черчилль, само собой, никогда не обмолвился.)
Смысл этого заявления Черчилля прозрачен. Необходимо было включить не имевших своего государства евреев в перечень народов-победителей, чтобы впоследствии официально приобщить их к Победе со всеми причитающимися победителям правами и привилегиями. Три страны-победительницы и… евреи. Так было подведено основание под «право» евреев на участие в «пире победителей». В том числе в Международном военном трибунале в Нюрнберге, о котором как о детище Черчилля пора сказать несколько слов.
Идеология Нюрнберга и вырождение немецкого народа
Все вышеприведенные устные и письменные высказывания Черчилля о том, что необходимо в дальнейшем провести суд над нацистами и наказать их, символически воплотились в конце концов в Нюрнбергском судилище. И сам процесс, и его решения, и вообще все его итоги станут на многие десятилетия тем камертоном, тем критерием, по которому будет принято судить обо всем, что связано со Второй мировой войной. Все общепринятые оценки произошедшего восходят именно к этому источнику. Подвергать его моральному сомнению считается дурным тоном.
Но так думали не все и не всегда. В частности, президент Джон Кеннеди в своей удостоенной Пулитцеровской премии книге «Профили мужества» написал о политическом героизме сенатора Тафта, который, руководствуясь кодексом чести, поставил под сомнение справедливость Нюрнбергского суда. Тафт проводил сенатское расследование о пытках, применявшихся к свидетелям в процессе, и, в частности, заявил: «Суд победителей над побежденными не может быть беспристрастным вне зависимости от того, насколько он ограничен рамками справедливости… Во всем этом судилище присутствует дух мести, а месть редко бывает справедливой. Повешение одиннадцати заключенных – пятно на американской истории, о котором мы будем долго сожалеть… Подменяя законную процедуру политикой, мы можем дискредитировать всю европейскую концепцию справедливости на годы».
Американский правовед Эрл Кэррол подчеркивал, что 80 % персонала прокуратуры Нюрнбергского процесса состояли из германских евреев, вернувшихся из Америки, где скрывались от нацизма. В том числе глава прокуратуры Роберт М. Кемпнер и его помощник Моррис Амхан, работавшие под началом генерала Тейлора. Вот что пишет по данному поводу достаточно осведомленный американский исследователь Дэвид Дюк, опирающийся на свидетельства американских и английских юристов (Эрл Кэррол, Уилл, Харвуд, Морис Бардиш и др.):
«Я выяснил, что судья Верховного Суда Айовы Чарльз Ф. Венерстурм отказался от назначения [судьей в Нюрнберге], возмущенный процедурой. Он заявил, что обвинение не давало возможности защите собрать улики и подготовить дело, что в судах не пытались выработать принцип законности, а руководствовались исключительно ненавистью к нацистам. К тому же, сказал он, 90 % состава суда в Нюрнберге представляли люди, которые по политическим или расовым основаниям были предубеждены против защиты. Он утверждал, что евреи, многие из которых являлись немецкими беженцами и новоиспеченными американскими гражданами, преобладали в составе Нюрнбергских судов и более интересовались местью, нежели справедливостью… Вся атмосфера была нездоровой. Адвокатами, клерками, переводчиками, исследователями являлись те, кто стали американцами только в последние годы и в чьей биографии отпечатались еврейские ненависть и предубеждение»[116].
Данное обстоятельство верно даже в отношении Советского Союза как стороны в Нюрнбергском процессе. Достаточно сказать, что решающую роль в необходимом для работы трибунала согласовании основополагающих постулатов англо-американского, континентального и советского права сыграл выдающийся советский правовед Арон Трайнин. А советская делегация, представлявшая обвинение, во многом состояла из евреев: Л. Шейнин (помощник главного обвинителя Руденко), М. Рагинский (прокурор-дознаватель), С. Розенблит (эксперт) и др.
Дюк также перчисляет основные вопросы, которые возникают у непредвзятого наблюдателя, когда тот знакомится с материалами Нюрнбергского процесса: «Наша западная концепция закона основывается на идее о беспристрастности. А возможно ли это, когда судьи являются политическими противниками обвиняемых? Возможно ли это, когда людей обвиняют в совершении во время войны действий, которые союзники и сами совершали? Заслуживают ли доверия суды, если они признают огромное количество свидетельств, не подвергая свидетелей перекрестному допросу? Когда так называемые показания состоят из признаний, полученных под пытками? Когда свидетели защиты в случае появления в суде могут быть взяты под стражу? Когда людей судят за нарушения законов, которых не существовало во время совершения этих действий?»[117].
Как понимает читатель, Черчилля подобные вопросы не беспокоили, не мучили. Он знал, что делал, – и делал, что знал. На конференции в Ялте Черчилль предложил расстрелять руководство рейха по списку и заявил, что суд над ними, если уж он состоится, должен быть «политическим, а не юридическим актом».
Так оно, безусловно, и вышло. Нюрнбергский трибунал не был ни международным (судили победители побежденного), ни военным (американцы заседали как гражданские судьи). Это был, выражаясь без обиняков, межсоюзнический оккупационный суд. Как выразился фельдмаршал Монтгомери, Нюрнбергский процесс сделал проигрыш войны преступлением. Причем союзники не только обвиняли немцев по законам, которых не существовало на момент совершения преступлений, но к тому же предварительно разжаловав и уволив обвиняемых из рядов вермахта. Это была юридическая уловка, лишившая их защиты Женевской конвенции об обращении с военнопленными.
