Прайд. Кольцо призрака

– Что-то, Ирочка, вы мне не нравитесь. Не простудились, часом? Жара, а у вас тут кругом сквозняки.

– Танюша, Таня! – слабо позвала Ирина. – Поговори, пожалуйста, с женщиной на телефоне. Ей надо в любую сторону, только подальше и подешевле. Ко мне тут пришли.

Николай Андреевич осмотрел плакаты на стене.

– Глядите-ка! Вы на всех фото. Даже со львами! Африка, Мадагаскар, Гаити, Таиланд… Везде были! Любите летать?

– Да.

– Особенно взлет и посадку?

Ирина удивленно посмотрела на него:

– Люблю.

– Все как раз этого-то и боятся: взлетов и посадок. А вас возбуждает?

– Я этого не говорила!

– Понимаю. Ох, как я вас понимаю! Душа опускается, дух захватывает. – Он ласково заглянул ей в глаза. – Нега по всему телу… Принцип удовольствия находится в подчинении у влечения к смерти… Ну? И как там? Везде?

– Везде все то же – жара.

– Это вот вы помните. А то, что было здесь, в Москве шестого июля, не помните!

– Я вспомнила. Я была…

Николай Андреевич прервал ее, не дав договорить:

– Вы уверены?

– Не знаю. Нет! Не уверена.

– Вот именно! – отчего-то обрадовавшись, воскликнул Николай Андреевич. – Вот именно! Все эта неуверенность. Отсюда наша неудовлетворенность, общая неудовлетворенность ни в чем. Она-то, неудовлетворенность, и приводит к неспособности к настоящему цельному чувству. Здесь уже не до того, чтобы полюбить по-настоящему, до смерти полюбить – обоготворить предмет любви. Это неспособность достойно оценить саму любовь, как Элоиза, Петрарка, Дон-Кихот… Вполне может быть, Элоиза была толста, Лаура картавила, а от Дульсинеи пахло навозом. Но!..

Ирина вдруг вспомнила: «Алла! Убили Аллу. Аллу убили».

– А я, знаете, зашел, думаю, может, тоже путевочку себе подберу, куда-нибудь на Валаам. Со свой женушкой отдохнем от жары, – простодушно и скоро сыпал словами Николай Андреевич. Помял руками лицо. Курносый нос, пухлые щеки. Все на вид обычное, безобидное. – Что-нибудь поможете купить? Весь день по жаре, Ирочка, и ночью жара не спадает, даже еще жарче. К тому же дела поручают все больше мелкие. Можно все бросить. Хотя как посмотреть. – Он вдруг засмущался, заторопился. – Простите меня, старика, о таких пустяках, молодой женщине… Да еще столь очаровательной.

«Когда он закончит? Голова кружится». Она откинулась на спинку стула.

– Вот и славненько. Отдохните. А у нас новость. – Сказано это было как бы между прочим. Словно бы Николай Андреевич хотел ее успокоить, даже порадовать. – Впрочем, вы, конечно, в курсе, тайны тут никакой нет. Вы знаете, о ком я. Вернее, о чем. Тело нашли на лесном пожаре. Так, сказать, теперь объект неодушевленный. Впрочем, во всех протоколах пишется как о живом, только в прошедшем времени. Был, была, жила, работала, была прописана по адресу… и так далее. Главное установлено, что задушена. И так, знаете, простенько, гитарной струной. Никаких усилий, ни борьбы, ни страданий. Стальная петелька, и никуда не вырвешься. Вы играете на гитаре, Ирочка?

– Да, – простодушно кивнула Ирина. – Когда-то играла. То есть нет, нет.! А что?

– Это я просто так, к слову, – ласково заулыбался Николай Андреевич. – Соседи по ночам играют на гитаре. Другие бы жаловались на шум, а мне нравится. Живу, знаете ли, холостяком. По ночам одиноко.

