Преступник номер один. Уинстон Черчилль перед судом Истории

Но Черчилль в Англии, повторю, применил беспрецедентную меру, вполне «по-сталински» арестовав и заключив в тюрьмы и лагеря помимо «враждебных иностранцев» – своих же сограждан, таких же природных англичан, как и он сам. Англичан! Только на основании их идейного несоответствия его целям и задачам.

Надо отдать должное британской демократии: этих людей не уничтожили, не превратили в лагерную пыль, не отправили на урановые рудники и т. п. «Еще в ходе войны в начале 1941 года, когда угроза вторжения нацистов на Британские острова миновала, значительная часть арестованных членов БСФ была выпущена на свободу, а в ноябре 1943 года из-за ухудшившегося здоровья из тюрьмы был освобожден Мосли, который вскоре после 1945 года вернулся к активной политической деятельности» (452).

Но факт остается фактом: ведя свою войну, Черчилль не остановился перед военно-полицейской массовой репрессией части собственного народа, своих же англичан, которые могли помешать его планам по противодействию Гитлеру и спасению евреев. Он всегда был верен себе и своему выбору.

* * *

Выше я подробно рассказал, во что обошлась Великобритании та война, которой Черчилль так упорно и страстно добивался. Поэтому сейчас я буду лаконичен и лишь резюмирую сказанное ранее.

В своей «тронной речи», вступая в должность премьер-министра, Черчилль произнес ставшие знаменитыми слова: «Я не могу предложить вам ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота».

Поистине, он сдержал слово. Британцы не получили ничего, кроме обещанного им.

Бросившись на защиту евреев, Черчилль самым худшим образом подставил Англию и англичан. Возможно, до конца 1930-х годов евреи принесли Англии и лично семье Черчиллей немало благ, чем вызвали у него стремление как-то их отблагодарить. Но он «отблагодарил» их тем, в частности, что столкнул Англию и весь мир – в величайшую в истории бойню. И тем самым с лихвой перекрыл полученное Англией благо. Традиционно причисляемая официальной историографией к странам-победителям, Англия оказалась по факту в стане побежденных.

Главный результат: благодаря Черчиллю Великобритания вновь превратилась в Англию. Она сегодня все еще проедает остатки своего колониального наследия. Но скоро ее саму съедят выходцы из бывших колоний. Уже один тот факт, что принцессу Диану – английскую великосветскую аристократку, особу королевского дома и символ Британии – имел и вертел как хотел араб Аль-Файед, о многом говорит: это знамение времени! А недавнее избрание мэром Лондона мусульманина-пакистанца Садик Хана ставит логическую точку в тысячелетней истории столицы английского народа.

Словно оправдываясь за совершенное, Черчилль всегда упирал на то, что «евреи-сионисты всего мира и палестинские евреи были целиком и полностью на нашей стороне в войне с Германией» (313). Интересно: а на чьей стороне должны были быть евреи в той войне с немцами?! Это ведь была во всех смыслах их война. И это Англия была на их стороне, а не они на ее, ради них-то она и в войну влезла, и проиграла эту войну ради них! Черчилль, как обычно, все выворачивает наизнанку, ставит с ног на голову. Превратная логика лжеца и демагога!..

Черчилль против своих, свои против Черчилля

Черчиллю было не привыкать упорно противодействовать любому давлению на него со стороны оппонентов, будь то парламентское большинство, коллеги-однопартийцы или собственный чиновничий или военный аппарат. Он никогда ни с кем не считался и выражал это иногда вполне недвусмысленно. Так, однажды он изрек весьма характерную сентенцию: «Из каждых пятидесяти офицеров, вернувшихся с Ближнего Востока, – заявил он во время выступления в Комитете начальников штабов, – только один благожелательно говорит о евреях. Однако это лишь убеждает меня в том, что я прав» (255).

Казалось бы, офицеры, вернувшиеся с Ближнего Востока, не понаслышке знали о положении вещей там, судили трезво, со знанием дела. Но… Вся рота, как говорится, шагает не в ногу, один я молодец!.. Какая непрошибаемая наглость! Это не самоуверенность, а именно наглость самого скверного пошиба, выпестованная вседозволенностью. Ведь нашему политику все всегда сходило с рук.

Между тем Гилберт признается с обезоруживающей откровенностью: «За период нахождения Черчилля в должности премьер-министра в период войны его симпатии по отношению к сионистам и их чаяниям практически ни в одном пункте не разделялись большинством его кабинета» (237). Сам Черчилль также это отлично сознавал и, не стесняясь, не раз признавал, что его друзья и коллеги по партии консерваторов «не согласны со взглядами, которые я высказывал по отношению к делу сионистов»[142] (323).

К этому, собственно, и добавить-то нечего. Черчилль творил проеврейскую политику Великобритании, постоянно насилуя волю и разум собственно английской политической элиты, английского политического класса. Шел не только против своей партии, но и против своей страны, по сути дела. И это любимец нации? Это британский политик?!

Я хотел бы проиллюстрировать свое недоумение самыми выразительными примерами противостояния Черчилля с английской администрацией, в том числе из его собственной партии и собственного аппарата, поскольку эти примеры наиболее вопиющи. Возьму только тот период, когда он возглавлял кабинет в качестве премьер-министра.

Как мы помним, едва ли не центральной проблемой, возникшей с момента вторжения немцев в Польшу, стала проблема иммиграции в Палестину евреев, бежавших от преследований нацизма. Черчилль был сторонником максимальной квоты, но большинство его коллег стояло на другой позиции, не желая осложнять отношения с арабским миром и создавать на Ближнем Востоке взрывоопасную ситуацию. Они опирались в этом вопросе на «Белую книгу», но не ту, что издал Черчилль в 1922 году, в бытность министром по делам колоний, а ту, диаметрально противоположную по смыслу, что выпустило правительство в 1939 году, против которой дружно выступили сионисты и Черчилль[143].