Основой, призванной придать делу «законный вид и толк», стал т. н. «Лондонский статут», который разработали судьи Джексон, Максвелл Файф, Фалько и Никитченко. Как подчеркивает Дэвид Ирвинг, «статья 7 статута определяла, что официальное положение подсудимого – будь он главой государства или официальным ответственным лицом из правительства – не может служить основанием ни для оправдания, ни для смягчения наказания. Статья 8 гласила о том, что если подсудимый может доказать, что действовал по приказу своего правительства или вышестоящего начальства, то это также не может являться основанием для оправдания… Эти статьи статута противоречили всем наставлениям по использованию военных законов, существовавшим к началу Второй мировой войны как с германской, так и с англо-американской сторон… В Нюрнберге юристам защищающей стороны будет запрещено также любое упоминание о противозаконных действиях, допускавшихся самими победившими сторонами в ходе войны… Одно из выступлений адвоката германского Верховного командования будет прервано лордом – главным судьей [Великобритании] Лоренсом, так прямо и заявившим: «Мы здесь не для того, чтобы выяснять, допускали или нет другие стороны нарушения международного права, совершали ли они преступления против человечества или военные преступления или же не совершали, а для того, чтобы разобраться по всем этим пунктам с уже имеющимися и присутствующими здесь подсудимыми»[118]. Каждому адвокату защиты было позволено произнести лишь краткую речь. А после продолжительной речи обвинителя реплики адвокатам уже не полагалось.
Нюрнбергским судилищем волна репрессий против немцев, конечно же, не ограничилась. Только в том же Нюрнберге и только американцами был проведен еще целый ряд «последующих слушаний» против ста девяноста девяти оставшихся обвиняемых – генералов, дипломатов, гражданских служащих и, что немаловажно, промышленников. Формально такие судебные слушания назывались, например, «Народ Соединенных Штатов против Эрхарда Мильха» и т. п., но в дальнейшем американцы посчитали более уместным придать им статус международных процессов. За последовавшие за этим два года американцы повесили в тюрьме крепости Ландсберг несколько сотен немцев.
В английской зоне оккупации также шли свои суды, их вели участники Соединенного Королевства: 541 судилище было проведено непосредственно англичанами, еще 275 австралийцами и 5 канадцами – против служащих концентрационных лагерей и еще других менее важных военных преступников, около трех сотен из которых были повешены Альбертом Пьерпойнтом – официальным английским палачом из тюрьмы Хеймелин[119].
Также весьма отличились французские военно-полевые суды, которые вынесли в общей сложности 2853 смертных приговора, не считая того, что французским Сопротивлением было казнено 8348 человек вообще без какого-либо суда над ними[120].
Вообще, черная тень, отброшенная нюрнбергскими решениями на немецкий народ и покрывающая его по сей день, служила надежным обоснованием бесчисленных репрессий, физических, экономических и морально-политических, которые за семьдесят лет привели-таки к тем радикальным и, похоже, необратимым изменениям в немецком генотипе и фенотипе, телесном и духовном, о которых мечтали кауфманы, хутоны, моргентау и рузвельты[121]. Надо взять в соображение хотя бы тот факт, что в Третьем рейхе немцем имел право считаться тот, у кого лишь трое из четверых предков в третьем колене могли подтвердить свое немецкое происхождение, но для членов ордена СС, конечно, правила были строже: надо было подтвердить чистоту крови за триста лет. Это была биосоциальная элита немецкого народа. Она почти вся была уничтожена физически, эсэсовцев разыскивали по всему миру и казнили. Как и в России в 1917–1953 годах, в послевоенной Германии был выбит, вырезан, сведен под корень весь цвет нации. В итоге, посещая сегодня, скажем, Берлин, мы видим весьма невзрачную современную немецкую молодежь, ничем не напоминающую тех картинных арийцев, которых нам демонстрирует кинохроника 1930-х годов. И вообще, как уже говорилось, Германия стоит в мире на самом последнем месте по суммарному коэффициенту рождаемости. Это во всех смыслах уже другой народ, жертва антиселекции…
Лишь когда между былыми союзниками наметилось ожесточенное противостояние, возникло соперничество двух сверхдержав, когда Западу понадобились немцы как форпост этого противостояния, их перестали морить, в них стали вкладывать деньги (не задаром, разумеется), помогать вооружаться и т. д. Но при этом их продолжали уничтожать ментально, выращивая неврастеников и психопатов, задавленных комплексом вины и денационализированных до степени половой тряпки. Этноцид и политический террор, развязанный сионизированными США в Германии, привел к тому, что в наши дни немцы утратили способность к национальной консолидации и даже думать не смеют о сопротивлении нашествию иноплеменных, об отстаивании своих национальных прав и интересов. Пуще всего на свете боятся они обвинений в национализме. В их душах прочно сидит страх, воспитанный тремя послевоенными поколениями – и это страх не просто репрессий (сегодня «за политику» в ФРГ сидит около 12 тыс. человек), но и смерти.
Слава Черчилля-победителя
Таково было участие евреев в войне, а пуще того – в послевоенном решении «немецкого вопроса».
Если не главным идеологом, то главным проводником всего этого был Черчилль. Его проклятия, угрозы и обеты, звучавшие с вершины мирового политического Олимпа, во многом формировали повестку дня. Неудивительно, что все обещания Черчилля насчет мести немцам за еврейские страдания и потери сбылись с лихвой, притом вполне ветхозаветно. Так что нет никаких сомнений: его многочисленные выступления, письма, речи, приказы служили высшей санкцией еврейского триумфа и немецкого геноцида.
В этой связи уместно вновь задаться вопросом: кто же победил во Второй мировой войне? Это вполне очевидно даже с учетом пресловутого Холокоста, о котором неустанно рассказывает хорошо поставленная всемирная пропаганда. Ведь, как отмечал еще Вадим Кожинов, квотами на отправку евреев в концлагеря и т. д. распоряжались так называемые юденраты – советы из еврейских старейшин, которые определяли, кому из евреев жить, а кому – погибнуть. Они провели своего рода селекцию, сохраняя наиболее ценный человеческий материал и немецкими руками «обрезая сухие сучья», по образному выражению руководителя Всемирной еврейской организации Хаима Вейцмана. Евреи вышли из этого горнила окрепшими генетически, морально и политически, а со временем извлекли из «Шоа» («шоа-бизнеса») еще и колоссальную материальную прибыль.
