Прайд. Кольцо призрака

– Какие деньги? Денег не надо. Просто надо сказать, что я была у тебя шестого июля. Вечером, в гостях, пятница, конец недели. Всего-то.

– Кому сказать? – немного в нос протянула Мадам.

– Не важно. Одному человеку, – лихорадочно заторопилась Ирина и вдруг почувствовала, что все напрасно и говорит она зря. Но в отчаянии, с чувством последней бесполезной попытки постаралась объяснить: – Ты же знаешь Аллу, ну, эту Аллу-риэлтэршу. Ту, что убили. На другой день, шестого. Что ты молчишь?

– Ну-ну! – ласково рассмеялась Мадам. – Солнышко, ну кто же о таких вещах просит? Может, ты и была у меня шестого. Но, во-первых, я этого не помню. А если бы и помнила? Извини, если честно, ты меня просто удивляешь. У меня Стеша, его трепать начнут. Нет уж.

– Что же мне делать? – Холод иглами лег на сердце Ирины.

– Не знаю, киска моя, не знаю, – весело засуетилась Мадам. Но Ирина уловила в ее голосе откровенное осуждение, даже обиду. – Извини, по правде, не ждала от тебя такого. Ты тонкая, изящная, все сечешь и тут вдруг… О! Женька там уже обалдел на жаре. – Кольцо скрипнуло о телефонную трубку. Голос Мадам иссяк, превращаясь в беличье цоканье.

– Вот что, слушай. Забеги к Лолитке. Она согласится, увидишь. Лолитке теперь наплевать на все. Ей недолго осталось, она не откажет, ей терять нечего. Все! Надо бежать! Киска, целую в носик.

Ту-ту-ту.

«Опять чей-то голос в телефоне или голоса. Звонила оператору, говорят: “Проверяли. Все в порядке. Левых подключений нет”. Как странно».

Будто огромный зал, воздушные своды, арки. А голос вертлявый, тонкий. Кто-то забрался в щель и оттуда хитро выглядывает:

– … вот вы не отвечаете, а ведь за вашей дамочкой должок. Не забудьте, она самовольно, без нашего нажима, так сказать, по собственному желанию приняла решение. Все по правилам. Но мы еще посмотрим. Надеюсь, даже уверен, все еще у нас получится.

Ту-ту-ту.

Ирина с досадой положила трубку.

«Надоело. Но почему-то каждый раз слушаю, даже вслушиваюсь. Сердце начинает глухо биться. А, наплевать, такая тоска давит!..

Лолитка тоже не согласится. Злая как собака. Она сейчас никого не жалеет, ее не уговоришь, не упросишь. А вдруг?…»

Ирина вышла из вагона на станции «Римская» и остановилась в переходе. В гроте под скалистым сводом на разбитых рифленых колоннах грустят голые пупсики. Что было в голове у этого скульптора? При чем здесь Рим? Педофилия какая-то.

Вот и дом Лолитки. Запах нищеты. Не поймешь, из чего он слагается. Застоялая кислая капуста, кошачьи похождения, лекарства, старые тряпки, жир, пот, грязные волосы, сырость, не просыхающая даже в такое пекло. На желтых обоях сальные пятна – расплывшиеся пауки с лапками.

«Лолита. На кого она стала похожа! На улице встретишь, не узнаешь. Куда девались знаменитые Лолиткины губы? Пухлые, полные сока. Зрелая вишня под тонкой блестящей кожицей. Теперь через все лицо сверху донизу выпуклый шов, как на стручке гороха. Сейчас лопнет шов, распадется лицо на две половинки, и тогда оттуда посыплется что-то сухое, больное…

Только глаза остались живые, светлые, желтые, ярко горят».

Ирина незаметно огляделась с порога грязной комнаты. «Где нарядная пестрота, всегда так любимая Лолитой? Нет ковра на стене. За стеклом обшарпанного серванта банка с помидорами, заклеенная вздутой зеленой плесенью. А ведь вокруг нее жили слащаво-прелестные девушки в хрупких сахарных кружевах. Жеманные, чисто вымытые, холеные. Была еще собачка, вечно грызущая розовую игрушечную косточку. Веселая Лолитка, веселый ее фарфор. Все сгинуло, сдуло дурным ветром беды. Спустила по дешевке или отдала все так, за бутылку».

– Не сердись, что я без звонка. – Ирина сказала это чуть подобострастно, неуверенно.

– Чего надо? – Взгляд недовольный, так, мельком взглянула. С сухим треском кашлянула в ладонь. – Проходи, раз пришла. Что, хороша Лолитка?