«Как же это? Живу холостяком. Только что говорил про жену. Обманывает меня, да еще так откровенно, небрежно, врет прямо в глаза».

Ирина моргнула. Ей показалось, ресницы стукнули, как деревянные.

– Осторожно, спинка! – заботливо подскочил Николай Андреевич, – Говорил же вам, ненадежна. Заметил я, женщин обычно привлекает прочность, основательность, надежность. Но вы у нас нестандартная женщина, Ирочка. Редкое в вас обаяние.

Ирина, болезненно хмуря брови, стараясь понять истинный, скрытый смысл его слов, молча опять подняла на него глаза.

– Все. В Индию ничего нет. Индия кончилась, – хрипло, с раздражением кричала в трубку Таня. – Осталась Дания. Там прохладно.

Ветерок прошелся по кабинету, шевеля листки бумаги на столе.

– Ухожу, ухожу! До свидания, – отступая, проговорил Николай Андреевич. – Гитарной струной задушить! Чувствуется настоящая ненависть. А вы отдохните, Ириночка. Пятое июля, пятое июля… Вы без напряга, спокойненько вспомните. Может, кто-то вас видел в этот день, подтвердит. Такой пустяк. Мы живем в тесном мире. Что Дания, что Таиланд – в наше время все рядом. Уверен, что вас видели подруги, знакомые. А уж кто-то особенно близкий непременно вспомнит. Уверен…

Павел поднялся с кровати и, не одеваясь, прошел в душ. Ирина посмотрела ему в спину, мельком взглянула на гитару в углу. Потом нашла на полу пульт, включила телевизор. … Правительства всех уровней… совещания и заседания. На телевизионной картинке лица всех чиновников выражали озабоченность, и все они старательно хмурили брови. Она не могла понять смысла того, что они говорили, кроме того, что населению предлагалось собирать пакеты с молоком и другие продукты в помощь погорельцам. «Это логично», – подумала Ирина: – «Единственное, что сейчас не портится, это искусственное молоко». Она подошла к холодильнику, приложила холодный белый пакет порошкового молока к лицу и долго оцепенело сидела у открытой дверцы холодильника, пока опять не зазвонил телефон.

Ирина оглянулась на дверь душа. Павел не торопился выходить, наслаждался короткой прохладой. Ирина подняла трубку. Опять чужой разговор:

– Люди ищут последовательности в происходящих событиях, какого-нибудь порядка. Полоса удач, полоса неудач. «О! Это произошло не случайно», – говорят люди. Человек уверенно ставит на семь, а выпадает тридцать три с половиной!

– Ну, Иришка, ну хотя бы из чувства простого благоразумия… – Павел вышел из душа, подошел к ней, руки положил на плечи, помог ей встать, коснулся лбом лба, откинулся назад: – После того, как у тебя побывал твой новый гость. Из органов. Кстати, я сам догадался, ты мне даже не соизволила перезвонить. Ну, не важно, не важно. Котенок… Уверен, ты сама отлично все понимаешь.

– Что понимаю? – почему-то виновато переспросила Ирина.

– Неужели не ясно? – В глазах его жестко блеснуло нетерпение, досада. – У меня на завершении крупнейшая сделка в моей жизни. Эти япошки… Если что не так, любая мелочь – всё сорвется. Они уйдут со сделки. А желающих и без меня достаточно. А здесь вдруг какая-то уголовщина. Просто какое-то время нам лучше не видеться. Скажем, месяц, два. Ну, сейчас я не могу сказать точно. Пока сделка не закроется. Придется потерпеть. Думаешь, мне будет легко? И… почему ты пришла без звонка?

– Я звонила. Ты был недоступен. Вот рубашку твою с дня рождения принесла. – Ирина смотрела на него с жгучей тоской, отдающей болью где-то в глубине груди, в корнях сердца.

«Такой родной. Детские тонкие волосы. Весь мой. Ходит по комнате, на меня не глядит, бросил рубашку на тахту».