В то же время немцы и русские, оказавшись так или иначе заложниками еврейских политических и экономических интересов, утратили в XX веке лучшую часть своего генофонда, от чего не могут оправиться и по сию пору. В связи со сказанным встает вопрос об оценке Черчилля как исторической личности представителями названных трех народов.
Что до евреев, их позиция в целом вполне логична и не вызывает вопросов. Сошлюсь на книгу Гилберта, приводящего радикальные, но вполне оправданные и характерные признания. Так, «Симон Хасс, польский еврей… вспоминал комментарий своего товарища по заключению в разгар войны: «У нас не было хлеба, но у нас был Черчилль»… Почти через двадцать лет после окончания войны – и через три дня после смерти Черчилля – Галина Нейман, пережившая ужасы Варшавского гетто, писала в «Нью-Йорк таймс» из своего дома в Ньюарке, штат Нью-Джерси: «Для меня делом чести будет пояснить вашим читателям, что значил Уинстон Черчилль для нас, гонимых, преследуемых, прятавшихся от нацистов. Когда в Европе исчез весь свет, то в темноте долгой ночи его голос, его речи сохраняли нам жизнь. Он и его голос давали нам единственную надежду, что зло закончится, что мир не подчинится злу. Да благословит Господь его память» (297–298).
«Русские, которым пришлось намного тяжелее, такого о нем никогда не скажут, – так думал я. – А уж немцы и тем паче». В отношении русских, вообще любящих мифы, я был прав лишь отчасти, просто потому, что фигура Черчилля нас не так уж и занимает, хотя в целом эту легендарную личность у нас многие склонны оценивать положительно.
Но вот в отношении немцев, как выяснилось, я сильно ошибся: «Черчилль, который готовил, а затем вел войну против Германии в течение сорока с лишним лет своей жизни, был назван в Федеративной Республике Германии «великим европейцем». В мае 1956 года на церемонии в Аахене он был награжден премией Карла – наградой ФРГ, присуждаемой лицам, «послужившим европейскому движению». И этот случай помутнения рассудка далеко не единственный. История, похоже, ничему не научила руководящих лиц из правительства ФРГ даже после смерти Черчилля: в 1999 году министр обороны Германии Рудольф Шарпинг приобрел сомнительную славу, предложив во время агрессии НАТО против Сербии переименовать базы бундесвера, названные в честь генералов вермахта (например, фельдмаршала Эрвина Роммеля), в «казармы Уинстона Черчилля»[122].
Читателю легко судить, насколько удалась евреям и англосаксам их заветная идея «переделать мышей в ежиков», немцев – в ненемцев или даже антинемцев, чтобы навсегда покончить с немецким народом как таковым.
Vae victis! Горе побежденным!
Глава IV. Черчилль, Англия, ленд-лиз
Черчилль был одним из тех, кто мечтал сокрушить – и сокрушил – Германию. Но только ли ее? Он хотел поставить на грань выживания немцев – и поставил. Но только ли немцев?
Традиционный взгляд на историю состоит в том, что страны западной демократии с одной стороны (Америка, Англия, Франция) и Советский Союз с другой стороны сообща победили фашизоидные страны «Оси» (Германию, Италию, Японию). При том, что в общей сложности в войну оказались вовлечены 72 страны, к победителям отнесены четыре из них, принявшие капитуляцию Германии, а к побежденным – три. Собственно, в реальности к разгрому гитлеровской Германии имели отношение только три страны, Франция попала на церемонию принятия капитуляции лишь благодаря твердой позиции СССР, на том настоявшего. Ведь, говоря по чести, в подконтрольных вермахту воинских частях сражалось французов в разы больше, чем в деголлевском Сопротивлении. Недаром немецкий фельдмаршал Кейтель, увидев в тот решающий момент французскую делегацию, не удержался от восклицания: «Как, и эти здесь?!»…
В наше время не прекращаются попытки пересмотреть итоги Второй мировой войны с учетом всех семидесяти послевоенных лет, что, конечно, попросту глупо. Смотреть из наших дней и судить, кто чего достиг за эти десятилетия, конечно, можно, только при чем тут война? А уж если и говорить о последствиях войны для нас, сегодняшних русских, то иметь в виду следует не Вторую, а Третью (Холодную) мировую войну, чьи роковые итоги мы сегодня пытаемся преодолеть. Что же касается Второй мировой, то смотреть на нее нужно из тех, сороковых.
И что же мы увидим, если применим такой прием? Если очень коротко (чтобы не отвлекаться от основной темы), то я бы сформулировал так. Исходить надо из: 1) реальных материальных приобретений, в том числе территориальных; 2) темпов восстановления хозяйства и благосостояния жителей; 3) общего подъема духа; 4) усиления страны на ближайшую перспективу. И вот тогда придется действительно кое-что пересмотреть.
На взгляд автора этих строк, главным победителем, несомненно, стали США. Они почти ничего не потеряли в войну (людские потери – менее полумиллиона; на 1 убитого американского солдата приходится 107 убитых советских), зато чудовищно разбогатели и усилились по всему миру, стали сверхдержавой, исхитив этот статус у Великобритании.
Победило международное еврейство, которое, хоть и потеряло миллионы своих людей, зато обрело свой суверенитет и государственность в лице Израиля. (А если принять концепцию Хаима Вейцмана, который, безусловно, понимал, о чем говорил, то оборотной стороной геноцида евреев явилась селекция, очищение и укрепление этноса в целом.) Это во-первых. А во-вторых, следует иметь в виду колоссальные репарации, которые евреи уже получили и еще продолжают получать от немцев. И будут еще получать неопределенно долго.
Победил Советский Союз, который очень быстро восстановил и усилил свою экономику, в том числе за счет репараций, получил значительное территориальное приращение и своего рода «пояс безопасности», «санитарный кордон» в виде стран-сателлитов в Восточной Европе, обрел толчок к развитию, огромный положительный импульс к жизни и творчеству, веру в будущее, истинное счастье Победы. Мы избегли смертельной опасности (в отличие от англичан или французов, она нам реально грозила[123]), и это одно уже делает нас победителями. Мы в скором времени стали, как и США, сверхдержавой, что вне сомнения говорит о том же. Другое дело, какими жертвами нам все это далось, прежде всего человеческими, но ведь, значит, было, чем жертвовать. А кроме того, мы сполна вернули должок немцам, круто отомстили им за горе и разрушения, что принесли они на нашу землю, – этот важнейший момент, возмездие, святую долю победителей, никак нельзя сбрасывать со счетов.
