Прайд. Кольцо призрака

– Учтите, я могу и заявить!

– Шурочка! Куда заявить?

Нет, бросила трубку.

Ту-ту-ту.

За гудками опять тот же голос. «Люди любят трепаться. Особенно если тяпнут. Я тоже выпила у Лолитки, соображаю туго. Что там Шурочка плела? Не может быть. Алла – да, тут не поспоришь. Но Шурочка?…»

Ту-ту-ту.

Пищит из своей щелки. Впрочем, чем-то доволен и в себе уверен.

– Э, ну зазевались, недоглядели. Сами видите. Себя не чувствует. Не приживется никак…

Какая вдруг тишина. И только высокий воздушный шелест в ответ.

Шторы равнодушно вздохнули, потянулись к Ирине, припали, облегая руку. Ирина отмахнулась от живого дышащего тюля. Посмотрела. «На балконе никого нет. Только стоят детские зеленые санки. Соседи попросили поставить. У них балкона нет.

Еще эта грибная идиотка подбавила. Неужели Паша так струсил, что решил на ней жениться? Боится, что его вызовут, начнут расспрашивать про Аллу. Узнают японцы, все сорвется. Хотя нет. Быть не может. Это она мне назло наврала. Пашка о другом думает.

Не буду звонить. В глаза спрошу».

Ирина почти бегом выбежала на улицу. Сразу остановила машину. Вот и Пашин подъезд. Она не стала ждать лифта. «Пусть пятый этаж. Все живут на пятом этаже. А Николай Андреевич?

Почему-то не могу представить себе его дом, квартиру. Вот он снял свои страшные начищенные ботинки. Сунул ноги в мягкие тапочки. Сел с женой пить чай на кухне. Да есть ли у него жена? Нет у него ни жены, ни кухни, ни чайника… Все врет».

На третьем этаже чуть не налетела на Шурочку. Она стояла, устойчиво расставив круглые крепкие ноги, прислонившись спиной к батарее. Глаза горят дурным кошачьим огнем.

– Что ты к нему шляешься? – прошипела она, растянув сухие белые губы. – Совсем стыд потеряла. Он Аллу Семеновну любил. А ее теперь нет. Надоела ты ему. Я бы тебя…

«Убила бы, да? Она бы меня убила. Это многие делают. У нее неутоленная ревность. А у меня? Каждый может…»

Шурочка, не сводя тяжелого, жгучего взгляда, отступила в густую тень. В руках блеснула тонкая струна. Ирина бегом бросилась обратно вниз по лестнице.

Уже на улице оглянулась на балкон Павла. Торопливо набрала телефон Николая Андреевича:

– Мне срочно нужно с вами встретиться.

Радостный голос:

– Ириночка! Завтра, завтра. Прямо с утра. Непременно.

Ирина не помнила, как дошла до дому. Как темно в подъезде после улицы. С трудом открыла дверь. Свалилась на кровать, закрыла глаза, и вдруг все вокруг закружилось в визгливом хороводе.

«Таиланд… Как это было давно. Они с Павликом в Бангкоке ходили ни крокодиловую ферму. Они там лежат, как бревна в грязи, парятся.

А что у них на уме? Только одно – сожрать кого-нибудь.

После Бангкока улетели на южные острова, в Пукет. Ласковые волны теплых вод Индийского океана, белый песок, пальмы, накрахмаленные простыни и секс всю ночь и все утро.

А днем она уходила к бассейну одна, оставив в номере обессиленного, распластанного Павла спать до вечера.

Она лежала на шезлонге под блуждающим в пальмовых ветвях солнечным светом. Она с удовольствием представляла себя со стороны: разморенное океанским воздухом молодое упругое тело, томные теплые глаза, глядящие в себя, влажные губы. Она гладила свое тело, протирая его теплым кремом от загара. От корней волос по всему телу разливалась теплая истома. Когда она клала ногу на ногу, ее пронзала сладкая внутренняя судорога.

По вечерам они прогуливались по млеющей от жары набережной Пукета. Навстречу им шли толпой пьяные русские парни с багровыми лицами, аккуратненькие старички-немцы, едва скрывающие блуд в холодных глазах; стайки измученных мальчиков-проституток с серыми, пепельными лицами; томные, раскрашенные травести; плоские девушки-таиландки.