В ходе парламентского обсуждения 23 мая 1939 года Черчилль из кожи вон лез, чтобы убедить депутатов дезавуировать эту правительственную «Белую книгу». Свою речь он накануне согласовал с Хаимом Вейцманом, пригласив того на ланч к себе домой, в свою собственную квартиру, где Вейцман признал, что «архитектура речи совершенна». Назавтра в парламенте Черчилль, конечно же, кричал о «предательстве Декларации Бальфура» и договорился даже до того, что «это – конец видения, надежды, мечты» (200). О ком это он? Это что, англичане имели видения, надежды и мечты по поводу массового вселения евреев в Палестину? Конечно нет! Англичанам и без того хватало о чем помечтать – притом на своей земле и о своих проблемах. Как характерен этот полемический перехлест! Каким вызовом родному английскому народу он звучит!

Позиция Черчилля, наконец, открыто разошлась с позицией английского правительства. «Но «Белая книга» 1939 года не была ни отозвана, ни изменена в результате речи Черчилля. Правительство опиралось на самое значительное большинство в парламенте за всю политическую историю Великобритании, и в ходе голосования 268 депутатов высказались в поддержку политики правительства и лишь 179 против» (204).

Англичане в очередной раз показали, что в своем большинстве не разделяют односторонне проеврейскую позицию Черчилля. При всем его красноречии. Но его это, конечно же, не смутило. Ведь он проиграл битву, но не войну. Продолжая ее и вспоминая спустя несколько лет об этом эпизоде, Черчилль выразился сильно, но шокирующе превратно: «Следует помнить, что «Белая книга» вызвала острейшие разногласия в палате общин… Едва ли можно найти какой-то другой вопрос, по которому мнения в Великобритании разделены в большей степени, чем этот, мешающий сплочению нашего общества в условиях начавшейся войны» (209–210).

Вот даже как! Оказывается, еврейский вопрос настолько затронул Англию, что прямо-таки угрожал ее национальному единству перед лицом войны! Это какая-то сверхизвращенная логика, перевернутая, микроскоп вместо телескопа. По этой логике, чтобы не раскололась английская нация, ради ее сплочения следовало пойти навстречу всем требованиям евреев и снять все ограничения на их въезд в Палестину.

Как тут не вспомнить комический в своей парадоксальности момент: когда за неделю до отставки Чемберлена в британском парламенте обсуждался вопрос о его несоответствии и о возможном преемнике, то еврей по национальности, но патриот Британии «сэр Самуэль Хор, министр авиации и один из ведущих деятелей консервативной партии, распространил список «ошибок Уинстона» – список политических промахов, делавших Черчилля неподходящим кандидатом на пост преемника Чемберлена. В качестве одного из этих просчетов фигурировало следующее: «гвалт по земельному вопросу в Палестине, поднятый в интересах сионистов»» (216).

Умные, ответственные люди, цвет английского политического класса, все понимали, но ничего не могли поделать. Назначение Черчилля состоялось, и в дальнейшем Черчилль в качестве премьера полностью игнорировал позицию кабинета по данному вопросу. Даже Гилберт признается: «Последовательно поддерживая положения «Белой книги» 1922 года, которая предусматривала формирование еврейского численного большинства в Палестине, он не позволил ввести в действие положения «Белой книги» 1939 года несмотря на то, что они были одобрены подавляющим большинством голосов членов британского парламента. Это было, конечно, противозаконно» (259–260).

Но что Черчиллю какие-то законы? Этот человек был создан для того, чтобы прошибать любые стены. И достойного противника ему в Англии тех лет не нашлось…

Англичане, конечно, как могли, саботировали распоряжения и вообще политическую линию Черчилля в отношении евреев. Но он все одолевал своим напором, используя все средства, шантаж и давление. Примеры того и другого выразительны и заслуживают внимания.

Саботаж принимал иногда довольно острые формы. Так, корабли ВМФ Великобритании использовались для пресечения нелегальной транспортировки еврейских беженцев в Палестину. Это обыкновение было заведено еще до назначения Черчилля первым лордом адмиралтейства, ну а потом военные чиновники решили просто не информировать его об этом, и практика продолжалась. Узнав про это в начале 1940 года, «он был разгневан». И писал министру по делам колоний Макдональду: «Я был несколько удивлен, узнав, что телеграмма по поводу пресечения нелегальной транспортировки еврейских беженцев в Палестину была отправлена без того, чтобы ее показали мне. Отданные подобным образом приказы не должны исполняться» (212).

Упрямство Черчилля порой наталкивалось на таковое же его подчиненных.

«Вопрос о нелегальной иммиграции снова встал на повестке дня кабинета накануне Рождества [1940], когда министры вновь стали доказывать Черчиллю необходимость принятия строжайших мер против нелегальных иммигрантов, схваченных при попытке высадиться на землю Палестины. Но по результатам этого обсуждения Черчилль проинформировал правительства стран Содружества, что британское правительство «должно также принимать в расчет свои обязательства перед сионистами и руководствоваться общими соображениями гуманности по отношению к людям, бежавшим от жесточайших форм преследования».

Получив эти ясные указания Черчилля, сэр Джон Шакбер, бывший глава Ближневосточного департамента Министерства по делам колоний при Черчилле, ставший ныне постоянным заместителем министра по делам колоний, тем не менее решил проигнорировать их и специально предпринял определенные шаги, направленные на то, чтобы скрыть от премьер-министра практические мероприятия своего департамента, нацеленные на резкое снижение притока евреев-иммигрантов в Палестину. Он вообще временно отменил иммиграционную квоту на въезд евреев в Палестину, не сообщив об этом Черчиллю. 24 декабря Шакбер заявил своим сотрудникам: «Наша задача состоит в том, чтобы поддерживать свою деятельность насколько возможно в нормальном административном русле, вне сферы политики кабинета и так далее». В результате такого решения чиновников Черчиллю не сообщили, что с апреля по сентябрь 1941 года иммиграционная квота вообще была отменена и за этот период не было выдано ни одного въездного иммиграционного сертификата.