К победителям я отношу Францию, которая под мягкой, щадящей оккупацией гитлеровцев мало что потеряла. Но конечная победа была все-таки, под давлением СССР, поручена союзниками де Голлю, и Франция получила с этого свою долю трофеев и призов – своего рода щедрый подарок Сталина французам[124].
К побежденным же я отношу, во-первых, конечно же, две из трех стран «Оси»: Германию, утратившую цвет нации и колоссальные материальные богатства (и продолжающую платить дань как евреям, так и западному миру вообще), и Японию, вынесшую удары атомных бомб и попавшую под оккупацию, в той или иной форме продолжающуюся до наших дней. (Италию, восставшую в 1943 году против Гитлера, союзники не рассматривали как врага, и на ее территории не был установлен оккупационный режим, она легко отделалась.) Во-вторых, Сербию, попавшую под власть хорвата Иосипа Броз Тито со всеми вытекающими обстоятельствами вплоть до фактической утраты суверенности. И в-третьих, как это ни покажется кому-то странным, Англию.
Непосредственно в ходе войны Англия не претерпела того показательно-унизительного разгрома и поражения, который выпал на долю Франции, – на землю островитян так и не ступила нога вражеского солдата, она не была оккупирована, не капитулировала. Но в итоге пострадала гораздо сильнее. Она вошла во Вторую мировую войну великой мировой державой и даже сверхдержавой, владычицей морей и множества стран (не только колоний); ее богатство было сказочным, а военные или военно-морские базы охватывали своим контролем едва ли не весь мир. А вышла из нее жалким обсоском, растерявшим свое богатство и военно-морские базы, вынужденно открывшим свои колонии для хищных США, а потом и вовсе их утратившим.
Уступив пост премьера и парламентское большинство в 1946 году, Черчилль, пожалуй, поступил не так уж глупо, заставив лейбористов расхлебывать ту жуткую социально-экономическую и политическую кашу в стране, которую он успел сварить за пять лет своего правления. Себе же оставив благодарную роль злобного критика, смакующего ошибки противника, судорожно пытающегося поправить катастрофическое положение, оставленное самим же Черчиллем этому противнику в наследство.
Не претендуя на лавры политэкономиста, я только напомню читателю, что карточная система времен войны, отмененная в СССР уже в декабре 1947 года, сохранялась в Великобритании на бензин до 1950 года, на сахар и сладости до 1953 года, а на мясо даже вплоть до июля 1954 года. Из разоренной, обескровленной, остро неблагополучной страны массами стали кто куда разбегаться ее уроженцы, природные англичане. «По разным причинам уменьшился процент работающих. Другими словами, каждый работающий вынужден был содержать возрастающее число неактивного населения… Старики становились все увеличивающейся частью населения… Положение в Великобритании усугублялось продолжавшейся эмиграцией. После войны многие англичане стремились покинуть страну, где, по их мнению, было тяжело жить. Выход из этого положения британское правительство видело в привлечении рабочей силы из-за рубежа»[125]. В послевоенной Англии начался процесс «обратной колонизации», обернувшийся уже в наши дни таким наплывом индусов, пакистанцев, вестиндцев, арабов, афганцев и т. п., который ставит под сомнение историческую и национальную идентичность страны. Это все есть крушение Соединенного Королевства, не менее того. В моих глазах эта страна сегодня обречена.
Полезно провести простое сравнение. Какой подъем, какой энтузиазм вызвало в СССР окончание Второй мировой! И какую депрессию, какой упадок – в Великобритании!
Основная причина этого – бремя войны, взваленное на плечи Англии Черчиллем и компанией. Основной механизм – «американская помощь», так называемый ленд-лиз.
Как Англия сунула голову в долговую петлю
Как известно, Америка так и не объявила войну Гитлеру, наоборот, это Гитлер, как ни странно, объявил войну США спустя почти два года после ее начала и этим ускорил развязку и кончину своего рейха, да и собственную тоже! Но Америка никогда не комплексовала по этому поводу: ведь она все же вела все эти годы войну с Германией. Но: война велась чужими руками и называлась «ленд-лиз».
Все началось еще в июле 1939 года, когда королевская чета Англии посетила Соединенные Штаты по приглашению президента Рузвельта. Уже тогда американцы, сделавшие ставку на большую европейскую войну, говорили о ней как о неотвратимой неизбежности и начали проводить в жизнь весьма далеко идущие планы. В ходе переговоров Рузвельт предложил с началом боевых действий вести патрулирование Западной Атлантики военно-морскими судами США. Для этого от Великобритании требовалось предоставить американцам свои военные базы в Западном полушарии[126].
Параллельно начиналось то, что потом обретет имя ленд-лиза. Англичане не были в состоянии обеспечить собственную армию и флот поставками вооружений в количестве, потребном для войны. Поэтому вскоре, тем же летом 1939 года, английская секретная миссия лорда Ривердаля посетила США и договорилась, что продукция американской военной промышленности будет распределяться между Англией и США в соотношении 3:5: «В целом английские заявки в течение двух ближайших лет могут быть удовлетворены, если США не вступят в войну, а Англия изыщет доллары для их оплаты»[127].
Дальнейшее изложение темы будет опираться на книгу с откровенным и многозначительным названием «Ленд-лиз – оружие победы», автор которой, Эдвард Стеттиниус, был в годы войны начальником Управления по соблюдению Закона о ленд-лизе. Исключительно информированный, он выпустил свой сразу ставший бестселлером труд в 1944 году[128], но он и доныне сохраняет сенсационный характер. Используя многочисленные цитаты в кавычках, я в данной главе в скобках указываю страницы.