В конце концов Павел захандрил – обессилел от безостановочного секса с Ириной. Заметив это, она предложила ему пойти посмотреть бой таиландских боксеров.

Прямо с улицы они беспрепятственно зашли под белый тент, укрепленный на голубых столбах. Никто не спросил платы. Что-то похожее на загон для скота или на бойню. Все залито теплым желтым светом. Стены украшены пестрыми лентами, гирляндами, китайскими фонариками. В центре зала ярко освещенные ринги. На каждом идет бой. Зрителей совсем мало. Ирина устроилась прямо под канатами одного из рингов. И вдруг от удара противника ногой в челюсть нокаутированный боксер рухнул прямо перед ней глухо, вязко, безнадежно, ударившись об пол головой. Слюна, пот и кровь забрызгали ее грудь. Все лицо узкоглазого боксера разбито в лепешку. Ирина, едва сдерживая дрожь, во все глаза смотрела на распластанное неподвижное тело, помертвевшее, обесформленное серое лицо, остекленевшие пустые раскосые глаза. К ней подскочил победитель и требовательно замахал перед ней деньгами. Мани! Деньги! Вместо входного билета – деньги победителю. Она в оцепенении обернулась, ища глазами Павла, и вот тогда она впервые увидела ее, Аллу. Она стояла у барной стойки, высокая с прямой, как струна, спиной, держа в тонкой руке бокал мартини.

Павел стоял напротив нее, опершись локтем о стойку и кокетливо – нет, покорно и заискивающе – заглядывал ей в лицо и что-то болтал. А та с усмешкой смотрела прямо ему в глаза, одним этим отвечая на все вопросы. Ирине показалось, что он даже стал меньше ростом, да и сама Ирина тоже. Наконец он отвел глаза от Аллы, и взгляд его упал на Ирину.

Он вывел Ирину на улицу. Над океаном повисли огромные звезды. «Что движет солнцем и светилами? Душа моя не со мной, а с тобой. А если она не со мной, то ее нигде нет. На что же я тогда могу надеяться.

Алла… ее груди, бедра, глаза… искривленные в усмешке чувственные губы… и иссиня-черные волосы, усыпанные звездами тропического ночного неба. Афина Паллада, милующая обреченных».

Ирина открыла глаза. Оглядела свою квартиру. «Тишина. Нет, не стану я тут сидеть и ждать, кто позвонит, кто придет. Тоска. Тощища. Сумерки».

– Вот я смотрю, в почтовом ящике у вас пусто. Не пишут, – смазанный жиром ненасытный голос. – Щелочка в почтовом ящике. Знаете, боюсь сунуть палец, все кажется, вдруг кто схватит.

«Схватят его, как же. Он сам кого хочешь схватит. Как он вошел? Забыла дверь закрыть?»

– Заходите, Николай Андреевич!

– Вот такая вы мне нравитесь, Ириночка. А то просто знаете, как котенок испуганный. А сейчас, извините, приятно посмотреть. Простите великодушно, но позвольте спросить, как вас Павел зовет? Не котенок ли? – и, не дав ей ответить, добавил: – Говорят, что кошки созданы для того, чтобы человек мог погладить тигрицу.

«Это он случайно сказал “котенок”. А может, подслушал, подглядел. Он все может. И сквозь стену видит. Пальцем дырочку просверлит. Теперь все равно».

– Я видела у нее в руках струну!

– Струну? Какую струну?

– Не знаю… Гитарную.

– Гитарную струну? У кого?

– У Шурочки! Она сумасшедшая! Она стояла в подъезде у Павла со струной.

– Ну и что? А кто в наше время не сумасшедший?! Вот насчет Шурочки волноваться не стоит! Успокойтесь, любезная моя. Уже проверяли. Вы же знаете. Она больше по грибам. Проверяли – другие отдыхающие в тот же день видели ее в грибных местах под Новым Иерусалимом.

– В такую жару!? Там нет грибов.

Николай Андреевич прокашлялся:

– Грибов нет, а грибники есть. Видели ее там. Она там чью-то дачу осматривала. Все истоптала. Позвольте уж пошутить: существо она травоядное – лапа у нее не та, копытце. Нет у нее когтей. Тут другая.

«Почему другая, а не другой?» – подумала Ирина.

Николай Андреевич улыбнулся.

