Прайд. Кольцо призрака

– Алла не звонит больше? – Мадам, чуть морщась, разламывала длинными ногтями панцири креветок и осторожно клала розовые кусочки на язык. Десны ее были обметаны чем-то белым. – Хотя чего я говорю, пропала она – и черт с ней.

– Да, говорят… – Ирину замутило от вида полной тарелки тучных креветок, посыпанных мелко накрошенной травой.

– Увидела: тут ей не обломится! – продолжала Мадам, с наслаждением обсасывая креветочную шелуху. Бережно взяла хрустальный бокал с пивом, отставив мизинец с длинным красным ногтем. Сделала несколько крупных глотков. Белая пивная пена на верхней губе как кружева. – Красивая, тут я не спорю. Я ее видела один раз, так, мельком, у Павлика на работе. Но разглядела. Красивая. И одета. Но ты! Ты умница! Ты просто из себя вылезла за этот месяц. Она вся жесткая, властная – эта Алка. А ты, Мурзик, прямо девушка из гарема. Растеклась кисельком. Мужики от этого балдеют. Особенно твой Павлик. Он же в себя влюблен до подмышек. Тут психология нужна. Нас тоже не в щепках нашли. Мы такое сможем, если захотим. Правда, киска? Ты у меня прелесть!

«Ничего не говорить, поддакивать. Делать вид, что я все понимаю. Главное, чтобы она не заметила моего страха, растерянности. Ни о чем не спрашивать. Должно же наконец все само как-то объясниться. День за днем заполнить этот месяц. И тогда я все вспомню и пойму. Надо улыбаться, говорить что-то, поддакивать, соглашаться, кивать».

– Еще подружка твоя была… – Мадам сделала крупный глоток пива. Осторожно тронула языком уголок губ, оставив пенные следы.

– Больно, девочка? – морщась от сострадания, спросил Стефан Иванович.

– Ничего, солнышко, – благодарно взглянула на него Мадам, тихо вздохнула. Оживленно повернулась к Ирине. – Глаза у нее неплохие. У подружки твоей. Заметная девка. Только слишком самонадеянна, дурища полная. С таким характером далеко не уедешь.

«Это она про Наташку, про мою Наталью», – догадалась Ирина.

– Стерва, – неожиданно резко добавила Мадам, чуть нахмурив драгоценный соболь бровей.

«Значит, Наталья тоже была. Значит, все правда. Но почему же я не помню? Все эта жара. От нее амнезия. Есть такая болезнь. Нет, я не больна».

– Ты все-таки выбирай, с кем дружить, – пренебрежительно продолжала Мадам – Сама же видишь, Павлик ее терпеть не может. Тем более. Порвать сразу, и все. Знаешь, какой хоровод у меня раньше был? Но я скоро поняла, для Стефана Ивановича не подходит. Большой писатель. А тут всякие… Вот я тебя учу, а ты, может, умнее меня во сто крат! Стеша, сырники будешь? – Мадам упруго наклонилась к старику.

– Потом, девочка, на ужин.

Мадам чуть задумалась:

– Но вечером, ты же знаешь…

Стефан Иванович посмотрел на нее с нескрываемым удовольствием.

– Молодая. Что дома сидеть? Побегай, моя львица. Я их вечером на ужин холодными съем. Не забудь только термос наполнить. Лапку, девочка моя.

Он чем-то мягким, непристойным, даже женским – тем, что было его губами, влажно припал к руке Мадам.

– Блестят, да? – Он улыбнулся, не выпуская чуть перезрелую руку Мадам. – Девятнадцатый век. Колечко еще покойной моей жены. Фамильное. Все моей девочке. И камушки, и квартиру. Жаль, только дачу на Николиной Горе продали. Супругу дорого в Германии лечили. Сейчас бы тебе не пришлось в такую даль мотаться. Все тебе. А им ничего. И ведь, что забавно, Ириночка, даже не позвонят. Все, как я и предполагал. Значит, если бескорыстно, то нам даром не нужен, папочка. Что ж. По-своему даже мило. Опять-таки – девятнадцатый век!

Мадам улыбнулась безмятежно.

– Я полежу, девочка. Может, даже посплю, как ты считаешь?

– Часок, – ласково разрешила ему Мадам. – Иди в кабинет, приляг, я тебя пледом укрою.