Стеттиниус в самого начала подчеркивает, что к декабрю 1940 года Британия, расплачиваясь за свое безрассудное обрушение в войну, вела ее уже в одиночку. И иная перспектива перед ней даже не виделась. Разгромленные и покоренные Франция, Дания, Бельгия, Голландия, Люксембург, Норвегия, Чехия и Польша уже вовсю работали на Гитлера и поставляли ему сырье, деньги, вооружения и живую силу. Италия, Испания, Румыния, Словакия, Венгрия и Болгария делали то же добровольно. То есть на Европу англичанам надеяться было нечего. С СССР у Германии был заключен пресловутый пакт, и брать Советы в союзники было уже поздно.
А Америка… Она не собиралась пока ввязываться в эту гнилую историю – слишком впечатляющими были победы Гитлера, и слишком сильны были традиции нейтралитета в США: «Начиная с 30-х годов мы разработали систему законов о нейтралитете, которые имели целью не допустить войну в наше полушарие, изолировав нас от любых стран, вовлеченных в войну в других частях мира» (9). Полезно знать и помнить, что, когда Англия, а за ней и Франция объявили войну Германии, Рузвельт первым делом, как предписывал закон, объявил: 1) о нейтралитете США, 2) о наложении эмбарго на военные поставки всем (!) воюющим странам.
Но тут же – Рузвельт реалист! – образумился и призвал Конгресс «собраться на специальную сессию, чтобы пересмотреть вопрос об эмбарго» (25). И Конгресс, конечно же, пересмотрел. При этом восторжествовал принцип: «покупка вооружений за наличные и с доставкой за свой счет»; именно в такой четкой формулировке этот принцип стал законом уже 4 ноября 1939 года. Это значило, что все страны, которым США поставляли бы оружие, Англия в том числе, должны были тут же расплачиваться долларами и/или золотом и еще оплачивать вывоз.
Воевать – нет. Торговать – да! Таким было кредо тогдашней Америки, осознавшей еще в 1937 году богатейшие возможности, которые открывала для нее большая война на европейском континенте. Война еще не началась, а эта тема уже вовсю дебатировалась на всех уровнях американского общества. Итогом чего явилось принятие Конгрессом закона о ленд-лизе, который вступил в силу в марте 1941 года. Тогда он затрагивал почти исключительно англо-американские отношения, но был достаточно универсален, чтобы его можно было использовать и шире. «Программа ленд-лиза, полагали мы, может и вовсе отвратить агрессию от нашей собственной территории, но даже если это не выйдет, благодаря новой программе мы выиграем драгоценное время, столь необходимое нам для создания нашей собственной обороны. И вот мы стали поставлять вооружение Великобритании, Китаю, а также Советскому Союзу, после того как он подвергся вероломному нападению» (11).
Благородные, отзывчивые и рачительные американцы, как обычно, готовы были воевать за свою страну до последнего европейского, китайского, русского или любого иного иностранного солдата и готовы были откупаться от посылки на фронты своих собственных солдат поставками оружия и продовольствия. Впрочем, слово «откупаться» тут не совсем подходит, ведь за все эти поставки получатели должны были еще и платить Америке чистоганом… Выгоды от закона от ленд-лиза были настолько велики и самоочевидны, что в марте 1943 года Конгресс продлил его действие 407 голосами против 6 – редкое единодушие.
Англия была поставлена Черчиллем в безвыходное положение, когда ни выйти из войны, ни хотя бы сдаться на милость победителя страна принципиально не хотела и не могла (Черчилль всей своей властью диктатора этого бы не допустил), но и погибать не собиралась. Она первая испытала на себе американскую щедрую, но не бесплатную помощь. Ей просто некуда было деваться. Стеттиниус пишет об этом с обезоруживающей прямотой.
«Ленд-лиз превратился в важнейший механизм, давший США возможность сконцентрировать все людские и материальные ресурсы, необходимые для борьбы со странами-агрессорами. Американское оружие в руках наших союзников поражало врага точно так же, как и в руках наших солдат. Союзники помогали нам одержать победу ради нашего с ними общего блага. Наши усилия в этой борьбе были взаимосвязаны.
В Великобритании американские солдаты получали многие тысячи тонн военного снаряжения без всякой от нас оплаты. Наши войска отправлялись за море на огромных английских лайнерах, превращенных в транспорты. Американские корабли ремонтировались во всех британских портах мира, и это нам тоже ничего не стоило. В Австралии и Новой Зеландии наши страны почти полностью питались за счет этих стран[129]…
Помогая другим, сами мы сберегли многие тысячи жизней и миллиарды долларов, а вместе с тем приблизили нашу общую победу» (13).
Бесплатное содержание американцев по всему миру на самом деле стоило англичанам весьма дорого, это понятно каждому. Но это была лишь мизерная часть той цены, которую Великобритания заплатила за честь и удовольствие объявления войны Гитлеру.
В этой связи надо напомнить, что сравнительно незадолго до того, всего двадцать лет тому назад – на памяти Черчилля и не без его участия – Англия получила уже суровый урок, когда в ходе Первой мировой войны перенапрягла свои финансово-экономические силы, резко сдав былые позиции в мире. Ее национальный долг тогда увеличился в 12 раз. Великобритания из кредитора США превратилась в их должника; после 1918 года роль мирового финансового центра перешла от Лондона к Нью-Йорку. Однако этот урок не пошел впрок черчиллевской Британии. Она повторила дурной опыт с куда более сокрушительным результатом. Подробности ниже.
Для того чтобы не допустить оккупации Германией их острова, англичанам нужны были, прежде всего, военные самолеты и корабли в таком количестве, какого островная промышленность производить была просто не способна. Это касается и всех других видов вооружений, а также боеприпасов. Удовлетворить потребности английской армии могла только Америка, и она делала это с энтузиазмом, чтобы ударным трудом справиться с «потоком заказов, которые стали поступать с началом 1940 года из Англии и Франции» (24). За первое же полугодие, к примеру, поступил заказ на 8 000 самолетов и 13 000 авиамоторов.