Коллеги Черчилля по кабинету были недовольны тем, что он неодинаково относился к евреям и арабам» (226–227).

Впечатляет, не так ли?! А вот еще, не менее впечатляющее:

«X. Вейцман написал письмо главному личному секретарю Черчилля Джону Мартину, в котором попросил выдвинуть в качестве главного предварительного условия проведения мирных переговоров с Венгрией требование о том, чтобы венгерскими властями были «предприняты все шаги с целью защитить евреев от уничтожения со стороны Германии». Но секретариат Черчилля решил не передавать премьер-министру этот призыв, и он никогда о нем так и не узнал» (272).

Каково же было противостояние Черчилля английскому патриотическому истеблишменту, если его же подчиненные, даже собственные его секретари, не сочувствовали его миссии и постоянно саботировали его указания, не соглашаясь с ними внутренне!

Черчилль вообще не раз попадал из-за чересчур прыткого и напористого Вейцмана[144] в неловкое положение. «Летом 1943 года после встречи и обсуждения с X. Вейцманом Черчилль стал разрабатывать план, по которому Великобритания предложила бы Ибн-Сауду, королю Саудовской Аравии, лидерство в создаваемой Арабской федерации и 20 миллионов фунтов стерлингов в год в обмен на его поддержку еврейского государства в Палестине. Но [министр иностранных дел] Энтони Иден пришел в ярость, когда из британского посольства в Вашингтоне к нему поступила информация о том, что Вейцман в беседе с советником Рузвельта по иностранным делам Самнером Уэллесом сослался на этот проект премьер-министра как на уже существующий факт. Негодующий Иден написал Черчиллю, что такой шаг противоречил бы официальной политике Великобритании… «Наша нынешняя политика в Палестине была одобрена парламентом. Мне хорошо известно ваше собственное отношение к этому вопросу, но никто никогда не обсуждал возможностей изменения этой политики и обращения в этой связи к Соединенным Штатам» (251).

Можно только удвиляться выдержке и дипломатическому такту Идена, ведь перед ним внезапно открылась наглость беспримерная! Два приятеля, Черчилль и Вейцман, уже все решили за Великобританию, притом поперек ее официальной позиции, и пытались теперь, исходя из этого, манипулировать Штатами!

Саботаж гражданских служащих, однако, сильно падает в цене на фоне того отношения к делу сионизма, которое было свойственно английским военным, о чем Черчилль, как мы помним, хорошо знал и не стеснялся говорить. Попытки Черчилля перетянуть военных на свою сторону успеха не имели, хотя он и агитировал их неустанно.

В конце 1930-х Черчилль пытался представить дело так, будто бы Англия, препятствуя свободному въезду евреев в Палестину, заодно препятствует тем самым Америке, находящейся под влиянием еврейского лобби, встать на сторону Англии в грядущей войне с немцами. В этой позиции было много лукавства, поскольку на деле влиятельные американские евреи вовсе не так уж переживали за евреев Палестины, а самый влиятельный из всех, Бернард Барух, державший в руках вопросы обороны США, вообще крайне холодно относился к сионизму. Со временем Черчилль даже признается Вейцману, что «он был шокирован степенью противодействия сионистской идее среди определенного числа евреев в Соединенных Штатах» (276). Тем не менее Черчилль продолжал давить на эту педаль, без зазрения совести спекулируя на самом святом. К примеру, свой меморандум, направленный в военный кабинет перед Рождеством 1939 года, где выражалось «крайнее удивление» интенсивным противодействием еврейской иммиграции со стороны кабинета и чиновников Форин офис, Черчилль закончил предельно пафосно: «В эти дни многих людей призывают жертвовать, и жертвовать не только своим мнением, дабы спасти страну, и я осмелюсь потребовать – потребовать ради наших моряков и солдат и ради всех наших надежд на победу, чтобы мы не создавали ни малейших препятствий, усложняющих нашу задачу» (212).

Вспомнил, милостивец, об английских моряках и солдатах… Чуть ниже, говоря о еврейском терроре против британских военных в Палестине и об отношении к этому Черчилля, мы сможем оценить всю глубину его лицемерия. Но и в более ранние годы провести на мякине английских военных и политиков он не мог. Противодействие премьер-министра и воинского сословия Британии выливалось порой в довольно крайние формы.

Мы помним, как Хаим Вейцман настаивал на образовании отдельной еврейской армии со своими знаками отличия и собственным знаменем и как Черчилль горячо поддержал эту идею. Против нее, однако, выступил не кто-нибудь, а сам главнокомандующий британскими войсками на Ближнем Востоке генерал Арчибальд Вавель. Он считал, что это вызовет гнев и протест в арабском мире. «Черчилль негодовал по этому поводу и 1 марта написал новому министру по делам колоний лорду Мойну: «Генерал Вавель, как и большинство офицеров британской армии, настроен весьма проарабски… Его слова ни в малейшей мере не убеждают меня» (228).

Демарш Вавеля лишний раз напомнил Черчиллю о том, что он и так прекрасно сознавал: что он мыслит и действует вопреки господствующему настроению в английской армии. Какой же вывод он сделал из этого? Какие меры решил предпринять, используя свой статус и политический вес?

Он, как всегда, пошел напролом, не колеблясь и написал 5 июля 1942 года министру по делам колоний лорду Крэнборну: «Необходимо выявить офицеров-антисемитов, занимающих высокие посты. Если трое-четверо подобных личностей будут отозваны и смещены с объяснением причин этого, то это произведет благотворное воздействие».

Для начала Черчилль предупредил генерала Эдварда Спирса, британского военного представителя в Ливане, чтобы тот «не сползал в обычное антисионистское и антисемитское русло, характерное для британских офицеров» (238). Возможно, имевший еврейские корни Спирс, старый черчиллевский приятель еще со времен Первой мировой, и не нуждался в таком предупреждении, но как характерен сам выпад Черчилля!