– Все пятна отошли, – тихо сказала Ирина.

– Пятна! – криво усмехнулся Павел. – Выходит, мы теперь без единого пятнышка. Приятно слышать. Но вот это. Звонила Мадам. От нее я узнал кое-что новенькое. Ты, конечно, в курсе, но мне ни полслова. Оказывается, тело нашли и уже была экспертиза. Ее задушили. Как же ты могла после этого вот так просто прийти ко мне? Ты же не малое дитя. Не соображаешь, что ли? Ведь за тобой могут… – Он оглянулся по сторонам, тихо задохнувшись. – Все это потянется ко мне.

– Почему? Что потянется? Ты что? – неуверенно, слабо возразила Ирина, и он, услышав эту неуверенность, остро, пронзительно поглядел на нее. – Ты умудрилась Шурочке позвонить, про Аллу ее выспрашивала. Где она, да что, да когда. Просто так интересовалась? Или думала: Шурочка по дурости сболтнет что-нибудь?

«Вот чувствовала, не надо было Шурочке звонить. Она же все Павлику доносит. Влюблена в него по уши, как десять кошек. Что еще она наплела про мой звонок? А ведь мне надо попросить его о главном. Чтоб он подтвердил… Только как к нему сейчас подступиться? Весь на нерве».

– Ты что, котенок? Вроде хочешь мне что-то сказать, – проницательно взглянул на нее Павел. Он наклонился, взял в ладони ее лицо, повернул к себе. – Давай начистоту… Если сумеешь.

– Да нет. Ничего особенного, – растерялась Ирина. Краска смущения залила ей лицо. Слова обрели шероховатость, неуклюжую тяжесть, и она с трудом выговорила: – Просто я хотела, если тебя спросят… В общем, чтоб ты сказал: шестого июля в пятницу вечером я была у тебя.

– Что? – всем телом вскинулся Павел. Отшатнулся. Мягко рассмеялся, качая головой. Прошелся по комнате, поглядел в окно через занавески. – Ну ты даешь! О чем я тебе только что говорил! Ты не слышишь меня. Где ты?

Ирина, укутавшись в простыню, шла за ним по комнате, с болью ощущая беспомощность, безнадежность своих слов. Теперь они и ей казались нелепыми, может быть, даже обидными для Павла, вынуждая его…

– Малыш! – Павел усадил ее на тахту, сел, обнял за плечи, глубоко, медленно поцеловал в глаза. – Дуреха моя, милая. Да я же на все для тебя готов. Ты сама отлично знаешь. Разве я могу тебе в чем-нибудь отказать? Ни в чем.

– Да, да, – покорно кивнула Ирина.

– Но пойми, – он чуть отодвинулся, чтобы лучше видеть ее, – есть поступки бессмысленные, порой даже непоправимые. Так зачем же? Такая сделка, как с этими японцами, может быть один раз в жизни. Я ее не упущу. Ни за что! Может, ты и была у меня пятого июля, шестого, седьмого. Очень может быть. Я не помню. Как и ты не помнишь. И, главное, какое это теперь имеет значение? Раз уж ты влипла… – Он запнулся, поморщился. – Прости, сорвалось с языка. Мерзкое слово. Я хотел не это сказать. Пойми, мы с тобой самые близкие люди, ближе некуда. – Он теснее прижал ее к себе. – Представь, если бы со мной случилось такое, клянусь всем на свете, первым бы делом я подумал о тебе.: как тебя уберечь, не втянуть в эту историю. Уверен, ты со мной согласна, а значит… Постой! – Он с облегчением, с откровенной радостью рассмеялся. – Идея! Как мне сразу в голову не пришло. Сходи-ка к Мадам. Она тебя просто обожает. Все сделает для тебя, увидишь. К тому же, если вдуматься, такой пустяк для нее. Ей-то что? Она Аллу не знала, так, мельком, видела несколько раз – и все. А я… – Он нахмурился, слепо глядя куда-то в открывшуюся пустоту, через ее голову. Закусил губу, еле слышно, сдавленно застонал.