– Вот торт…

– Лучше бы водяры взяла.

Зашевелилось ватное одеяло на широкой кровати. Те же сальные пятна на одеяле – пауки с лапками. Из-под кровати высунулась маленькая серая рука. Требовательно стукнула граненым стаканом об пол.

– Торт будешь жрать. Вот только высунись, высунись, морду кремом намажу! Шоколадным. Будешь Абамой из барака. В Америку свою хочешь? – злобно оскалилась Лолита, наклоняясь, приподнимая угол одеяла.

Рука со стаканом проворно исчезла.

Ирина села на костлявый скрипучий стул.

– Говори! Ты же так просто не придешь. На торт развелась. Но вообще-то наслышаны мы про ваши делишки.

«Про какие?» – хотела спросить Ирина. Но удержалась. Вон как смотрит. Кривит стертые синие губы. Ирина проговорила робко, покаянно:

– Лолит, понимаешь, влипла я в одно дело…

«Надо же: подскочило Пашино словечко «влипла». Паша сказал, потом спохватился, морщился – сорвалось».

– Это ты про Алку-покойницу! Ясненько. – Голос с насмешкой. А глаза светлые, с золотом. Видят уже свое, нездешнее. – Влипла, говоришь? У нас это без проблем. Тащи бутылку – будет тебе алиби. – Она приблизила лицо с горящими глазами. Прохрипела, брызгая слюной. Ирина едва сдержалась, чтоб не вытереть губы и щеку: «Вдруг заражусь?» – постеснялась.

– Что молчишь? За этим пришла. За этим. – Лолита вдруг хрипло засмеялась. Открылись белоснежные, крепкие зубы. А губ нет, высохли. – Алиби всем надо!

– Да, – с трудом выговорила Ирина.

– За бутылку – подтверждаю! Присягу дам, прямо на Библии. Хоть на суде, хоть где! – послышалось из-под кровати. Голос сиплый, глухой, прокуренный. – Как я ненавижу вашу страну!

– Заткнись, демократ хренов. Уже намитинговался, довыступался еще в прошлом веке, теперь лежи тихо, – оборвала его Лолита. Проговорила мечтательно, с какой-то безнадежной, далекой завистью: – Сама звонила. Мадам. Беспокоится о тебе, значит. Так надо понимать. Ей-то это сделать не с руки. Муж у нее знаменитый. А мне теперь наплевать. Алиби – так алиби. Мне все одинаково, к этому идет.

Вовчик под кроватью заворочался, уныло, по-собачьи завыл.

Ирина вышла из подъезда и тут же в подвальном магазинчике купила бутылку водки и палку колбасы.

– Живут же люди! И выпивка тебе, и закуска. – Кто-то завистливо вздохнул за плечом. Ирина оглянулась. Бич. Плоское опухшее лицо. Так же осторожно спряталось за углом. «Бич – бывший интеллигентный человек», – вспомнила она слова отца.

«Следят? Да нет, кажется».

– Чего долго? Давай, давай. – Лолита нетерпеливо схватила бутылку прямо из рук. Красивыми крепкими зубами скрутила с бутылки алюминиевый колпачок. Ирина нашла на столе грязный нож, превозмогая отвращение, нарезала колбасу толстыми кусками.

Из-под кровати высунулась рука со стаканом. Ирина походя удивилась, какая она маленькая, сморщенная, с огромными выпуклыми, как линзы, ногтями на коротких пальчиках.

– Обождешь! – Лолита ногой отодвинула руку со стаканом. Охнув и прихватив ладонью поясницу, сняла с полки два стакана. Мутные, захватанные. Налила себе полный, прищурилась, отмеряя, наполнила второй до половины.

– Тебе, Ирка.

Наклонилась, налила стакан Вовчика по края. Накрыла стакан куском хлеба, сверху положила два кружка колбасы и болотного цвета соленый огурец с провалившимися боками.

Послышался стон урчащий, блаженный. Серая маленькая ручка утянула стакан в темноту под кровать.

Лолита выпила весь стакан разом, запрокинув голову. Острый мужской кадык ходил вверх-вниз по сухому петушиному горлу. Поставив стакан, замерла на миг с остановившимися глазами, приложила ладонь к груди. Нехотя взяла с тарелки кусок помидора, высосала его, сплюнув кожицу на клеенку.

– Это надо чувствовать… – прошептала она, глядя в пустоту. Вдруг гневно повернулась к Ирине. – Пей! Праздник у тебя. Алиби купила.