Так Черчилль решил выступить еще и в роли инквизитора. И против кого были направлены его инквизиционные устремления, против кого намечена чистка? Против собственного офицерского корпуса Британии!

Надо отдать должное кабинету: «ни один офицер-антисемит не был смещен со своего поста, а кабинет не снял своих возражений против формирования отдельных еврейских вооруженных сил» (238). Так проявила себя знаменитая британская стойкость. И Черчилль ничего не мог с этим поделать напрямую.

Хуже того, испытывая со стороны премьер-министра постоянное давление в сионистском ключе, а впоследствии еще и подвергнувшись террору со стороны еврейских боевиков (подробности ниже), британские офицеры, расквартированные на Ближнем Востоке, преисполнились собственных представлений о своем долге в данной ситуации. И когда сразу после провозглашения независимости Израиля в 1948 году на его территорию вторглись пять арабских армий – из Ливана, Сирии, Трансиордании и Египта при поддержке иракских войск, – чтобы в зародыше прикончить новообразованное еврейское государство, эти офицеры поступили согласно постигнутому долгу: возглавили Арабский легион, ими же набранный и обученный в Трансиордании. «Арабский легион открыл артиллерийский огонь по еврейскому кварталу Старого города Иерусалима. Несколько сот евреев были убиты, прежде чем еврейский квартал был захвачен» (329).

Это участие британских офицеров на стороне арабов в первой же арабо-еврейской войне ярко показало, с кем и против кого на самом деле всегда хотели быть англичане. И показало также самым убедительным образом, насколько разошелся со своей страной и своим народом Черчилль. Его, конечно, подобные мелочи не смущали и не останавливали.

Американский фактор в манипуляциях Черчилля-сиониста

Обрабатывая общественное мнение и стремясь переубедить парламент и развернуть кабинет лицом от арабов к сионистам, Черчилль использовал многообразную аргументацию. Но излюбленным приемом была апелляция к Америке как союзнице в войне с Гитлером. Черчилль то пытался жупелировать Америкой, то просто врал и шантажировал, пользуясь своим положением премьер-министра, осведомленного якобы о высших тайнах международной политики, о ее секретах для посвященных.

Секрет же на самом деле состоял в том, что Америка, используя в своих прагматических целях войну в Европе вообще и еврейскую ситуацию в частности, вовсе не питала ни иллюзий, ни симпатий по поводу сионизма. Несмотря на мощнейшее еврейское лобби[145]. Это касается как «главного по вооружениям» Бернарда Баруха, так и многих других сильных людей, начиная с самого президента Рузвельта, невзирая на его прямое происхождение от голландских евреев Розенфельдов.

Черчилль все время пытался убедить соотечественников, что для того, чтобы простимулировать более активное американское участие в войне, необходимо демонстрировать единство Англии с планами и действиями сионистов. Он мог, например, использовать с этой целью поездку Вейцмана в Нью-Йорк, запугивая коллег тем, что если Англия отмежуется от этого посланника сионизма, «тогда Вейцман столкнется с негодованием американского еврейства. Гнев американских евреев может стать открытым и публичным, и тогда он с готовностью будет эксплуатироваться недружественными к нам элементами в Соединенных Штатах» (210–211). Подобный приемчик он использовал не раз.

На самом деле американские евреи, этот, по словам Черчилля, «сильнейший фактор» в политике Штатов, вовсе не спешили ввязаться в войну за интересы своих европейских собратий. Они предпочитали нейтралитет, позволявший сказочно обогащаться, ничем особенно не рискуя. К примеру, Баруху судьба европейских евреев была вполне безразлична. И вообще, сам же Черчилль «сказал X. Вейцману, что, насколько он понимает, некоторые американские евреи настроены против идей сионизма. Чтобы преодолеть это, он предложил, чтобы X. Вейцман «попробовал переубедить» Бернарда Баруха. Черчилль сообщил X. Вейцману, что он сам пробовал убеждать Баруха, что тот неправ относительно оценки идей сионизма, но «не сумел его переубедить» (254).

Очень интересно: Черчилль оказался большим еврейским националистом, чем американские евреи, – это просто феноменально. При этом он пытался давить на коллег, апеллируя к этому самому фактору вопреки очевидному! Демагогия на практике в лучшем образце…

Сложившийся треугольник «американский истеблишмент – британский истеблишмент – сионисты (Вейцман плюс Черчилль)» существовал в напряженном режиме, и источником напряжения был наш герой. К примеру, «осознавая, что внутри партии консерваторов существует сильная оппозиция плану создания в будущем еврейского государства в Палестине, и зная, что его собственные взгляды на эту проблему почти не имеют веса внутри партии, лидером которой он являлся с осени 1940 года, Черчилль посоветовал X. Вейцману отправиться в Соединенные Штаты с тем, чтобы заручиться в этом вопросе поддержкой американского президента и конгресса» (285). Черчилль легко шел ради евреев даже против собственной партии, интригуя на высшем мировом уровне за спиной своих однопартийцев!

Все дело сионистов сильно осложняла личная позиция Рузвельта, который совершенно не считался со взглядами Черчилля на проблему и не разделял его симпатий к сионистам. Еще в августе 1941 года, когда президент США знакомил Черчилля с т. н. Атлантической хартией, отражавшей его идеи об устройстве послевоенного мира, Черчилль прямиком заявил партнеру: «Я теснейшим образом связан с сионистской политикой, являясь одним из ее авторов». Но партнер полностью проигнорировал это заявление, «хотя Черчилль продолжал настаивать на своем видении ситуации в Палестине» (231). Черчилль, однако, все равно собирался давить на Рузвельта и требовал от Вейцмана добиться в этом деле поддержки американских евреев. И тогда-де если они сядут за стол мирной конференции, на которой будут решать вопросы послевоенного устройства мира, то «они смогут получить то, чего они все желали» для евреев Палестины (277).