– Она меня когда-нибудь подушкой придушит, вот увидите, – хитро подмигнул Ирине старик. – И никаких следов, верно, Ириночка? А еще лучше на реке Амазонке, в глубине влажных горячих джунглей. Там, где с дерева на дерево с уханьем пролетают огромные пестрые попугаи, в воде скользит блестящее гибкое тело гигантской анаконды, на берегу голые индейцы, покрытые цветастыми татуировками, вдыхают ароматный дым табака из длинных трубок. У них припрятан смертельный яд кураре. Вам, Ириночка, какой способ больше нравится?

– Все сочиняешь на ходу, талант ты мой, – ласково поцеловала его в лоб Мадам.

Ручной домашней птичкой чирикнул звонок снизу. Мадам ушла в круглую темноту прихожей.

Стефан Иванович наклонился к Ирине:

– Каждый раз, делая выбор, мы делаем ставку на выигрыш. Часто это ставка на изменение нашей жизни, иногда это сама жизнь. Человек свободен сделать выбор по своей воле, но он должен быть готов ответить даже за то, чего не хотел.

Ирина краем глаза заметила, как Мадам заново рисует губы у зеркала в прихожей.

Стукнула дверь, послышался сдавленный смешок.

Стефан Иванович подставил к подтаявшему снизу уху ладонь, повернулся прислушиваясь.

– Руки, руки убери, – горячим шепотом уговаривала кого-то Мадам. Певуче добавила: – Знаешь ведь, не люблю.

Вошел Женька. Встал в дверях. Улыбнулся уверенно.

– Привет, – спокойно так, будто свой человек в доме, и Мадам цветет рядом.

«Что он здесь делает? Женька тут, у Мадам. Как его сюда занесло? Красивый мужик. Но что-то в нем животное, тупое, не знаю что… Подбородок с ямочкой. Гладиатор».

– Кто пришел! Как удачно. Как раз к обеду. – Стефан Иванович вальяжно показал Женьке рукой на стол.

– Водочки под креветки будешь? – спросила Мадам.

– Не откажусь. – Женька в предвкушении потер руки.

Пружинистой походкой подошел к Ирине, небрежно, звонко чмокнул в щеку.

– Привет! Как Пашка? Что ты на меня уставилась, как на привидение? – Он рассмеялся, дразня ее, высунув кончик мясистого языка. – Ха-ха! А Пашка твой ничего – деловой мужик. Мне понравился тогда.

Сел за стол. Перед ним тут же возникли кремовые руки Мадам, мигая разноцветными камнями, поставили заиндевелую рюмку с водкой и сверкающую белизной тарелку.

– Как дела, Стефан Иванович? Печатают?

– Предлагают экранизировать, – сонно пробормотал Стефан Иванович, откинулся в кресле.

– Новый сериал, – влюбленно добавила Мадам.

– Знаете, Женя, главное – обрести деталь. Чтоб свежо и неизбито, – с трудом приподнял слоновые веки Стефан Иванович. – Как вам: «Смерть в аквариуме»? Ничего? Звучит?

– Ну что вы, Стефан Иванович, это нечто! – Женька откровенно лебезил, подольщался, но скорее для виду. Очистил креветку, с наслаждением выпил рюмку.

Стефан Иванович самодовольно усмехнулся:

– Какова находка? Вроде бы мелочь, а держит всю историю. Комарик! Насосался крови убийцы. – Стефан Иванович взглянул на Мадам: слушает ли? Та замерла, глядя на него с улыбкой умиления и преданности. – Органы ловят его. Комара имею в виду. Комарика на экспертизу. Если группа крови совпадает, убийство доказано. А сожрала-то акула. Нетривиально, а?

– Стешенька мой…

Мадам с нежностью провела по лысине старика. Ирине показалось, что ладонь ее окрасилась чем-то бледно-розовым.

– Молодая, – вздохнул Стефан Иванович, не отводя от нее глаз. На мгновение оба они забыли об окружающих, тихо нежась в процеженном сквозь белый шелк позолоченном теплом свете.

– Классика! Ничего не скажешь! – Женька нетерпеливо напомнил о себе. – Иришка, а ты что приуныла? Не вешай нос. Ты у нас девочка что надо!

– Уже рассказывал, – коротко напомнила Мадам.

– Ну да, я-то думал, ты из этих… недоразвитых. – Женька упрямо хотел удержать внимание Мадам, оторвать ее взгляд от раскисшего в кресле старика. – Помнишь день рождения?