Ирина послушно выпила до дна. Водка саданула по горлу. Потянулась к колбасе. А тут еще помидоры с луком. И свежий черный хлеб толстыми ломтями.

Лолита словно оттаивала, прямо на глазах. Густым темным соком налились губы., пропал страшный зеленый шов, усмехнулись глаза.

– Угодила ты Мадам, – задумчиво сказала Лолита, поглаживая себя по пустой байковой груди. – Деньги мне предлагала за тебя. Чтоб я тебе алиби устроила… Только от нее мне не надо.

– Соловьи, соловьи, не будите солдат! – неожиданно высоким, очень чистым голосом запел Вовчик под кроватью.

– Деньги? Деньги за меня? – с испугом переспросила Ирина.

– Ты ей Женьку подсунула. Угодила, – повторила Лолита, презрительно оттопырив нижнюю губу.

– Женьку? Ты что? – ахнула Ирина. – Как я могла, подумай?

– Это уже ты думай, мне-то что, – поморщилась Лолита, не глядя на Ирину. – Меня на день рождения не приглашают. Компанию испорчу.

Лолита кулаком ударила по ватному одеялу. Удар получился глухой, беззвучный:

– Пой еще! Кому говорю: пой!

Вовчик сонно выругался, брыкнул ногой.

– Соловьи!.. – снова запел он, еще громче, светло и чисто.

– Мог бы в хоре народных инструментов петь, – вздохнула Лолита. – Спецы говорили: редкий голос.

«Вот и Лолита знает про мой день рождения». В голове Ирины зажужжали пьяные пчелы. «Может, я уезжала?

Всех пригласила, а сама уехала. Да нет, Женька рассказывал, как я кофе подавала… И Паша… Все знают, одна я ничего не помню. Какой-то кошмар».

– Лолита… – Ирина с жадностью потянулась к тарелке за вторым куском. «До чего хлеб свежий. Вкусно».

– Кончилась Лолитка. Лариска я. – Взгляд ее притягивала далекая пустота. С ней она и говорила: – Помнишь, какая была Лолитка? За одни только губы прославилась. Шампанское лилось рекой. Из всех меня одну сразу выбирали. Мадам не обижалась. Подруги. Кончилась Лолитка. Хочешь, сукой меня обзови. Откликнусь. Плевать. Нет, погоди. – Лолита приблизилась лицом к Ирине. Глаза по края налиты кипятком. Обожгла: – У, актриска! Вот кто сука оказалась по всем правилам. Я тебя за свою девку держала, а ты… Где в тебе столько дерьма пряталось? За один месяц открылась. С Мадам что взять? У нее, может, бабье бешенство, кто знает. Но писаку своего она взаправду любит. А вот ты! Как к Пашке переехала, добилась чего хотела, все свое нутро поганое вывалила. Я тебе звоню: «Принеси, бога ради, бутылку. Подыхаю». А ты: «Ха-ха! Это тебе вредно». Мораль читаешь. Воспитываешь. О здоровье моем беспокоишься. Ну не тварь ли ты после этого?

– Лолита… – покаянно прошептала Ирина.

– А ведь она ко мне приходила. – Лолита зорко глянула на Ирину желтыми с золотой росписью глазами.

– Кто приходила? – задохнулась Ирина. Хотя уже знала, кто.

– Она, – со значением проговорила Лолита. – Алла Семеновна. Я только похмелиться успела.

Вовчик под кроватью с вожделением застонал.

Лолита прохрипела:

– Приперлась среди ночи. А сон алкоголика краток и тревожен. Открыла ей. Та завалилась сюда, села на стул. Вот, где ты сейчас сидишь. Посмотрела я на нее: хороша. Ох, хороша! Вся, как рюмочка, тонкая, волосы смоляные. Только вот глаза ее мне не понравились. Словно дыры, а что в них – не разберешь. И тут она с ходу заявляет: «Одна баба меня пришить хочет. Из ревности. Пугнуть бы ее хорошенько, чтоб отвязалась. Это уже ваше дело – как, а я вам большие деньги заплачу. Лолита, дорогая. Врача, лекарства всякие обеспечу. Я вас вылечу, только избавьте меня от нее. Хочу спокойно жить». Соображаешь, словечко какое: «Избавьте». – Лолита вздохнула, и в ее опавшей груди словно кто-то со свистом подхватил этот вздох. – Только мне от нее не надо…

– Много зелени сулила, – с обидой отозвался из-под кровати Вовчик. Звякнул стаканом и затих.

– Не тебя ли опасалась? – жалящим взглядом глянула Лолита.