Однако все ухищрения сионистской политики не помогали. После встречи Рузвельта с Ибн-Саудом 14 февраля 1945 года Черчилль получил копию записи их беседы, из которой следовал вывод, что евреи, дома которых были «полностью разрушены и у которых нет возможности жить на бывшей родине, должны получить жизненное пространство в странах Оси, которые их угнетали и преследовали» (287). Этот вывод полностью противоречил логике сионистов, они никогда не смогли бы его принять. Между тем Рузвельт еще успел написать письмо Ибн-Сауду, в котором обещал, что «в качестве руководителя исполнительной власти США я не предприму никаких действий, враждебных по отношению к арабскому народу» (289).

Все это сильно отдаляло сионистов от исполнения свой мечты.

Гилберт уверяет: «Черчилль понимал истинную причину неожиданного поворота Рузвельта в сторону признания арабской точки зрения: это была заинтересованность США в поставках арабской нефти». Спрашивается: а что, Англия не была заинтересована в подобных же поставках? Почему она должна была исповедовать иную логику? Но, как обычно, интересы Англии, в данном случае нефтяные, у Черчилля оказывались где-то побоку, когда речь заходила об еврейских интересах. Он предавал своих легко.

Судьба, однако, сыграла на руку сионистам: 12 апреля 1945 года Рузвельт скоропостижно умер, и его смерть резко сдвинула всю ситуацию в пользу евреев.

Напротив, отставка Черчилля в первое же послевоенное лето уже ничему не могла помешать в деле осуществления проекта «Израиль». Но, как говорилось выше, к этому времени идея Черчилля состояла в том, чтобы Британия сняла с себя всякую ответственность за будущее Палестины, арабов и евреев, переложив эту ношу на плечи Америки, ведь вся необходимая подготовительная работа была им уже проделана в бытность премьер-министром. В своем очередном эпохальном парламентском выступлении на еврейскую тему, состоявшемся 1 августа 1946 года, Черчилль заявил, что он «всегда намеревался сказать нашим друзьям в Америке еще с самого начала обсуждения этой проблемы после войны, что либо они придут нам на помощь в решении проблемы сионизма… и будут решать ее наравне с нами, поровну деля с нами всю ответственность, либо же нам следует вообще отказаться от британского мандата, на что мы имеем полное право…» (317–318). Он прекрасно понимал, что дело уже сделано, все предпосылки Израиля уже созданы и теперь можно все пустить на самотек, а самим встать в сторонке, как бы ни при чем. Пусть отдуваются заокеанские союзники.

Капитуляция Англии и рождение Израиля

Мавр сделал свое дело… Гилберт наблюдательно подметил, что «конкретные планы Черчилля по созданию еврейского государства в Палестине так никогда и не были открыто обсуждены ни в британском парламенте, ни на послевоенной мирной конференции по Ближнему Востоку, которую рассчитывал провести Черчилль» (294). Прекрасно сознавая непопулярность своих идей, сей политик разумно предпочитал действовать за кулисами. Но его незримая режиссура была тем не менее чрезвычайно эффективна. Даже после того, как он был отрешен от верховной власти. Правда, теперь в его руках оставался лишь один инструмент – собственное устное и письменное слово, но пользовался он им виртуозно. Тем более что теперешнее положение Черчилля – критика, который может бить новое правительство наотмашь, сам уже ни за что не отвечая и приписывая преемнику ошибки предшественника (себя самого), – весьма тому способствовало.

Вот замечательно яркий пример: выступая 9 октября 1948 года на митинге консервативной партии в Уэльсе, Черчилль так отозвался о деятельности правящей партии лейбористов: «Лейбористы больше, чем любая другая партия, нарушили обещания, ранее данные нами евреям в Палестине, и своими поразительно неумелыми действиями навлекли на нас ненависть и дурную славу как в Палестине, так и во многих других частях света» (334). На что лейбористы, обладай они таким же даром слова, могли бы возразить, что Черчилль и сам навлек на Англию не меньшую ненависть своими «поразительно умелыми» действиями…

Новое правительство, сформированное победителями-лейбористами, в целом осознавало ошибочность, идейный крах всей ближневосточной политики Черчилля. Например, министр иностранных дел Эрнест Бевин считал причиной арабских волнений в Палестине возмущение властью еврейских денег и воспрепятствовал въезду в Палестину 100 000 евреев, выживших в ходе войны и Холокоста и находившихся в лагерях для перемещенных лиц в британской и американской зонах Германии (307).

Крутой разворот! Но было уже поздно. Шестьсот тысяч евреев в Палестине, полностью вооруженных: вот плоды четвертьвековой деятельности Черчилля. И с этой сотворенной его руками силой усталая, экономически и политически обескровленная Англия справиться уже не могла, да и не очень-то хотела. Что получилось в результате этого? Безусловная, безоговорочная капитуляция Англии перед евреями:

«Столкнувшись с беспорядками и насилием и не имея сил и желания сопротивляться им, британское правительство приняло решение об образовании совместной англо-американской комиссии. Комиссия была призвана выработать рекомендации о будущем устройстве Палестины в свете того, что Великобритания собиралась в ближайшее время отказаться от мандата на Палестину. Комиссия рекомендовала разделить территорию британской подмандатной Палестины на два суверенных государства – одно еврейское, а другое арабское» (308).

Ничего иного сионисты и Черчилль и не хотели. Сбывалась мечта всей их жизни. Зеленый свет созданию Израиля наконец был дан.