– Правда – это не то, что действительно произошло, а то, что мы об этом думаем. И у каждого своя правда. Вот, кажется, в заповедях все греховные страсти указаны: жадность там, зависть. А вот чего нет?! Главного – ревности. Однако ревность-то пострашнее всего бывает!

«Надо быть спокойнее. Теперь у меня все равно есть алиби. Надо на этом стоять. Лолитка не подведет, от слова не откажется… Она не оступится, раз обещала».

– О чем задумались, Ириночка? Хорошеньким женщинам нельзя много думать. Вижу, вижу, хотите что-то сказать. Жду, весь внимание.

«Сел в кресло, наклонился вперед, смотрит на меня. Ничего, смотри, смотри, я теперь ничего не боюсь. Только холодные колючки впились между лопатками».

Ирина зажгла свет. «Как сумрачно за окном. Притихшая неподвижная серая пелена за окном. Плывет по стене зеркало. В зеркале его плешивый затылок и лысина, как блюдечко. Тень на стене. Значит, так…»

– Я вспомнила.

«Надо смотреть прямо на него, не отводить глаз. Тяжело. Взгляд прогибается, провисает».

– И отлично. – Потер ладонь о ладонь, шорох сухой кожи. – Я так и надеялся, собственно, даже не сомневался.

– Вы спрашивали меня про шестое июля! – Ирина не смогла сдержаться, в голосе прорвалось торжество, радость близкой свободы. – Так вот, пожалуйста, я могу сказать, где я была.

– Ну-с.

– Я была у своей подруги. И она подтвердит, что…

– Главное, вы не торопитесь. Детали, нюансы, подробности. Ну, заодно и фамилии, конечно.

– Вот, пожалуйста. Она подтвердит, – повторила Ирина. Почувствовала: слова становятся легкими, пустотелыми, теряя убедительность, достоверность. – Я у нее была в тот день и даже ночевала. И еще один человек… Значит, адрес, фамилии? Записывайте. Вот.

– Постойте! Я догадался! Вы имеете в виду Лолиту? Вернее, Ларису Петровну? – лучезарно улыбнулся Николай Андреевич. – Ну, не ожидал. Это же несерьезно, Ириночка. Еще скажите, этот полоумный подтвердит. Ну, Вовчик, который у нее под кроватью живет.

«Все, все знает». Ирина, обмирая, почувствовала, как крошится, рушится все, казалось бы, устойчиво построенные ею укрытия. Кусками сыплется ее надежда на освобождение, безопасность. И она сама проваливается куда-то глубоко вниз, в темноту.

– Как же, побывал у Ларисы Петровны, – устало вздохнул Николай Андреевич. – В первую очередь. Побеседовали мы.

– Когда же? Нет! Я же только сегодня… – Отчаяние вырвалось у Ирины.

Николай Андреевич протянул руку, растопырил широкую плоскую пятерню жестом предостерегающим, как бы советуя далее не продолжать, чтоб не сказать лишнего, себе же во вред.

– Спрашиваете, когда? Для вас важно время? Только неверное у вас о нем представление, о времени. Все можно успеть. Такова наша профессия. Обязывает поспеть всюду. Так что, пока вы… бегали за Шурочкой. Кстати, как она насчет алиби? Впрочем, вряд ли, вряд ли. Вы, наверное, и не спрашивали, не в том она настроении. Так что в данный момент, ничего определенного в смысле алиби у вас нет.

– Почему? Лолита подтвердит, – не сказала, прошептала Ирина.

– Ах, Ириночка, ну зачем же эти детские игры, наивные уловки. Взял справку в больнице, потому и разговор у нас будет вполне конкретный. Шестого июля Лариса Петровна по настоятельному уговору вашей же подруги Натальи Ивановны легла к ней в больницу на предмет обследования, а возможно и операции. Но, к сожалению, я бы даже выразился – к прискорбию, ночью же, так сказать, самовольно убежала из больницы, даже не поставив в известность администрацию. И, купив бутылку водки, благополучно вернулась к себе домой. Так что шестого июля вы никак не могли у нее быть, и подтвердить это при всем желании она никоим образом не может.

Николай Андреевич сконфуженно умолк. Даже не глядит на Ирину, стыдно ему за ее неуклюжую ложь, неловко, что поймал за руку, как мелкого воришку.