– Пашенька… – Ирина посмотрела на него открытым до самого дна взглядом. Сухая бабочка ночница, сиреневая, седая, прилипла к ее руке, плоско развела крыльями со стертым узором. – Мне очень надо знать. Ты что думаешь… это я? Я могла ее?

– Ничего я не думаю, ничего! – Павел резко вскочил, вытянув руки, отстраняя ее. – Ты эти штучки брось. Хотя, черт, им, конечно, известно, что ты в это время жила у меня.

Он вытер испарину со лба и с тупым недоумением посмотрел на влажную ладонь. Усмехнулся отчужденно:

– Этот месяц ведь я был счастлив. Я поражался – такая близость. Все понимала с полуслова и, главное, принимала. Думаю: вот оно, счастье. Совпадение душ. Ну да, счастье – это совпадение. Чего ждать, искать. Улыбаешься. Смеешься? Хотя, пожалуй, тебе сейчас не до смеха.

Он думал жениться. На мне. Ведь я люблю его. Такого. Страшно тебе, родной? Мне тоже страшно.

Притянутый ее взглядом, с невольной улыбкой сострадания прижал ее к себе.

– Родная, любимая, сейчас ты можешь мне помочь. Именно сейчас. У меня весь мой бизнес на кону. Прошу тебя. Ты так им скажи, слышишь: «Не было у них ничего». В смысле с Аллой. Это все сплетни, треп. Тебе они поверят. Кому другому – нет, а тебе они поверят. Потому что… Женская ревность, подозрительность. А ты вдруг говоришь: «Да вы что? У них ничего не было».

«Это всё Алла. Сделка, контракт здесь ни при чем».

– Потом, когда все успокоится, мы снова… Увидишь, все будет так, как ты захочешь. – Он будто сбросил с себя какую-то тяжесть. – А ты пока смотайся к Мадам. Где она сейчас? На своей новой даче. Съездишь, проветришься.

«Откуда он знает про дачу? Все Шурочка».

– Тебе нужно алиби? Да она с радостью. Уверен. Она же старая-старая, ей все равно. А теперь иди. Где твоя сумочка?

Ирина дунула на руку, но плоская, осыпанная пеплом бабочка прилипла к коже, как обрывок папиросной бумаги.

Звонок в дверь. Павел с неожиданным проворством отстранился от нее, замер.

– Они! – Он затравленно посмотрел на дверь. – Иди в ванную. Запрись там и молчи. Нет, еще хуже выйдет. Вдруг им поссать захочется. Возьми сумочку. Держи вот так. Будто забегала на минутку. Случайно, по ошибке…

Звонок в прихожей безжалостно загремел снова.

Павел вышел из комнаты, задев плечом за косяк. Плотно закрыл за собой дверь. Звонко хрустнул дверной замок.

– Кто пришел! Шурочка! Ну, здравствуйте. – Голос растянуто-вялый, с ленцой, вроде бы со сна. – Что ж вы так, без звонка? Могли ведь и не застать.

Размеренный топот крепких ног. Топ-топ-топ! В гребных шелушинках, свежие, не тронутые червячком.

– Вот, велели внести поправки в контракт с японцами.

Ирина почувствовала, Шурочка глядит на дверь комнаты всепроницающим взором лазурно-голубых глаз. Глядит ноздрями, каждой круглой кудряшкой. И уже с подобострастной ужымкой, с приседанием:

– Думала, может, вам срочно.

– Какие у вас щечки розовые, Шурочка.

– Здоровая я. Не болею потому что.

– Да, да, вы здоровая. Вы, Шурочка, прелесть! – чуть переигрывая, воскликнул Павел. – Очень срочно. Спасибо. Даже неловко. Могли бы прислать по е-мейлу.

– Что вы, Павел Евгеньевич, ни за что. Да, я вот еще принесла.