Ирина в недоумении и тоске уставилась на него.

– Какой день рождения? – запнувшись, спросила Ирина, заранее опасаясь и предчувствуя недоброе.

– Твой, твой! Чей еще? – Женька утробно хохотнул. – Пашка свечи зажег. Коньяк пьем. Отрава. Пашка кричит: «Иришка, кофе неси!» Нет, была картина! Потянет на Рембрандта. Ты выходишь с подносом. Скромненько так, глазки опустила. А сама голая. Без ничего. Только туфельки на каблуке. Были туфельки? – придирчиво спросил он. – Пашка прямо зашелся от гордости.

Мадам загадочно улыбнулась. Одобряюще. Снисходительно.

«Значит, так оно и было. Я думала, Пашка просто голову мне морочит, дразнит, дурачит. Ничего не помню. Ужас».

Ирина невольно вжалась в кресло, стиснула колени. Почувствовала враждебную упругость пружин, выталкивающих ее из плюшевой мякоти.

– Нет, тут много чего надо, – задумчиво протянул Женька, щуря глаза. – Главное – естественность. Такт. Конечно, артистизм. Элегантность, чтоб не впасть в пошлятину. Уважаю.

Ирина уже с откровенной мольбой посмотрела на Мадам.

– Мне с тобой поговорить надо.

– Конечно, киска. Только сегодня не выйдет. – Мадам бросила взгляд на часы, золотой змейкой обхватившие белое запястье, и Женьке: – Подкинешь меня?

Тот кивнул, глядя на Мадам как на нечто вожделенно лакомое, съедобное. Откусить кусочек…

– Уж, пожалуйста, Женечка, – устало попросил Стефан Иванович. – Не люблю, когда она одна по улицам…

– Может, по дороге к Лолитке заскочим? – осторожно шепнул Женька. Он запустил взгляд в глубокий вырез на груди Мадам. Блестящий шелк раздвинулся под его взглядом. Из влажной ямки на миг, расправляя нежные лепестки, появился туманный цветок.

Мадам стеклянной трубочкой легко тронула шею и мочки ушей. Комнату заполнил сладкий густой аромат.

– Смеешься? Такая грязища. И еще этот ее Вовчик. – По шелковому лицу Мадам рябью прошло отвращение.

Мадам откормленной белкой скок-скок принялась собирать круглые мелочи в кожаную сумку. Пудреница, какие-то флаконы.

– Не знаю, не знаю… Нет, нет… – лепетала она, вместе с тем что-то обещая, дразня. – Опаздываю. Пора. Стешенька родной, ты тут без меня не скучай. Таблетки на тумбочке. Термос. Сырники.

– Все равно не усну, пока не вернешься, – плаксиво протянул Стефан Иванович, пытаясь проследить взглядом за ее упругими прыжками.

– Родной… – Мадам двумя руками приподняла лицо Стефана Ивановича, складки кожи просочились между ее пальцев, наклонилась, с непритворной нежностью поцеловала.

– Будь умным, золотце. Ничего не забудь!

Стефан Иванович всё глубже оседал в кресле, теряя очертания, голова ушла в плечи. Веки растеклись по лицу. Вдруг один глаз приоткрылся, даже не глаз, а глазок, но взгляд его был неожиданно пронзителен и лукав.

– Как ее? Ах да, Алла Семеновна. Как же, как же. Красивая женщина. Говорят, убили. Вот жалость-то, а, Ириночка? Последнюю новость слышали? Тело-то все-таки нашли. Местные жители на краю лесного пожара. А вы и не знали? Что с вами, Ириночка? Молчу, молчу, никаких подробностей. Что-то вы побледнели.

– Нашли? – с интересом подхватила Мадам. Распахнула глаза, приоткрыла лакированные губы, с привычным восхищением глядя на Стефана Ивановича. – Стеша мой всё-всё знает. Ему оттуда звонят. Начальство. А мне прямо в лицо так и говорят: муж ваш – классик! Мы его до дыр зачитали. Да, Стешенька?

Стефан Иванович протяжно вздохнул. Вздох прошел сквозь него, возникнув где-то внизу под креслом, а может, даже под полом, еще глубже.