Оценивая этот факт, мы, русские, должны иметь в виду одно немаловажное обстоятельство. Еще в 1946 году, за два года до возникновения Израиля, Черчилль утверждал: «Мысль о том, что еврейский вопрос может быть решен путем масштабного переезда евреев из Европы в Палестину, слишком глупа, чтобы сегодня занимать ею наше время в парламенте» (316). Конечно, он, как обычно, лгал или, как минимум, лукавил, ведь на самом-то деле именно так вскоре все и происходило, именно так и сложился сегодняшний Израиль, давший приют пяти миллионам евреев. Признаем же: создав Израиль, Черчилль способствовал оттоку евреев со всего мира в этот их «центр национальной жизни». Разгрузил Европу, особенно Польшу и Германию, а со временем и Россию (Америку в гораздо меньшей степени; как говорил мне мой друг, проживший там 20 лет, американский еврей всегда не прочь отправить в Израиль другого еврея на деньги третьего, но сам ехать не собирается). За что, в общем-то, стоит сказать ему спасибо. Такие вот парадоксы истории, такая вот диалектика.

А что касается арабов и англичан, то у них оснований благодарить Черчилля не имеется ровным счетом никаких, как раз наоборот. Но случилось так, что Господь не дал ни тем, ни другим лидера, в достаточной мере одаренного, чтобы противостоять Черчиллю. Поэтому, например, дальнейшее поведение английского правительства выглядит глуповато-беспомощным, напоминая махание кулаками после драки. Так, поначалу оно упрямо уперлось, не желая признавать государство Израиль – демонстрируя жалкое, бессильное сопротивление неизбежному и убогий протест против наглой несправедливости. И тогда Черчилль, указав, что девятнадцать стран уже признали Израиль, с торжеством победителя надменно и свысока выговаривал побежденному: «Да, евреи вытеснили арабов с большей территории, нежели предназначалось им согласно разработанным нами схемам раздела Палестины. Но они учредили там эффективно работающее правительство. В их распоряжении находится победоносная армия, их поддерживают как СССР, так и США. Может быть, это неприятные факты, но можно ли их оспаривать? Нет, – и я как раз и говорю об этом. Мне кажется, что нельзя игнорировать находящееся в Тель-Авиве правительство Израиля и вести себя так, как будто его не существует». Черчилль указал, что Великобритания должна «безотлагательно» послать своего дипломатического представителя в Тель-Авив (335).

В дальнейшем, когда и этот его план осуществился, Черчилль лишь изредка пытался направлять ход событий, покровительствуя Израилю перед лицом США по мере сил. Так, он писал президенту Эйзенхауэру 16 апреля 1956 года, лелея план нападения на СССР и ловко играя на слабых струнах старого антисоветчика: «Поразительно, как эта крохотная еврейская колония смогла стать убежищем для своих соплеменников из всех стран, где их преследовали так жестоко, и одновременно проявить себя как самая эффективная военная сила в регионе. Я уверен, что Америка не останется в стороне и не захочет увидеть, как израильтян одолеют с помощью русского оружия, особенно если мы будем заставлять их сдерживаться, когда у них еще остается шанс отбиться» (360–361). В искусстве подстрекать ему не было равных.

Попытка подцепить на крючок президента Америки, используя Израиль как приманку, была глубоко продуманной, целенаправленной. Ведь еще в феврале 1955 года, присутствуя на конференции премьер-министров стран Содружества в Лондоне, Черчилль получил письмо от Джеймса де Ротшильда, в котором тот предлагал принять в Содружество Израиль. И Черчилль поддержал эту инициативу, тогда же написав Идену: «Это важный вопрос. Израиль – это мировая сила, и он обеспечивает нам связь с США» (357). Да, теперь уже вопрос стоял именно так, и Англия должна была думать о покровительстве со стороны Израиля, искать его. И это тоже было делом рук Черчилля.

Что сказать в заключение этой темы? Отдавая должное памяти Черчилля в статье, опубликованной в «Джуиш кроникл», сионист Гарри Сахер, один из авторов приснопамятной Декларации Бальфура, выразительно, образно и точно писал: «Характерно, что он призывал своих соотечественников рассматривать создание Государства Израиль в тысячелетней перспективе. Не мелочные расчеты эфемерного дипломатического выигрыша или проигрыша привели его к сионизму; для него это было частью великого прилива истории» (374).

Этот прилив вынес наверх евреев, но утопил англичан.

Как искусство английского политика рождало врагов Англии

Итак, Израиль – многовековая мечта мирового еврейства – был воссоздан на карте мира. За этими словами – десятилетия напряженной борьбы сионистов и их верного помощника, Уинстона Черчилля. Не следует думать, что эта борьба была легкой. У израильского проекта были серьезные враги, в первую очередь – теснимые на своих землях арабы. В их глазах Англия и англичане, стоявшие с 1920-х годов за спиной их смертельного и непримиримого врага, тоже стали такими же врагами. И даже еще более ненавистными, поскольку зачастую прикрывали свои действия лживо-лицемерными, показными заботами о подопечных арабах на подмандатной территории.

Надо признать, что эта ненависть арабов была навлечена на Англию и англичан позицией, высказываниями и действиями Черчилля как никого иного. Поскольку в правящем классе Великобритании были и другие политики, совсем иначе понимавшие цели и задачи своей страны на Ближнем Востоке.

В частности, предшественник Черчилля на посту премьер-министра Невилл Чемберлен, выступая на заседании комитета по делам Палестины британского правительства 20 апреля 1939 года, совершенно правильно подчеркивал (ввиду роста международной напряженности), что «для Великобритании было «делом колоссальной важности иметь мусульманский мир на нашей стороне». Чемберлен добавил: «Если мы должны задеть интересы одной из сторон, давайте заденем интересы евреев, а не арабов». В результате появилось принятое в мае 1939 года решение британского правительства, провозглашавшее новый курс, который должен был обеспечивать сохранение в Палестине постоянного арабского количественного большинства, в то время как евреи должны были оставаться меньшинством населения» (198–199).

Перед нами выразительный пример вполне античерчиллевского подхода к делу, поданный настоящим патриотом Англии и все правильно понимавшим, умным политиком Чемберленом, который хотел создать для своей страны колоссальную опору на Ближнем Востоке из многомиллионного арабского населения, располагавшего важнейшими и неиссякаемыми нефтяными ресурсами.