Особое значение имели авиамоторы. «Только эта программа заказов стоила англичанам и французам 84 миллиона долларов. Они тратили свои деньги на строительство в Америке новых авиамоторных заводов и оснащение их необходимым оборудованием. На их деньги строили школы, где готовили тысячи американских квалифицированных рабочих; они вкладывали деньги не только в собственно авиамоторные заводы, но и в автомобильную промышленность». То есть обе воюющие страны вынуждены были вкладывать средства в развитие не своей, а американской промышленности, в американские трудовые кадры. Еще 100 миллионов они потратили на станки для себя, зато 138 миллионов – на станки для американских заводов («это почти равнялось стоимости всего нашего станкостроения в 1939 году»). Стеттиниус рассказывает об этом откровенно и с удовольствием. Как ловко получилось, в самом деле!
«Были и другие важные заказы: на взрывчатые вещества, боеприпасы, патроны, артиллерию, различное оборудование и материалы – всего на сотни миллионов долларов. И это также повлекло за собой строительство заводов в США на английские средства» (29). История с монополией Вейцмана на производство ацетона времен Первой мировой повторялась, только в куда больших масштабах и уже на двух континентах одновременно.
Как Черчилль затянул долговую петлю на шее Англии
Как мы помним, военный министр Черчилль дебютировал сдачей Норвегии и продолжил славную практику, уже в качестве премьера, поражением союзников под Дюнкерком. Стеттиниус по долгу службы был отлично в курсе дела: «На Дюнкеркской дороге и на побережье ими были брошены все их танки, грузовики, артиллерия и большая часть легких вооружений, а ведь это были самые опытные и наилучшим образом вооруженные из британских воинских частей. Во всей Британии не хватило бы оружия для того, чтобы перевооружить их, не говоря уже о достойном вооружении для Национальной гвардии, которая подлежала теперь срочной мобилизации» (30). Выступая после разгрома в палате общин с прославившей его речью, Черчилль порадовал депутатов: спаслись-де 335 000 человек. Но тут же и огорчил: «Они располагали всем лучшим из того, что создала наша промышленность. И все это погибло».
Как известно, Гитлер не воспользовался моментом, когда позорно разгромленная Англия была беспомощна, деморализована и разоружена. Фюрер пощадил англичан не только под Дюнкерком, но, главное, после Дюнкерка… Однако Черчилль не оценил этого и лишь ожесточился. Всю свою надежду он возложил на США, на Новый Свет, как выразился он в той самой речи[130], – и как Англия заплатила за это!
Полководческие дарования Черчилля дорого обошлись его стране. Еще дороже – дипломатические: «Премьер-министр Уинстон Черчилль обратился к нашему президенту с экстренным посланием. Он спрашивал, можно ли что-нибудь сделать для того, чтобы помочь обороне Англии и того, что осталось от Франции». Американцы не нашли ничего лучшего, как спихнуть англичанам в порядке срочной помощи запасы устаревшего оружия, оставшиеся на складах со времен Первой мировой войны (30). При этом, чтобы формально нейтральное государство сохранило лицо, был придуман уникальный трюк: армия продала оружие Американской стальной корпорации за огромную сумму 3 761 955 660 долларов, а уже эта компания перепродала его Англии и Франции. Английская закупочная комиссия (Пэрвис и Блох-Ленни) подписала контракт мгновенно. По аналогичной схеме для продаж, старых самолетов в том числе, были подключены и иные частные американские компании, производители оружия. И в те самые минуты, когда нераскаянный и несгибаемый Черчилль в парламенте произносил сделавшие его знаменитым слова о том, что англичане будут защищать свой остров, сражаясь в поле, в горах и на улицах городов, но никогда не сдадутся, «оружие из американских арсеналов уже грузили в вагоны для отправки в порты» (33), в общей сложности 600 вагонов. Правда, пока оружие морем шло в Европу, маршал Петен запросил мира у Гитлера, но платить все равно пришлось за все, ибо англичане были вынуждены перевести все французские заказы (а это еще 600 млн долларов) на себя. Другого выбора им не оставили.
После старых самолетов пришел черед старых боевых кораблей: пятьдесят (!) эсминцев были переданы американским флотом – английскому в результате сделки 3 сентября 1940 года, поистине исторической. Плавучего старья американцам было не жалко: ведь «у США было около 200 старых эсминцев, построенных сразу после Первой мировой войны… Большинство этих судов стояло в портах… с 1922 года». В конечном итоге было сочтено, что для обороны США переданные корабли не имели «существенного значения».
К этому времени кредитоспособность Великобритании уже была сильно подорвана чудовищными расходами на войну. Летом 1940 года премьер-министр Черчилль был вынужден заявить, что наличными за военные материалы его страна платить больше не может. Но американцев это мало волновало. Нет денег – отдайте ваши военные базы, у вас их и так слишком много по всему свету. И эсминцы были-таки переданы в обмен на «военно-морские и военно-воздушные базы от Ньюфаундленда до Британской Гвианы». Англичане поначалу сильно упирались, они понимали, что расстаются с основными опорами своего мирового могущества. Но беда в том, что в пресловутом Дюнкерке «были потоплены 10 английских эсминцев, а всего до половины английских эсминцев было выведено из строя». Горе-воякам некуда было деться: «сделка по передаче эсминцев в обмен на базы была совершена в результате трудных трехмесячных переговоров» (41).
Война прошла, эсминцы давно истлели, а базы остались у американцев в аренде на 99 лет – согласие на это в конце концов дал Черчилль, которому некуда было отступать. Но перед этим он позволил себе покобениться – ему ведь надо было сохранить лицо перед своей страной и королем. «С его точки зрения ставить на одну доску военные базы и старые корабли – значит признавать, что сделка гораздо выгоднее для Америки, чем для Великобритании (еще бы! –
Как американцы сели Великобритании на шею
Военные расходы Англии, между тем, возрастали и буквально пожирали страну.