– Лучше бы я не напоминал вам об этой трагедии, Ириночка, вижу, только огорчил вас. Вы ведь, кажется, с ней подруги? С Аллой Семеновной, я имею в виду? А? Каковы глаза? Бархат. Тело нашли полуобгоревшее, на шее затянута гитарная струна. Что интересно, затянуть ее мог бы и ребенок. Нет, лучше об этом не думать. Молчу, молчу. Заболтался. Я, собственно, о другом. Женская дружба. Этот милый шепот, лепет, тайные, сладкие секреты. Ночью прибежит, если надо, не побоится. Столько жертвенности, заботы. Но когда дело доходит до дележа добычи!.. О, тут все меняется. Не зовите бесов! Они придут! Собственница. Не тронь, мое. Это в крови. Знаю одну прелестную женщину. К тому же умница. Так она из-за сущего пустяка, из-за ревности, что ли, раздобыла где-то… Однако, вижу, вы торопитесь. – Стефан Иванович вздохнул с сожалением, не доведя до конца занимавший его рассказ. Впрочем, Ирина стояла застыв неподвижно, это Мадам с Женькой обнялись, переплелись руками в дверях и Мадам, смеясь, отталкивала его.

Мадам радостно залепетала:

– Ну, теперь всё! Из Москвы, из Москвы! На дачу! Спасибо Шурочке.

Ирина удивленно спросила:

– За что?

– Как же, киска моя? Я ведь тебе говорила, она нас спасла с этим Новым Иерусалимом.

Потом, не звякнув, не стукнув, они с Женькой мгновенно исчезли.

Ирина очутилась одна на лестнице. Снизу гулко донесся отзвук голубиного смеха Мадам. Хлопнула дверь подъезда.

Ирина ухватилась за перила, с трудом удерживаясь от желания сесть на ступеньку.

«Нашли тело. Значит, правда ее убили. Николай Андреевич темнит что-то. Нет, он уже тогда знал, что нашли. Молчал из хитрости. Строит западни, ловушки, чтоб я нечаянно выдала себя, проболталась. Так, случайно. Нет, не я же ее… Я сошла с ума. Крыша от жары плавится. Теперь всюду мерещатся подвохи, хитрые ходы. Кажется, все на меня глядят с намеком, подозрением.

Хотела хоть что-нибудь узнать. Но все только страшней, непонятней. Может, они сговорились: Мадам, Женька, Наталья? Хотят меня во что-то впутать, подставить, свалить на меня… Нет, бред какой-то. Голая кофе подавала. Женька врет. И почему он здесь, в этом чужом доме, у Мадам?

И главное, Николай Андреевич. Он сказал – еще придет. Мучить меня. Где я была пятого июля? Не помню. А надо вспомнить. Это называется алиби. Значит, он что, подозревает меня? Я сама себя… подозреваю. Нет, я не могла. Я только думала об этом. Николай Андреевич. Не лицо у него, у него – комок серой глины. Каждый раз другой».

Глава 4. Шурочка

Телефоны в офисе Ирины раскалились от беспрестанных звонков. Расхватывали любые путевки. Люди бежали от гари и жары.

– Дорого, дорого! Что вы, девушка, молчите? Мне, выходит, на пепелище в гроб ложиться? Всю жизнь не могу выехать отсюда.

«Что это? Плоская рука не спеша основательно разглаживает туристический проспект на столе.

Так и знала, вот чувствовала – не оставит он меня в покое, придет!» Ирина уронила телефонную трубку, и та с сухим щелчком отскочила от стола.

Совсем рядом вдруг возмущенно заурчал кондиционер, едва справляющийся с раскаленным воздухом. От этих кондиционеров фальшивая прохлада. «Мутит от фальши».

Николай Андреевич выбрал наконец одну цветастую брошюрку. Глядя на Ирину, устало улыбаясь, стал вроде бы в рассеянности осматривать офис Ирины, с прищуром вгляделся в цветные фотографии за ее спиной.

«Следит за мной, шпионит, подглядывает. Нарочно в офис пришел».

Голос будничный, равнодушный.

– Смотрите-ка! Бразилия! – Он засмеялся. – Говорят, там люди ходят вверх ногами, вниз головой, простирают пятки вперед, глядят назад. Это правда?

– Говорят, в Рязани грибы с глазами. Их едят, а они глядят. – Ирина вдруг вспомнила поговорку отца.

– Точно так-с! Обладание в оральной форме, – закивал Николай Андреевич, поднялся и прошел за ее спиной к утробно урчащему кондиционеру. Она почувствовала его дыхание, смрадное, гниловатое.