Этот курс, как мы помним, был поломан с приходом Черчилля в то же кресло премьера, после чего все козыри в ближневосточном регионе получили в свои руки военно-политические противники Великобритании – Италия и Германия. Не приходится удивляться, что, как пишет Гилберт, «подрывная пропаганда германских и итальянских фашистов настраивала арабов как против евреев Палестины, так и против англичан на Ближнем Востоке» (140). Ведь пуще всякой пропаганды эти настроения формировала сама черчиллевская Англия. И худшим из ее деяний, порождавшим рост розни и вражды между арабами и евреями, а также ненависти арабов к поддерживавшим евреев англичанам, было усиленное накачивание Палестины евреями со всего мира, производившееся по согласованию с сионистами, но по указаниям Черчилля.

Сам Черчилль со временем расскажет об этом беззаконии, чреватом бесчисленными жертвами, в удивительно ласковом и милом тоне: «Годы, в которые мы приняли обязанности управления подмандатной территорией, были самыми яркими, которые когда-либо знала Палестина, и они были полны надежды. Конечно, всегда существовали трения, потому что евреям позволили во многих случаях выйти далеко за пределы строгих рамок, установленных действовавшими на британской подмандатной территории положениями» (311). Он и никто другой сам же и «позволил» евреям это, но был, мягко говоря, нестрог по отношению к себе.

Оправдывая свои действия, Черчилль, уподобляясь марксистам-политэкономистам, не раз упирал на то, что деятельность евреев в Палестине ведет-де к экономическому подъему Палестины, к расцвету сельского хозяйства, электрификации, образованию рабочих мест и тому подобной прелести.

Немного надо было ума, чтобы понимать простую вещь: арабы хотели оставаться пусть дикими и бедными, но вольными хозяевами своих бесплодных пустынь, а вовсе не благополучными поденщиками на цветущих еврейских плантациях. Они отстаивали свой образ жизни, свою цивилизацию, не признавая западную систему за эталон. И готовы были умирать за это. И убивать. Не желая считаться с этой простейшей, но неотразимой правдой жизни, Черчилль обрек регион и связанную с ним в то время Англию на кровавую бойню, не имеющую ни конца, ни исхода. Видел ли он это? О, да! Ведь сам же и писал в статье «Палестина на перепутье» («Дейли телеграф» 20.10.1938): «До небывалых масштабов разросся кровавый конфликт между арабами и евреями, конец которому уже не просматривается» (181). Конечно, это не заставило его отступить. И кровавую кашу пришлось потом хлебать полной ложкой всем участникам конфликта.

Мы помним, что угроза насилия витала в воздухе Палестины издавна, прорываясь периодически, как это было, например, еще во время первого визита Черчилля в начале 1920-х годов. С тех пор, по мере прибытия все новых партий еврейских иммигрантов, ситуация только ухудшалась, пока не дозрела до буквально предвоенного состояния к концу 1930-х годов. Гилберт пишет по этому поводу:

«Начало арабских волнений в Палестине относится к апрелю 1936 года, а к весне 1939 года нападения арабов на британские войска и военные объекты стали непрерывными. Согласно статистике британского Министерства обороны, британские войска за трехлетний период убили пять тысяч палестинских арабов» (198).

«В 1938 году рост напряженности в Европе и ухудшение ситуации в Палестине были неразрывно связаны между собой. Из Германии в Палестину продолжали прибывать все новые и новые волны еврейских беженцев, что привело к возобновлению нападений арабов на евреев и ко множеству арабских атак и мятежей против британцев. Британские войска были вынуждены построить ряд фортов по всей стране и установить оборудованные пулеметами доты на всех въездах в Иерусалим» (179).

Иными словами, англичане оказались явочным порядком вынуждены противостоять арабам, спровоцированным евреями, оказались втянуты в вооруженное кровопролитное действо. Арабов можно было понять, их терпение не могло быть безграничным. Но англичане в тот момент понимания не проявили; и в этом главная «заслуга» Черчилля – реальные плоды его многолетней политики в Палестине. Ему-то, исходя из еврейских интересов, обострение отношений с арабами было только на руку.

Но Палестина, в конце концов, лишь крохотный кусок земли на Ближнем Востоке, а вовсе не главная сцена той мировой битвы, которая имела разразиться в ближайшем будущем. Необходимость рассматривать страны Оси как потенциального противника в грандиозной войне ставила ответственных английских политиков перед возможностью ожесточенных боевых действий в Северной Африке и на Аравийском полуострове (жизнь позже подтвердила это), а значит – перед необходимостью искать опору в арабском большинстве. Гилберт отмечает:

«Невилл Чемберлен и остальные члены правительства были убеждены, что не следует раздражать арабов. Они видели, что успех политики Великобритании в Средиземноморье и на Ближнем Востоке будет в перспективе зависеть от доброй воли арабов и мусульман. В 1938 году под властью Великобритании находилось самое большое число мусульман в мире, в том числе двадцать миллионов мусульман в британской Индии. Помимо наличия такого значительного числа собственных мусульманских подданных, Великобритания должна была учитывать необходимость тесного взаимодействия и сотрудничества с двумя независимыми мусульманскими странами, Египтом и Ираном. Взаимодействие с Египтом было крайне важно в свете обеспечения безопасности судоходства по Суэцкому каналу, а с Ираном – для того, чтобы там могла проводить добычу нефти Англо-Персидская нефтяная компания, снабжавшая топливом британский флот» (183–184).

Еще в январе 1938 года кабинет Чемберлена попытался как-то пригасить разгорающийся в Палестине конфликт, примирить стороны на конференции в Сент-Джеймсском дворце, в ходе которой арабские и еврейские лидеры сидели за одним столом. Но она не увенчалась успехом, в первую очередь, из-за позиции Черчилля, предлагавшего, если арабы отвергнут квоту еврейской иммиграции, действовать в Палестине уже без согласия арабов и в пользу одних лишь евреев. Все стороны расстались разочарованными и недовольными друг другом (195).