– Ты что? – тихо вскрикнула Ирина.

– Что, что?… – передразнила Лолита.

«Алла избавиться хотела. От меня. Зачем? Все получила, что хотела. Пашку увела. Пальчиком поманила и все – побежал. Думала, мстить буду?… Тут сидела. В этой комнате. Алла. На этом стуле!»

– Не знаю я тебя, – задумчиво сказала Лолита, не глядя на Ирину. – Чужая ты.

Лолита перевернула бутылку, слизнула с ладони несколько пролившихся капель.

– Больная Лолитка, – тихо, жалобно проговорила она, глядя все в ту же притягивающую пустоту.

– Врача! Профессора! У-у!.. – отчаянно завыл Вовчик под кроватью. – Профессора самого лучшего. Всех куплю. У меня денег полно. Чемодан, полный зелени. Всех куплю. А она не берет. – Вовчик протяжно всхлипнул. – Возьми деньги. Христа ради, возьми…

– Иди. Посплю, может, немного. – Лолита слабо взмахнула рукой. – Будет тебе алиби. Пятого июля? Вот еще, чтоб не забыть, на обоях запишу. Уходи. Нехорошо мне сейчас на тебя глядеть…

Ирина шла по раскаленной улице. Смог, как гнилой туман, укутал дома. Кажется, уже сумерки. Но нет вечерней прохлады. Наоборот, стекла витрин плавятся от жары. В пелене смога бродили какие-то люди, все люди, люди. «Знают ли они, куда идут? Куда мне идти? Нет, я домой иду, как все. Пусть, пусть он придет. Я теперь не боюсь нисколечко. Скажу ему про Лолиту, и он отцепится от меня навсегда. И чего я так тряслась? Избавлюсь от него. Теперь уже навсегда».

Ирина открыла дверь квартиры. Ходят по комнате мелкие тени. За шторами серая мгла. Там никого нет. Только узорчатый, усталый от жары ясень за окном и маленькая понурая птичка на ветке. Наверное, пить хочет.

Зазвонил телефон. Ирина, глядя на него, мысленно перебрала все, кто мог быть там – на другом конце провода. Дымится телефон. Чей палец крутит огненный диск, набирает номер, ловит ее?

«Нет, правда, что это я? Мне некого боятся. Это Паша. Он еще не знает, как все удачно вышло. Надо ему позвонить. Нет, он просил не звонить. Но теперь-то можно. Что ж я трубку не беру?»

– Это я, Ирина Николаевна, – простой глупенький голос.

– А, Шурочка. – Ирина испытала мгновенное разочарование. «Жаль, что не Паша. А еще лучше, позвонил бы Николай Андреевич. Зачем ему приходить? Теперь можно по телефону. Короткий разговор, и все».

– Вот, Ирина Николаевна. Я хоть по-своему звоню, но считайте, как от Павла Евгеньевича. – Голос ее торжественно окреп. – Мне Павел Евгеньевич предложение сделал. Понимаете какое? Женимся мы. Законно. Завтра заявление подаем. В ЗАГС. – Голос откровенно дрогнул от свежего, еще не обжитого счастья. – Поженимся. Обо всем договорились. В подробностях.

– Что ж, Шурочка… – Ирина откровенно растерялась. «Неужели Паша взаправду решил за нее спрятаться?… Да нет, что-то тут не так».

Какая-то туча заволокла часть ее души. О чем ни подумай – больно.

– Не знаю даже… Поздравляю вас.

– Знаю, как вы поздравляете! Но нас теперь это не касается. Теперь ничто нас не разлучит. Переезжаем в мамину двухкомнатную. Центр его привлекает. В подробностях, – с наслаждением повторила Шурочка. – А мама моя, наоборот, – к Павлу Евгеньевичу. Договорились.

«Значит, вот оно как, центр его привлекает. Теперь весь Центр пропахнет грибами. Ясные цветочно-голубые глаза. Паша целует ее свежее тело в мягкой грибной шелухе. Смахнул с тугой груди травинку. Сосновая хвоя в волосах. На шее – улитки. Улиток Паша скинет на пол, раздавит тапкой. Они хрустят, Шурочка смеется».

– Что вы молчите, не верите? Ирина Николаевна, вы еще пока трубку не кладите. – Голос Шурочки обрел казенную властность. А меня… меня Павел Евгеньевич просил оградить его от ваших звонков, приходов. И я как жена огражу. Можете не сомневаться. А если что, учтите!..

Шурочка вдруг замолчала, сочно закрыв рот, – не наговорила ли чего лишнего?

– Что учтите?