В июле 1940 года англичане запросили у Америки ни много ни мало 4 000 самолетов в месяц. Но в США тогда производилось лишь до 550 самолетов в месяц, и то половина учебных. В ответ на английский запрос была принята программа, позволившая уже к концу 1942 года выпускать 5 400, а к августу 1943-го – 7 500 самолетов в месяц. Конечно, можно смело сказать, что американские самолеты спасли Англию, но чего это стоило! Только за строительство завода по выпуску авиамоторов англичане заплатили 24 млн долларов, взяв на себя две трети расходов.
Англичане заплатили более 17 миллионов долларов за строительство судоверфей в Америке и согласились заплатить еще 87 миллионов за сами корабли.
Аналогичным образом вышло и с танками, которых англичане требовали поставлять по 600 в месяц. На переоборудование соответствующих заводов им пришлось изыскать и заплатить американцам еще 8 млн долларов…
На тот момент основным противником Гитлера, напомню, оставалась только Англия, значит, помогать следовало ей. 17 декабря на пресс-конференции Рузвельт, обращаясь к народу, подчеркнул: «У абсолютного большинства американцев сейчас нет сомнений: лучший способ защитить Соединенные Штаты – это помочь Великобритании защитить себя».
Однако снимем розовые очки и посмотрим в самую суть событий. Америка прекрасно понимала, что война с Гитлером обязательно должна продолжаться – чужими руками, разумеется. Как сказал Рузвельт в своей «кливлендской речи» 2 ноября 1940 года: «Наша политика состоит в том, чтобы дать все, что в наших силах, тем странам, которые сопротивляются агрессорам, по ту сторону как Атлантического, так и Тихого океана». Дать все – но не даром, конечно же, а с максимальной выгодой для себя.
Между тем Англия нищала на глазах, американцы выжали ее досуха. Книга Стеттиниуса позволяет понять, насколько досконально были американцы осведомлены о финансовом положении Великобритании:
«Самой острой оставалась проблема долларов. В сентябре 1939 года Англия начала примерно с четырех с половиной миллиардов в долларах и золоте. Значительная часть этих капиталов принадлежала частным лицам, но после начала войны английское правительство взяло под свой контроль частный долларовый баланс и американские капиталовложения, с компенсацией собственникам в английских фунтах. Все доллары были собраны в единой правительственной военной кассе.
Помимо добычи золота в Британском Содружестве важнейшим для англичан источником пополнения долларовых запасов была экспортная торговля с США. В 1940 году многим у нас казалось странным, что англичане, борющиеся за выживание, прилагают усилия к увеличению экспорта таких товаров, как виски, шерстяные ткани, керамика. Но это имело смысл: эти британские товары продавались у нас в стране за доллары, которые, в свою очередь, шли здесь на покупку американского оружия.
За 16 месяцев с начала войны англичане смогли получить еще 2 миллиарда долларов за счет продажи золота, экспорта и других источников. Но за тот же период они почти 4.5 миллиарда выплатили за военные материалы из нашей страны, а также из других стран, где от них требовали золота. Их потери в долларах составили почти 2.5 миллиарда.
Англичане стали тратить свои доллары очень осторожно. Как заметил однажды Пэрвис, «так, словно бы это был запас пищи на необитаемом острове и мы должны были бы его растянуть надолго». Но с падением Франции этой практике пришел конец: необходимые расходы для британцев сразу удвоились, надо было быстро размещать множество новых заказов.
К концу 1940 года английский долларовый запас составлял от силы 2 миллиарда, да и из них 1.5 следовало уплатить за товары, заказанные, но еще не полученные. Британцы едва ли могли добыть столько золота, продать за рубежом столько товаров или услуг (как, например, корабельные перевозки), чтобы продолжать покупать у нас оружие в нужном им количестве. Были уже проданы британские частные акции в американских компаниях, что дало 335 миллионов долларов. И все же у англичан едва хватало долларов, чтобы заплатить за уже заказанные у нас военные материалы.
К середине декабря заключение новых английских контрактов фактически прекратилось» (64–65).
Между тем машина военной промышленности Америки была уже отстроена и раскручена, она продолжала производить огромное количество вооружений, которое надо было, во-первых, использовать, а во-вторых, оплачивать. Конечно, можно было бы дать Англии кредит, такие деньги у богатой Америки были. Однако расчетливые янки отлично помнили плачевный опыт тех же англичан времен Первой мировой войны, которые потом, в условиях мира, не смогли вернуть по разным причинам и половину розданных в кредит денег. Нет, давать кредиты с риском их не вернуть – это не в американском стиле. А между тем уже к концу 1940 года у англичан «оставалось мало золота и долларов… Положение с долларами в Англии стало настолько серьезным, что требовалось предпринять нечто новое» (62–63). Этим новым и стал закон о ленд-лизе[131].
Рузвельту, который был сторонником продолжения войны во что бы то ни стало, пришлось пойти на беспрецедентные идейные кульбиты, чтобы укротить меркантильные устремления американских элит. Он даже заявил публично в той речи 17 декабря, что хочет «свести на нет значение доллара», и напомнил, «что во всех больших войнах никогда еще победа или поражение не зависели просто от денег». Рузвельту также принадлежит весьма удачная формула, раскрывающая всю суть национальной политики США военного времени: «Мы должны стать великим арсеналом демократии».
В чем была суть «американской помощи»
Закон о ленд-лизе был принят. В чем его суть?
«Новый законопроект, который должен был лечь в основу нашей внешней политики, разрешал президенту «продавать, обменивать, давать в долг и в аренду или передавать иным способом… любые материалы, нужные для обороны» любой стране, оборону которой он признает «жизненно важной для национальной безопасности США». Производя те или иные виды оружия, мы получали право решать, где они лучше послужат целям нашей безопасности. Если оружие полезнее передать друзьям, нежели оставить его себе про запас, значит, надо, чтобы они от нас его получили.
Соединенные Штаты, в свою очередь, в обмен на эти поставки имели право на «получение долга деньгами, или собственностью, или в форме любой прямой или непрямой выгоды, которую президент сочтет удовлетворительной»…».