В течение этого года ситуация только накалялась. С полным пониманием дела 21 декабря 1938 года (то есть уже после «Хрустальной ночи» и наметившегося разрыва с Германией) министр авиации сэр Кингсли Вуд доложил кабинету точку зрения штаба Военно-воздушных сил: «Если в ходе следующего кризиса мы окажемся во враждебном арабском окружении на Ближнем Востоке, то мы будем совершенно беззащитны с военной точки зрения» (194–195). «Зависимость британского правительства от доброй воли арабов, – замечает Гилберт по этому поводу, – стала очевидной всем членам кабинета министров».

Как всегда, Черчилль оставался при своем мнении. Он открыто заявил, что ни в малейшей мере не признает справедливость того тезиса, что «мы не сможем выиграть войну без поддержки арабов» (214). Еще бы! Ведь он сделал все, чтобы превратить арабов во врагов Англии, «ни в малейшей мере» не заслужившей их поддержки…

Ответственные политики хотели ответственной политики на Ближнем Востоке. И Черчилль, будучи умным человеком, все это, конечно, тоже отлично понимал. Но интересы сионистов, да и личные интересы были для него важнее интересов страны. Мы уже знаем, какую линию в регионе он начал проводить, став премьер-министром в мае 1940 года. Он и не подумал озаботиться умиротворением арабов за счет сдерживания еврейских претензий. Он не сделал и малейшей попытки превратить арабов из врагов в союзников. Все наоборот: своей задачей он ставил вооружение евреев и увод британских войск из Палестины. И, как обычно, проявлял верх цинизма и лицемерия, саморазоблачаясь в попытке убедить коллег: «Совершенно экстраординарным является то обстоятельство, что теперь, когда война, возможно, вступает в самую опасную фазу, мы вынуждены содержать в Палестине гарнизон численностью в одну четверть нашего гарнизона в Индии – и все это с целью насильственного проведения политики, не пользующейся популярностью ни в Палестине, ни в Великобритании». Уравновешивая арабов евреями и наоборот в рамках формируемых в Палестине местных воинских частей, сказал Черчилль, «мы не только сможем дать выход склонности к риску, свойственной характеру обоих народов, но и добьемся еще и того, что каждая община сможет следить за другой» (214–215).

Ясно каждому, что результатом немедленно стала бы открытая полномасштабная война между евреями и арабами. Ясно и то, что арабы за такое «благодеяние» немедленно ударили бы в спину британцам. К счастью, у военного кабинета хватило ума не послушать демагога и не пойти ни на вооружение евреев в Палестине, ни на создание объединенных еврейско-арабских отрядов (215).

В итоге антиарабской политики Черчилля случилось то, что должно было случиться: в 1941 году «в Багдаде Рашид Али аль-Гаилани, лидер иракского националистического движения, имевший связи с нацистской Германией, возглавил мятеж против британцев. Захватив власть в Багдаде, Рашид Али заверил немцев, что природные ресурсы его страны станут доступны странам Оси в обмен на признание Германией права арабских стран на независимость и политическое единство вместе с правом «расправиться» с сотнями тысяч евреев, живших тогда в арабских странах. Рашид Али был разбит, но его восстание, происшедшее в момент военной слабости Великобритании на всем Ближнем Востоке и в Греции, вызвало сильное раздражение британских властей» (255). Подавление этого восстания потребовало от Англии больших усилий и стоило жертв.

Со временем Черчилль, опять-таки с запредельным цинизмом, скажет об арабах: «Они сделали для нас очень мало во время войны и во многих случаях только создавали нам проблемы. Он припомнит это, когда придет день расчета».

Можно подумать, что кто-то, кроме него самого, был в этом виноват! Не кто иной, как сам же Черчилль довел арабов до остервенелой вражды к Англии. Черчилль своими руками создал для Гитлера опору в лице арабов, а Великобританию этой опоры лишил. Хотя евреи и так никуда бы не делись, будучи едины с англичанами в отношении немцев – общего врага. Их союзничество не надо было покупать, а вот арабов – надо, но Черчилль не хотел этого делать, щадя интересы евреев. Юдофилия Черчилля дорого обошлась Англии. Не считая крови англичан, они потеряли куда большее: свое место в мире.

Счета, написанные кровью

Кстати, о крови англичан. Завершая тему, я вынужден обратиться к странице истории настолько кровавой и позорной, что даже вчуже читать ее жутковато и противно. Но историк, как и врач, не имеет права отворачиваться от больного – если речь идет о болезни общества или века.

Когда шло дело о защите интересов евреев, Черчилль с легкостью ставил на карту не только свою репутацию и интересы Англии, но даже жизни своих соплеменников, англичан. Он готов был английской кровью оплачивать еврейское благополучие. И все же одно дело, когда эту кровь проливали немцы или арабы, – и совсем другое, когда это делали сами же евреи, ради которых Англия, ведомая Уинстоном Черчиллем, шла на столь впечатляющие, огромные жертвы.

Дело в том, что, поднакопив силенок (в первую очередь людских ресурсов) и вооружившись, легально и нелегально, палестинские евреи, руководимые сионистами, перестали сдерживать и как-то ограничивать себя не только в целях, но и в средствах. А попытки англичан наложить некие ограничения, ввести ход дел в установленные ранее рамки стали вызывать у них сопротивление.

Черчилль, как всегда, встал на сторону евреев. К примеру, став премьером, он осудил действия министра по делам колоний Малькольма Макдональда[146], наложившего десятилетние сроки тюремного заключения на сорока двух евреев, схваченных в момент обучения владению оружием (сорок третий был приговорен к пожизненному заключению). Он считал, что эти «жестокие наказания… за их попытки объединиться в отряды самообороны и научиться обращению с оружием привели к тому, что нам приходится держать в Палестине совершенно ненужное количество войск для защиты еврейского населения». Его настойчивые требования вооружить евреев в Палестине не получили поддержки кабинета (218–219).