Шурочка не могла скрыть откровенного разочарования. Видно, ждала она не этой пусто бренчащей благодарности и не откровенно закрытой для нее двери из прихожей. Впрочем, голос ее оставался упрямо-настойчивым. Простой, земной голос, полный услужливой заботы, участия:

– Вот, круассаны купила по дороге. Которые вы любите. Для вас… – Голос Шурочки умильно дрогнул. Она забренчала фольгой. – Еще тепленькие. Из французской булочной. Возьмите. А что у вас так темно? Свет бы зажгли.

Вся она домашняя, тоже теплая, мягкая.

– Ах да, чего это я? – спохватился Павел. Два осторожных шажка от двери. Щелкнул клювом выключатель. – Зачем так много, Шурочка? Мне одному столько не съесть. Я же один.

– Один? – с укором переспросила Шурочка, огорчаясь на явный обман.

– Один.

– Ничего, скушаете. – Шурочкины силы были неиссякаемы. Расплылась в угодливой заботе. – С чайком, с кофе. Тепленькие еще. Настоящие круассаны, не шаурма с котятами. Скушайте, Павел Евгеньевич.

– Ну, Шурочка, ну обеспечили. Я ведь один, мне не справиться.

– Мужчины любят. Я знаю, вот другие не знают… С кофе, с чаем… – Голос Шурочки удалялся, видимо, ее понемногу вытесняли из передней.

– Щечку, Шурочка! Значит, до завтра.

Хлопнула дверь. Павел вернулся. В руке бумажный пакет. Положил на край стола. В комнату вкрадчиво просочился запах печеного теста с примесью прелых листьев.

– Теперь тебе надо идти. – Павел посмотрел на Ирину, с досадой поморщился. – Что ты так смотришь? Я же тебя не гоню. Просто у тебя уйма дел. Надо к Мадам успеть, если она еще в городе. – Он нетерпеливо переводил взгляд с Ирины на дверь, словно раздвигая воздух, чтоб ей было легче пройти. – Все будет так, как ты захочешь. Клянусь. Только прошу тебя, не звони мне, не приходи. Пока. Я сам.

«Какая духота в доме. И эта едкая горькая удушающая гарь пролезает через все плотно закрытые окна, сквозь шторы, ставшие из белых серыми. Нигде не укрыться.

Надо позвонить Мадам. Это Паша верно подсказал, ей-то что. Она Аллу всего один раз видела. Сама говорила.

Как телефонная трубка нагрелась. Будто кто-то говорил только что, прижавшись к ней раскаленным ухом».

– О! Киска моя, как я рада. Что у тебя?

– Помнишь, мы вчера договорились. Я у тебя попросить хочу, понимаешь, пустяк, но мне очень надо. Можно я к тебе прямо сейчас? Заскочу ненадолго.

– Ты что! Меня Женька внизу ждет. Стеша спит. Ты меня на лестнице поймала. Мы с Женькой на дачу собрались. Не подыхать же здесь от жары. Сил нет. Вчера в ванне уснула, представляешь?

– Я ненадолго. – Ирина прижала к груди руки, будто Мадам могла увидеть этот просящий жест.

– М-м-м… – просчитывая что-то в уме, протянула Мадам. – В понедельник. – Мадам обрадованно рассмеялась, воркуя по-голубиному. – В понедельник вся твоя, киска. Значит, в понедельник. Привезу ягод с дачи. Смородины. Ты любишь, я знаю.

– Господи, – с отчаянием вырвалось у Ирины. – Это так долго. Я не могу.

– Да что случилось? – нетерпеливо воскликнула Мадам. – Скажи или хоть намекни. Я теперь буду думать, волноваться. Погоди, я только Женьке крикну, чтоб подождал.

Раздался громкий голос, окрик с гулким эхом.

– Говори. Я для тебя всё… Не стесняйся. Что, нужны деньги, зеленые? Много?