Ирина почувствовала, что предательски краснеет, слезы навернулись на глаза. «Зря все это затеяла. Не выкрутишься, не спрячешься. Обречена».

И вдруг из памяти, густо населенной путаными образами, тревогой, страхами, сказанными и забытыми словами, всплыл этот вечер ясно – как сквозь хорошо промытое стекло.

«Да, это было шестого, именно в пятницу, ближе к вечеру. Когда смог от пожаров на востоке впервые накрыл город. Среди дня в невыносимую жару сгустились какие-то сумерки. Вдруг навалилась такая тоска. Мне во что бы то не стало нужно было увидеть Павла. И я решилась пойти к нему прямо на работу без звонка.

Шла по улице, и сумрак за ней становился все гуще и плотнее. Не узнала Сергея, охранника офиса. А может это был вовсе не он, кто-то его подменил в этот день. Лицо незнакомое, отсыревшее, затянуто болотной ржавчиной, не различишь.

Торопясь, проскочила мимо. Но Паша уже ушел. В пустом кабинете – Алла. Сидит – узкая, тонкая, в черном платье, в такое-то пекло. Глядит бархатом. На столе чашечки кофе, бутылка армянского коньяка.

– Проходи же, что встала, – металлическим голосом звонко воскликнула Алла. – Я сейчас домой иду. Может, что Паше передать?

Она идет домой. К Паше. Там ее дом… Почему две чашки? Для кого?… Придушила бы ее, сдавила бы эту тонкую гибкую шею.

Был бы у меня сейчас яд… в армянский коньяк…

Почувствовала странную томительную боль. Словно что-то с неслышным страдальческим стоном высвобождается из нее, расправляясь с воздушным шелестом, серебрясь и исчезая.

Алла начала рыться в бумагах на столе, все повторяя: «Да где же этот чертов контракт?»

И опять все одно и то же, своим режущим металлическим голосом. Словно комната битком набита бумагами, и Алла копается в них, роется, ищет и не может найти.

Алла, не оборачиваясь, по-деловому предложила:

– Ты можешь мне помочь. Ты лучше знаешь объект, и опыт есть. Мы вместе вдвоем поднимем этот контракт.

– Это как? А Павел?

– Твой Пашенька? Не все то золото, что блестит. Не та хватка. Ничего у него с японцами не выйдет. Он лишний.

Ирина с трудом выдохнула:

– Ты не любишь его. Так зачем он тебе тогда?

Алла обернулась, посмотрела Ирине в глаза, ухмыльнулась:

– Секс. Всего-то только секс. И пятьдесят пять процентов в компании.

Поплыло перед глазами. Ей показалось: Алла повисла в воздухе, у нее появилась еще одна пара рук, которой она угрожающе размахивает перед Ириной. Похотливое чудовище. Вот кто она.

– Я его люблю. А ты стерва, всего только похотливая стерва.

Алла громко рассмеялась и тут же снисходительно добавила:

– А ты просто голубоглазая, бесхозная корова.

А потом… А потом? Потом Алла исчезла».

– Вот уже и слезки на глазах, – сквозь вихрь теней и воспоминаний Ирина услышала невыносимо вкрадчивый голос Николая Андреевича. – Уверяю вас, есть, есть выход. Я все обдумал и вычислил. Уж постараюсь для вас. Лично. Вы только довертесь мне от сердца, до конца. Дело в том, что Алла Семеновна… У нас, знаете ли, покойники обретают отчество. Из уважения, так сказать, к статусу. Продолжаю. Как вам известно, Алла Семеновна с некой целью, весьма, кстати, для вас небезопасной… Но… но не будем осуждать покойницу. Итак, Алла Семеновна была по известному адресу и посетила вашу подругу, так называемую Лолиту. Обратите внимание: заходила к ней глубокой ночью пятого июля. Тоже накануне. Имеются свидетели, и не один. Не этот… – Николай Андреевич с гадливостью поморщился. – Как его… Вовчик. Впрочем – предан, как цепная собака. Ах, Ириночка, как важны события, происходящие накануне. Особый у нас к ним интерес. Словом, выход имеется.

Николай Андреевич полным жидкой хитрости глазом глянул на Ирину. Помолчал, может быть, ожидая ответа, хотя бы кивка головы. С откровенным уже осуждением вздохнул.