Коротко и ясно всю суть ленд-лиза Стеттиниус излагает так:
«Что касается поставок по ленд-лизу, вся система распределения американской продукции всех видов работает следующим образом. Правительство страны, подлежащей снабжению по ленд-лизу, обращается к нашему правительству. Речь может идти о танках, арматуре, медной проволоке, станках или сгущенном молоке. Прежде чем этот запрос удовлетворить, американское правительство должно удостовериться, что запрашиваемые материалы действительно нужны для военных нужд, что они имеются в достаточном количестве у нас в стране и что будет полезнее для общего дела: передать их запрашивающей стороне, или оставить для наших нужд, или отправить другому союзнику. В этом и состояла «проверка на соответствие ленд-лизу», которую должен был пройти каждый такой запрос. Если у запрашивающей страны было достаточно долларов, чтобы заплатить за наши материалы, то передача их осуществлялась по так называемому «ленд-лизу с возмещением наличными», а если страна не располагала необходимым долларовым запасом, то материалы передавались ей сразу, а возмещение откладывалось» (161).
Заем, продажа, аренда, обмен, выдача под залог – все, что угодно, но только не подарок! Рано или поздно клиент за все заплатит, идет ли речь о вооружениях, продовольствии или иных нужных для ведения войны вещах… Так решили поступить и так поступили Соединенные Штаты Америки с теми народами, которые где-то там, в далекой Европе, сотнями тысяч шли умирать за их, в том числе, свободу и благополучие (со временем это коснется и народов Советского Союза). Характерно, что более трети Конгресса (163 голоса против 240) и треть Сената (31 против 60) голосовали против закона, полагая, что Штаты продешевили и вообще зря влезают так серьезно в европейские дела…
11 марта 1941 года Рузвельт подписал необходимые для введения закона в жизнь директивы – и дело пошло. Англия получала торпедные катера, пушки, танки, самолеты, боеприпасы и т. п. Военные поставки в марте-июне 1941 года возросли сразу в 2.5 раза по сравнению с четырьмя последними месяцами 1940 года.
Огромный размах приняли поставки в Великобританию продовольствия (потеряв европейских поставщиков, Англия голодала). Только в 1941 году они заняли половину стоимости экспорта в Англию, а всего на программу ленд-лиза Америка сразу выделила для начала 7 миллиардов долларов. Ее сельское хозяйство двинулось прямиком к расцвету.
Что до американской промышленности, ясно, что «программа ленд-лиза дала заметный толчок развитию производства вооружений в Америке», но этим дело не ограничилось: «Помимо косвенного влияния на расширение американской военной промышленности, сотни миллионов долларов по программе ленд-лиза еще до Перл-Харбора были вложены в новые заводы, фабрики, верфи и другие объекты, что сыграло немалую роль для развития наших производительных сил. Эти инвестиции, всего на 900 миллионов долларов, были вложены в экономику 34 из 38 наших штатов, и суммы их колебались от 142 миллионов долларов на военные заводы в Мичигане до 14 000 – на производство сухого молока в Северной Дакоте» (101).
Опустим прочие подробности, но зададим вопрос: кто же оплатил в конечном счете все это благоденствие Америки? Ответ ясен, ведь американцам платили англичане, французы, греки, китайцы, египтяне, югославы, русские, платили долгие годы уже и после войны[132]…
Как американцы съели Великобританию и на косточках покатались
Но мы не об Америке все же, а об Англии говорим. Чем для нее обернулся американский закон о ленд-лизе?
В июле 1942 года Стеттиниус на месяц прибыл в эту страну, чтобы на месте разобраться с ее шансами в величайшей войне. Лорд Каттоу, бизнесмен, и лорд Кейнс, ведущий экономист из министерства финансов, детально ознакомили его с бюджетными проблемами. Стеттиниус резюмирует:
«Мы, американцы, часто думали, что главная проблема Англии связана лишь с нехваткой долларов. Оказалось, однако, что эти проблемы гораздо серьезнее. По сравнению с Америкой, Англия располагает ограниченными природными ресурсами, поэтому ей в течение ряда десятилетий приходится, чтобы свести концы с концами, импортировать сырье для промышленности, продукцию которой англичане продают в другие страны. В отличие от них мы располагаем, и в значительной мере, собственным сырьем и гораздо больше товаров продаем на внутреннем рынке. В отличие от нас Англия ввозит и значительную часть необходимого ей продовольствия, а с началом войны англичанам вдобавок пришлось ввозить большие количества боеприпасов и сырья для их военного производства. Пришлось увеличить закупки за границей, но и продавать надо было как можно больше, чтобы иметь всегда нужный запас валюты. В 1940 году правительство поощряло промышленников вывозить как можно больше своих товаров при условии, если товары не непосредственно для военных нужд. Экспорт значительно возрос, а импорт продовольствия и обычных гражданских товаров был урезан. Англичанам было чрезвычайно трудно соблюдать баланс, и они оказались в очень невыгодном положении. Им ведь приходилось производить бомбы, а не товары мирного времени, которые можно продать в дружественные страны. Их валютные резервы быстро таяли, и это касалось не только долларов, но, например, песо для покупки мяса в Аргентине и любых других видов иностранной валюты…
В других частях света финансовая напряженность империи сохраняется. Британское правительство несет основное бремя расходов по войне в Индии, на Ближнем Востоке и во всех своих колониях; оно финансирует семь армий в изгнании и поставляет много военных материалов России и Китаю. При этом с 1941 года английский коммерческий экспорт постоянно сокращался и, например, в страны за пределами Содружества сократился примерно наполовину по сравнению с предвоенным периодом. Даже внутри Содружества он сокращается, несмотря на большие потребности Индии и доминионов в военных товарах. Конечно же, увеличилась и задолженность Англии. В отличие от нашей страны, в Великобритании она не носит характера национального, внутреннего долга. Армия должна большие суммы и другим странам. Около половины зарубежных активов ушло за четыре года на оплату войны…
Поделиться книгой: