Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды Лев Сергеевич спросил отца, что он делает целыми днями, и получил вполне философский ответ: каждый должен найти себе занятие в ожидании смерти. Сергей Ильич такое занятие нашел: читал хорошие книги и смотрел хорошие фильмы. Уверял, что этого достаточно, чтобы заполнить дни, которые в его возрасте стали совсем короткими. Что значит короткими, не понял Л.С., в каждом дне 24 часа, или 1440 минут, при чем тут возраст? И тогда отец объяснил ему теорию времени, которую, будучи ученым-биологом, вполне вероятно, сам же и придумал.
За основу исчисления берется один календарный год. Когда тебе десять лет, этот год составляет десять процентов твоей жизни. Значительная часть того времени, что ты существуешь на свете. Вспомни, ведь тогда, в детстве, казалось, что год длится бесконечно, и каждый день этого года был долгим-предолгим. Когда человеку двадцать лет, то для него один год – это уже пять процентов прожитой им жизни. В сорок – всего два с половиной процента. И мы физически чувствуем, что все кругом ускоряется. Той единицы времени, которой раньше вполне хватало, чтобы разгрести ворох дел, уже недостаточно.
А теперь, сказал отец, давай возьмем меня. Мне, считай, девяносто лет, и один год – чуть больше одного процента. Поэтому не успеваю встать, как пора
ложиться. Так что мне скоротать денек – пустяковое дело. Жаль только, что эта система дошла до меня так поздно, – иначе я успел бы в жизни гораздо больше.
Лев Сергеевич долго потом обдумывал отцовскую гипотезу. Было бы справедливо устроить все иначе: чтобы юность, когда не дорожишь временем, быстро пролетала, а поздний период, наполненный опытом и пониманием, как надо эту жизнь проживать, – наоборот, взять и растянуть. Но против природы с ее биоритмами не попрешь; как ни молодись, как ни укрепляй здоровье, все равно каждый следующий твой день будет короче предыдущего. Время убежит от тебя, и ты не схватишь его за фалды.
Вот и время отца убегало со свистом, доставляя ему физические страдания. Они были настолько сильными, что Л.С. иногда ловил себя на мысли: не знаю, папа, что лучше – чтобы ты жил или чтобы умер. Этой мысли он пугался, ненавидел себя за нее, но она не отступала. А иногда Лев Сергеевич, видя, как мучает отца болезнь, думал: что, если я унаследовал его генетику и доживу до такого же телесного бессилия?
Л.С. где-то вычитал, что существует пять стадий отношения к смерти: отрицание, возмущение, уступки, отчаяние, принятие. У отца он не заметил ни возмущения, ни отчаяния; если они и пробивались наружу, Сергей Ильич переживал их в одиночку. Сын не раз хотел напрямую спросить его, хочет ли он жить, но так и не решился. А отец, скорее всего, хотел. Если что ему и надоело, то боль и ожидание конца, а не сама жизнь, которой никогда не бывает достаточно.
Смерть Сергея Ильича была легкой, одноминутной, именно такой, которая, согласно поверью, предназначена хорошим людям. Тут она угадала и все сделала правильно. Добавив при этом еще один бонус. Считается, что смерть уродует человека. Но Л.С. убедился, что все как раз наоборот. Лет до семидесяти пяти папа был красавцем, женщины в его присутствии млели, сын считал, что ему не досталось и половины отцовской породистости. Но потом болезни съели благородство лица и осанки, Сергей Ильич сделался похожим на Бабу Ягу. А в гробу к нему все вернулось, и пришедшие проститься вздыхали: ах, какой был мужчина! Смерть возвратила сыну именно того человека, которого он любил.
И тогда Лев Сергеевич вспомнил, как много лет назад, во время командировки в Тбилиси, оказался на грузинских поминках. Там много и красиво говорили, но запомнились слова одного старца. Считается так: ушел человек – и нас стало меньше, сказал он. Но когда уходит достойный человек – каждый чувствует, что духовно нас становится больше.
Теперь Л.С. понимал, насколько это точно. Уход Сергея Ильича будто влил в него новые силы. Но одновременно пришло понимание того, что отец был стеной, которая отделяла сына от его собственного финиша. Стена упала, и стало ясно, кто следующий.
На прикроватной тумбочке пискнул айфон, и на освещенном экране возникла фотография Ольги. Странно, подумал Л.С., обычно в открытом море мобильная связь не работала; видимо, мы недалеко от берега.
Ольга затрещала с места в карьер: произошла авария, тут жуткая паника, давка, лифты стоят, до каюты не добраться, говорят, будет эвакуация, захвати из сейфа мои украшения, документы тоже, а еще в шкафу лежат туфли, которые мы купили в Барселоне, и плащ из Пальма-де-Майорки, и еще не забудь… Тут связь оборвалась.
Л.С. в эту минуту, разумеется, не мог знать, что во время встречи лайнера с рифом его подруга находилась в ночном баре и с удовольствием принимала ухаживания импозантного германского туриста. Он давно положил на нее глаз, еще у бассейна, пару раз они обменялись шутками на прогулках в Каннах и на Сардинии, Л.С. не мешал контакту, и немец вскользь намекнул ей, что в баре весело и хорошая музыка. Там они и увиделись. И ровно в тот момент, как Ольга, предвидя приглашение к нему в номер, обдумывала, стоит ли его принять, лихой
Свет мгновенно погас, на пол полетели барные стулья, бутылки, стаканы и люди. Поднялся разноязыкий крик, международный средний класс бросился вон из ночных заведений – казино, караоке, баров, кинотеатра. Приступ панической атаки погнал народ в темные коридоры, на лестницы. Ольгин немец оказался парнем хладнокровным и, спрятав ее себе за спину, начал прокладывать дорогу.
Лев Сергеевич вздрогнул от донесшегося из туалета звона разбитого стекла, – это от нового толчка полетели на пол Ольгины флакончики и баночки.
В каюте приятно запахло, но насладиться этим амбре не получилось, потому что препротивным звуком завыла сирена. Семь коротких гудков, один длинный. Сигнал тревоги, догадался Л.С. Следом включилась громкая связь, и человек, представившийся капитаном, сообщил, что все пассажиры должны надеть спасательные жилеты и явиться на четвертую палубу, откуда начнется эвакуация.
Л.С. достал жилет из шкафа, повертел его и понял: не то что в темноте, но даже и при ярком свете он не сможет его правильно надеть и застегнуть. А ведь сразу после отплытия всю публику созвали в кинозал и устроили подробнейший инструктаж, из которого он запомнил лишь то, что красные жилеты предназначены пассажирам и в экстренных ситуациях они дают преимущество, а желтые – для экипажа. Все остальное он, как обычно, прохлопал. А ведь там объясняли именно то, что сейчас требовалось для спасения своей жизни.
Вот ведь урод, костерил он себя, вертя в руках жилет и в темноте ломая ногти о металлические застежки. Всю жизнь летаешь на самолетах, каждый раз стюардессы объясняют и показывают, как пользоваться спасательным жилетом, а ты, придурок, помнишь одно: сперва обеспечьте кислородной маской себя, потом – ребенка. Вникнуть тебе лень, думаешь, авось не понадобится. А вот взяло и понадобилось!
И тут же Л.С. дал себе клятву, что, если уцелеет, подвергнет себя строжайшему наказанию. А уж это он умел делать, как мало кто.
Лишних подтверждений того, что у него две руки и обе левые, Льву Сергеевичу не требовалось. Память хранила вместительный архив его корявостей и неуклюжестей. Первый в жизни приличный костюм, сшитый к школьному выпускному балу и порванный об гвоздь в нарядном актовом зале. Первую ночь любви, завершившуюся конфузом и породившую уйму комплексов. Первую зарплату, украденную в метро после ее обмывания с коллегами. Первый выезд на первой своей машине, которая через десять минут в результате тактильного контакта с хлебовозкой и троллейбусом была сплющена спереди и сзади.
Есть люди, которые все, к чему прикасаются, обращают в золото. Лев Сергеевич первым же прикосновением к предмету превращал его в хлам. Он знал за собой эту особенность, она была предначертана самой природой, спорить с которой бесполезно, и противопоставить злому року можно было только повторные усилия. Изначальные провалы не ослабляли волю нескладного человека, за первой попыткой всегда следовала вторая, третья, десятая, – и он не просто исправлял положение, но и перекрывал ранее намеченный результат. Он был живым воплощением постулата Дэйла Карнеги: «Если вам достался лимон, сделайте из него лимонад».
Лимонад он изготавливал продуманной системой муштры самого себя. Система включала теоретическую часть (пока не нахлебался дерьма, не получишь конфетку; каждый фарт надо отработать; неприятности всегда летают стаями; чем красивее паркет, тем больше на нем арбузных корок, – и прочие доморощенные мудрости) и практическую – разнообразные формы самоистязания под общим девизом: «Накажи меня, мой господин!». В искуплении через страдание Лев Сергеевич видел главный ресурс совершенствования личности.
Идея самосуда пришла к Льву Сергеевичу, когда он собрался исполнить заветную мечту – купить иномарку. А именно – пригнанную из Германии пятилетнюю «авоську», как называли «ауди А8». В автомагазине обещали продержать машину до вечера, и Л.С. рванул за деньгами. Будучи человеком опытным, он хранил их в долларах, для конспирации завернутых в грязный полиэтиленовый пакет. В магазине, однако, сказали, что оплата производится в рублях, пришлось бежать в обменник. Время шло к закату, пересчитывать полученные отечественные денежные знаки было некогда.
Когда в магазине кассир сунул пачку в счетную машинку, высветилась цифра значительно ниже требуемой. В обменном пункте Льва Сергеевича обсчитали на сумму, эквивалентную двум тысячам долларов, – по тем временам сумасшедшие деньги. «Авоська» ушла к другому покупателю. Скандал с менялами при отсутствии доказательств подлого обмана завершился дракой с охранником и позорным отступлением. И тогда Л.С. понял: пришло время сурового и заслуженного наказания. Он должен быть лишен того, что ему всего дороже.
В ту пору самым любимым его занятием было распитие спиртных напитков, которые появились на прилавках в богатом ассортименте и пристойного качества.
И Лев Сергеевич постановил ввести в отношении себя сухой закон. Решение было без преувеличения жестоким, он даже усомнился, не слишком ли к себе беспощаден, но, поразмыслив, решил, что сомнение тоже входит в программу экзекуции, усиливая ее очищающее действие.
Под самосуд был подведен внятный расчет: если не можешь отобрать бездарно профуканные деньги, придется вернуть их посредством личной экономии. Другими словами, недотратить на алкоголь. Далее требовалось определить длительность карательной меры (мысль о том, чтобы завязать навсегда, Л.С. тогда даже не рассматривал). Оперируя той же валютой, в которой понес потери, он подсчитал, что ежедневно тратит на бухло не менее 20 долларов США. Соответственно в неделю – 140, а в месяц – 560 баксов. Таким образом, прекратив выпивать на три с половиной месяца, можно будет считать, что деньги вернулись в мошну.
Решив, что в назидательных целях тяжесть расплаты должна превышать тяжесть проступка, наш герой округлил срок воздержания до четырех месяцев, причем последние две недели приходились на Новый год. После прощального трехдневного запоя наказание вступило в силу.
А когда четыре месяца истекли, педантичный Лев Сергеевич подвел итоги. Две тысячи долларов, пусть и опосредованно, возвратились. И привели с собой (далее по порядку): отличное самочувствие, ясный ум, высокую работоспособность, упорядоченные интимные отношения и связанную с ними минимизацию финансовых расходов, рациональный режим питания, сокращение потребления никотина. Дополнительно возникла такая эфемерная материя, как позитивный взгляд на мир и на себя в нем.
Что там говорить, это далось нелегко. Л.С. не хотел терять круг общения, пришлось врать сотрапезникам, что лечится от нехорошей болезни, поэтому и не пьет; приятели отнеслись уважительно. Он, напрягая до предела волю, продолжал тусить с ними и даже вместе встретил Новый год, принеся с собой и под общий хохот выпив бутылку детского безалкогольного шампанского. И когда под утро они рухнули мордой в торт, а он сел за руль, перед сном принял ванну и январским утром проснулся свежим, как майская роза, постиг глубочайший смысл наложенного на себя наказания.
Корабль все сильнее заваливался на тот бок, где размещалась каюта Льва Сергеевича, и шлюпочная палуба двумя этажами ниже была ему хорошо видна, – там работало аварийное освещение. Команда уже сняла брезент с оранжевых шлюпок и подтягивала их к месту эвакуации. К первой шлюпке подали трап, матросы и стюарды образовали живой коридор, в который еще до объявления посадки повалил народ. Впереди, как водится, перли крупные самцы.
Тут ко Льву Сергеевичу явилась простая мысль; он даже удивился, что она не приходила раньше. Надо по балкону перебраться в соседнюю каюту, а уже оттуда выйти через дверь, – не везде же ее заблокировало, как у него. Крепко держась за перила, он выполнил этот несложный номер, но оказалось, что балконная дверь соседей заперта изнутри. В каюте было темно и, судя по всему, пусто. Л.С. чертыхнулся, двинул в стекло кулаком, но только отшиб руку. Решил двигаться дальше, уже занес ногу, но тут корабль в который раз тряхнуло, и он чуть не свалился вниз. Перевел дух и вернулся к себе.
Еще минут десять Лев Сергеевич орал со своего балкона людям на шлюпочной палубе, но там шел штурм очередной лодки, и никто его призывов не услышал. Устав, он достал из мини-бара оставшиеся бутылочки, по сливал в стакан без разбору водку, пиво и кам-пари, отправил коктейль по назначению и плюхнулся на покосившуюся кровать.
Вскоре отпустило. И тогда он подумал, что самое время помолиться.
Л.С. крестился в тридцать пять лет. Однажды утром уложил в сумку белую рубашку с полотенцем, еще кое-какие атрибуты и явился в маленькую церквушку неподалеку от дома. Купил простой крестик на цепочке и попросил позвать батюшку для совершения обряда крещения. Отец Агафон, не спросив паспорта, изъяснился то ли по-церковному, то ли по-мирскому: «Отчего же нет».
Спустя полчаса Л.С. был помазан елеем, на голову ему вылили три ковша святой воды, после чего он троекратно обошел купель против движения солнца. Вытерся, отблагодарил батюшку, внес пожертвование на ремонт храма и в заключение церемонии вынул из сумки бутылку коньяка. «Его же и монаси приемлют», – молвил новоявленный христианин и глупо хихикнул.
Шел 1997-й год. В тренде было верить в бога. Но Лев Сергеевич, человек вообще-то конъюнктурный, в данном случае действовал, что называется, от противного. Меньше всего ему хотелось походить на вчерашних богоборцев-аппаратчиков, ныне крестящих пузо, лобзающих руку батюшке и с духоподъемным видом совершающих крестные ходы. Или на разбогатевших пупсов, построивших рядом со своими усадьбами личные молельные теремки, – зашел в тапках, облегчил душу покаянием, очень удобно. Или на разночинную интеллигенцию, до такой степени преисполнившуюся духа святаго, что написание слова «бог» не с заглавной, а со строчной буквы приравнивает к ереси, за которую самое место на костре. Или на кресте.
Л.С. решил креститься по-честному, так он хотел выразить протест против опошления веры, о чем и поведал отцу Агафону во время скоромной трапезы под коньячок. При этом не утаил, что в богословской сфере он полный неуч, священного писания не читал, знает содержание нового завета по евангелию для детей и по рок-опере
Также вряд ли он будет держать великий пост, который экстренно обретшие веру персонажи меж собой именуют диетой. Точно не прекратит сквернословить, ибо считает к месту употребленный мат украшением изустной речи. Скорее всего, продолжит желать жены ближнего своего, а также и бюджетных средств, если всевышний будет милостив, прости меня, господи.
Вот вы, батюшка, наверное, уже жалеете, что крестили меня, недостойного, с чувством изрек Лев Сергеевич. Вообще-то я человек циничный, но в данном случае не лицемерю, пришел сюда не за выгодой, не подстраховаться на всякий случай – вдруг зачтется на том или этом свете. Даже не за тем, чтобы понравиться создателю, а просто назло всей этой вашей мусорной пастве, которая грешит и кается, кается и грешит. Наблевал, умылся, и снова все хорошо. По моему разумению, они порочат христианство. А вы им офисы освящаете и «мерседесы», правда же? Освящаю, легко согласился отец Агафон, а на что церковь чинить, не на выручку же от продажи свечек. А вас я ни за что не осуждаю. Веруйте, как сумеете. Разговор наш можете считать первой своей исповедью. Она же и последняя, подумал Л.С.
Они простились и больше никогда не виделись.
О том, что он крестился, Л.С. сообщил всего одному человеку, старинному товарищу. Это большая ошибка, сказал тот, подумав. Ты подписал контракт, в него входят конкретные условия в виде исполнения божьих заповедей. Выполнить эти условия ты не сможешь, да и не захочешь, я тебя сто лет знаю. Но вот в положенное время ты прибудешь туда (он ткнул пальцем в небо), и напомнят тебе: каждому будет по вере его. Если ты нехристь или даже атеист, какой с тебя спрос? Ну, наваляют по почкам для порядка. А вот если ты крестился, да еще сознательно, в зрелые годы, а условия контракта нарушил, – тогда совсем другое дело. Ты отступник, предатель, и получишь по полной программе.
Хотел того товарищ или нет, но Льва Сергеевича напугал. Дело-то оказалось серьезным. И Л.С. решил хотя бы приблизительно разобраться в своих отношениях с создателем.
Бог – он кто вообще такой? Ну, понятно, что не сидящий на облаке дедушка с белой бородой. Хотя такого вседержителя еще можно как-то себе вообразить. В отличие от вселенского разума, высшего духа, мировой воли, абсолюта или некоего числа, которое Пифагор считал богом.
Для него, Льва Сергеевича, бог – некто или нечто, существующее в его сознании, в голове. Бог создал мир и человека. Допустим. Но кто создал бога – уж не человек ли? Что первично – яйцо или курица? Стоп, так и до крамолы недалеко.
Хотя в вопросах теории у Льва Сергеевича ясности не было, сам ритуал, который раньше называли отправлением культа, постепенно сложился. Каждый раз, проезжая церковь, он крестился. Напоминал не богу о себе, а себе о боге. Как бы уберегая себя от тех грешных поступков, которые можно было бы и не совершать. Иногда посещал церковь, но только не по праздникам. Приходил, когда никого не было, ставил свечку и, поскольку так и не выучил ни одной молитвы, троекратно повторял: спасибо тебе, господи. Очень редко о чем-то просил, – считал, что досаждать богу просьбами некорректно. Всему этому он присвоил красивое название: светское вероисповедание.
Он не мог определенно сказать, что не верит в бога. Он просто не был уверен, что бог есть. Оказалось, подобные воззрения называются агностицизмом, но наличие термина не привнесло спокойствия в душу Льва Сергеевича. Он понимал, что верующий человек – это тот, кто просто верит, слепо верит, не принимая и отгоняя прочь любые сомнения. Сомнение – грех.
Но как раз от этого греха Л.С. не мог, да, честно говоря, и не желал освободиться. Потому что любое сомнение считал продуктивным. Для него всю жизнь главными вопросами были не «кто?» и «что?», а «почему?». Он всегда искал доказательств. А существование бога в доказательствах не нуждается.
Как-то Лев Сергеевич зашел в книжный магазин. Дело было перед Пасхой, и вся приоритетная выкладка, как ее называют товароведы, предназначалась Ветхому и Новому Заветам. Из любопытства Л.С. полистал роскошные подарочные фолианты, и вдруг на мониторе памяти возникла иная книга – формат карманный, бумага папиросная, переплет черный из кожзаменителя.
Много лет назад он был впервые командирован в капиталистическую страну – в Финляндию. Четыре дня пролетели со свистом, и вот уже Лев Сергеевич в сопровождении переводчицы бредет на вокзал, в руке дешевый кассетный магнитофон, на большее командировочных не хватило. От них осталась сущая мелочь, надо потратить, как-никак валюта, не везти же назад в Москву.
Заходят в привокзальный магазин, и Л.С. видит детскую джинсовую курточку, точно на сына. В Союзе такую не достать. Стоит недорого, но нескольких марок все равно не хватает. Просительно смотрит на переводчицу, но та внимательно изучает потолок. Экая непруха. Ладно, придется взять блок жвачки.
Тут его окликает продавщица. И спрашивает через переводчицу, как он относится к богу. Глупая финская тетя, думает Л.С., в стране, куда я возвращаюсь, бога нет. Но ответ дает обтекаемый: а вам какое дело?
Продавщица, не обидевшись, задает новый вопрос: читает ли он на ночь библию? В ту пору священного писания на просторах родины днем с огнем не найдешь, вместо него любознательная публика читает книжки французского богохульника Лео Таксиля «Забавная библия» и «Забавное евангелие». Там хоть и высмеиваются канонические тексты, зато можно примерно понять, что случилось с Иисусом Христом.
Отвечу-ка ей так, решает Лев Сергеевич: моя библия – «Капитал» Маркса, под подушкой лежит. Правда, у финнов с юмором неважно, еще примет за идиота. Тем временем продавщица что-то объясняет переводчице, и у той глаза лезут на лоб. Русскому гостю предлагается выбор: если согласится принять в подарок библию на русском языке, получит скидку на детскую куртку. Смысл доходит не сразу, поскольку Л.С. понятия не имеет, что такое скидка; есть ценник – по нему и платишь.
Наконец, идея ухвачена в полном объеме, и Льву Сергеевичу стоит усилий не заорать: «Давайте скорей, а если есть в придачу коран с талмудом, я их тоже возьму!». Продавщица радостно выносит из подсобки скромную черную книжицу и упаковывает вместе с курткой. Такое впечатление, что она счастлива даже больше, чем Л.С.
И он понимает, почему. Потому что она точно верит в бога.
Сам же он не верил ни во что и никому. Его сильным качеством, которое всегда помогало в жизни, было умение поставить себя на место других людей и таким образом распознать их истинные интересы. И когда чиновник объяснял ему эффективность новой модели управления, опытный Л.С. чертил в уме схему, по которой собеседнику будет сподручнее увеличить личное состояние. Когда банкир предлагал ему преумножить капитал, передав деньги в доверительное управление, Л.С. готов был биться об заклад, что сидящий перед ним человек владеет искусством внезапного и бесследного растворения в воздухе. Когда женщина уверяла, что ради их любви готова немедленно покинуть мужа, Л.С. тут же выстраивал гипотезу, что этот поступок будет встречен мужем с одобрением.
Что поделать, он был таким же, как все эти персонажи, – плоть от плоти своей страны, ее морали и ее ценностей. И мотивации других людей были ему ясны, потому что он и сам искал того же, что они: благополучия, безопасности, свободы от обязательств. И всегда повторял: мысль изреченная есть ложь. Вот это и была его вера.
Л.С. верил в то, что не надо верить. И, кстати, подаренную впридачу к куртке библию он так и не прочитал, полистал только.
И тогда какой смысл ему, сидящему в закупоренной корабельной келье, молиться о спасении, кто его услышит? Как говорил в «Гамлете» король Клавдий, желая очиститься от скверны: «Слова парят, а чувства книзу гнут. А слов без чувств вверху не признают».
С балкона Лев Сергеевич разглядывал четвертую палубу. Там творилось форменное столпотворение, но натренированный глаз рисовальщика выхватывал из орущей на всех языках толпы выразительные фрагменты. Вот молодой стюард несет на себе пассажира-инвалида. Четверо музыкантов-филиппинцев (Л.С. запомнил их компанию), одетые не в положенные им желтые, а в красные пассажирские жилеты, залезают в лодку и отпихивают ногами конкурентов. Толстая тетка лупит сумкой девушку, держащую за руку ребенка…
И тут он увидел Ольгу. Она двигалась, прижавшись к спине высокого блондина, который распихивал всех, кто стоял на пути. Подойдя к трапу, он галантно, насколько позволяли обстоятельства, пропустил даму вперед, оба засмеялись и скрылись под крышей спасательной шлюпки.
Хотел бы ты еще хоть раз в жизни встретить эту женщину, спросил себя Л.С. И как на духу ответил: нет.
Они были представлены друг другу на выставке. Светская дама Авдотья, старинная его приятельница, сменившая несколько увлекательных занятий (диджей на радио «Пурга», дизайнер дамских ногтей и татушек, инструктор по гаданию на картах Таро, постановщик заказных видеоклипов о домашних животных), увлеклась фотографией, и несколько ее снимков попали на вернисаж под названием «Я оглянулся посмотреть». Выставленные работы изображали людей со спины. Лев Сергеевич не хотел идти, опасаясь быть причисленным к приверженцам именно этого ракурса. Но уклониться от приглашения значило нанести обиду той, чья злопамятная натура была известна всей тусовке.
Вкусив триумфа, Авдотья переместила нескольких своих ценителей за накрытую поляну. Мужскую часть представляли Лев Сергеевич и юный Авдотьин натурщик, женщин было трое, и они тут же затрещали меж собой о сокровенном. Л.С. решил по-быстрому поддать и откланяться, но, прислушавшись к трепу кумушек, неожиданно увлекся.
Дамы были одного поля ягодками. Лев Сергеевич знал этот типаж, но впервые видел вместе сразу нескольких его представительниц. Прожив кто дольше, кто короче с завидными московскими мужичками и произведя от них потомство, они были оставлены законными либо гражданскими мужьями. Но всем трем подфартило: их бывшие оказались чадолюбивыми парнями и исправно перечисляли средства, которых хватало на содержание и детей, и мамаш.
Беседа дам протекала по извилистому руслу. А твой все еще с этой из «Сатирикона»? – Вспомнила вчерашний день, у него целый год тренерша по пилатесу, уже залетела, зараза. – Так меняй скорее хату, пока он не зажал. А то сгинешь в своей трешке в «Алых парусах». – Да нет, он дочку любит. Обещал, что скоро на Остоженку переедем, там все-таки почти триста метров, хоть что-то. – А я в центр не хочу, прошу своего, чтобы взял для нас дом на Новой Риге. Цены упали, а нам больше пятисот метров не надо, я бы тогда маму из Пензы выписала, все лучше, чем прислугу нанимать.
Лев Сергеевич внимал им с восторгом: повезло чувихам! А те, краем глаза уловив его интерес, поддали жару. «Лексусу» уже три года, пора менять. По Европе надо сына прокатить, он давно в Амстердам просится. Да и самой пора переодеться, а то меня на виа Монтенаполеоне и авеню Монтень уже в лицо не вспомнят.
Ансамбль звучал несколько пошло, но забавно. Л.С. сосредоточился на одной из дам – той, что собралась из «Алых парусов» на Остоженку, что-то в ней было. И веселая идея пришла в голову. Он достал из кармана конверт, который собирался завезти сыну, заказавшему тур в Мексику. Когда Остоженка пошла попудрить носик, незаметно для остальных передал ей конверт. Она открыла его в туалетной кабинке. Пять тысяч евро новыми пятисотками. Вернувшись, шепнула: «Мило. Кстати, меня Ольга зовут, если вы забыли».
Эту ночь они провели вместе. Следующую тоже. И следующую. Так и стали встречаться.
Ночевали они только у него, и рано утром Ольга уезжала. Хотя водить дочь в школу ей не было необходимости, – бывший муж, которого она называла спонсором, причем с почтительной интонацией, обеспечивал их и няней-домработницей, и шофером. Знакомить Льва Сергеевича с дочерью Ольга не спешила, в гости не звала. Л.С., который сам привык держать дам на дистанции и пресекать попытки совместного ведения хозяйства, слегка недоумевал.
Всезнающая Авдотья разъяснила ситуацию. Ольгин бывший хоть и не был жмотом, но денежки считал. При разъезде он подтвердил готовность оказывать финансовую поддержку, однако, при условии, что здесь, в оставленной им квартире, ноги мужской не будет. Иначе перекроет кислород. То же самое в случае сожительства или замужества. А спать и гулять можешь где и с кем угодно, сказал он на дорожку, не парит.
Лев Сергеевич задумался. В другой ситуации он бы порадовался: классная барышня – и никаких обязательств. Но Ольга сумела вызвать в нем забытые чувства. Не то чтобы потерял голову – этого с ним уже давно не случалось; он даже имел обыкновение к месту цитировать классика: влюбился бы – да что ж в истопленной печи дров искать.
За свою жизнь Л.С. дров сжег немало. Три брака на разный вкус: один по залету, один по любви, один по расчету. Окончание последнего супружества счастливо совпало с началом хороших заработков, так что сфера платных услуг была освоена им во всей полноте, начиная с банальных саун и бюро знакомств и заканчивая высокотехнологичными вызовами через компьютерную сеть гражданок из иных городов и даже стран. Разумеется, должное внимание было уделено заграничным борделям, спектр которых оказался весьма широк – от многозальных пространств с традиционным названием «Вавилон», где прогуливается в поисках счастья обнаженная публика, до камерных японских обителей, куда без большого блата не попасть человеку европейской наружности и где гости выбирают объект страсти по фото в альбоме, а потом скромно сидят в очереди, причем каждому присваивают автомобильный пароль: Тойота-сан, Сузуки-сан.
Когда Льва Сергеевича, которого нарекли Хонда-сан (как знали: его первой иномаркой была как раз «хонда»), пригласили в номер, клиента встретило существо, чья фотография в бордельном меню была сделана лет за двадцать до их свидания. Скандалить и требовать замены не имело смысла, и он отдался на волю волн. Тетка уложила его на надувной матрас, долго терла мылом и поливала из ковшика, затем переместила на ложе любви, где даже ему одному было мало места, и исполнила ритуальный танец. Умеющий оценить идиотизм ситуации Л.С. дохохотался до того, что на собственно цель визита не осталось ни времени, ни вожделения. Но зато она подарила ему свою визитку с изображением розы, которую он хранил и по пьянке показывал знакомым.
Одно время Лев Сергеевич считал, что светлая и темная стороны его личной жизни существуют автономно. Иными словами, узаконенные либо гражданские отношения никак не пересекаются с кобелированием – и наоборот. Однако со временем стал замечать, что платные одалиски как будто высасывают из него вещество любви, которое он берег для других, еще не встреченных им женщин, с кем захотел бы построить отношения или даже союз. В последние годы он редко и трудно загорался, слишком быстро остывал, а поддерживать романы в охлажденном виде не считал нужным.
Встреча с Ольгой поселила в нем надежду, что не все потеряно. Жизнь обрела вкус и запах.
Прошло полгода, и вдруг ситуация поменялась. Ольга пригласила его домой и познакомила с дочерью. Предложила остаться ночевать. Он подумал и отказался. Как скажешь, спокойно среагировала она, может быть, в другой раз. Знак был подан, Льву Сергеевичу было приятно, но опыт подсказывал: торопиться не следует.
Змея-подружка, лицемерно стыдясь, что выдает чужую тайну, внесла ясность. Ольгин экс-муж, сказала Авдотья, осенью отправляет дочь в Англию и полностью оплачивает ее учебу и проживание. На вопрос, что он планирует насчет обещанной квартиры на Остоженке, а также содержания бывшей супруги, сделал большие глаза: у тебя же есть постоянный кавалер, человек не бедный, вот пусть и берет на себя расходы. Ты ведь знаешь, у меня сын родился, да и в бизнесе дела идут плохо. Но дочь будет в полном порядке, не волнуйся.
Л.С. задумался. Будучи человеком расчетливым и даже, что уж лукавить, корыстным, он вполне понимал свою подругу. Если бы наблюдал такую дамскую игру на чужой территории, посчитал бы ее разумной и целесообразной. Но сейчас играли с ним. Или, точнее, против него, и это в корне меняло оценку.
Послать ее подальше и начать поиск очередной пассии? Знакомиться, ухаживать, расспрашивать ее о ней, через силу изображая глубокий интерес к внутреннему миру кандидатки, плести всякую муть о себе, строить отношения, подчинять ее своим порядкам, учитывать ее привычки… Скучно, муторно, да и попросту лень.
Тогда стоит ли расставаться с той, у кого уже выявлено немало достоинств? Хороша визуально и тактильно. Умна, образованна, прозорлива. Может дать дельный совет, но только если спросят. Знает, когда сменить пластинку. Умеет тонко подыграть ему – и наедине, и в обществе. Нравится всем его приятелям и даже некоторым их женам. Словом, женщина, которую приятно осязать рядом с собой.
Л.С. любил найти точное обозначение предметам и явлениям, и в случае с Ольгой он его тоже нашел: она ему подходит. Именно подходит, очень правильное слово. И, в конце концов, ничего плохого она пока еще не совершила, просто человек ищет для себя выгоду. Но, быть может, в итоге выгода будет обоюдной? Во всяком случае, ничего менять не надо, решил Л.С., просто буду начеку.
Было нетрудно заметить, что поведение Ольги изменилось. Она по-прежнему была тактична, но при этом стоило ей появиться, как Лев Сергеевич кожей чувствовал, что он попадает в ее мягкие цепкие лапки. Когда ему звонили, она тут же начинала заниматься своими делами, – дескать, не думай, что я контролирую. То же самое было с эсэмэсками и электронными письмами. Она демонстрировала ему, что не посягает на его личное пространство, но тем самым только усиливала подозрения. Выходя, Л.С. оставлял на столе телефон и включенный компьютер, показывая ей, что ему скрывать нечего, но при этом запоминал, как лежат гаджеты. Возвращаясь, видел их ровно на том же месте, но это почему-то укрепляло догадку, что она все проверяет, только очень аккуратно.
Когда вдвоем куда-то выезжали, Лев Сергеевич стал замечать, что они беспрерывно вместе. Эдакие попугайчики-неразлучники. Стоило ему сказать: я пойду на завтрак, спускайся, как слышал в ответ: а я уже готова. Расставались только в туалете, но в отеле на Родосе, где провели несколько дней, дизайнерский санузел был прозрачным и звукопроницаемым.
И отправление нужды приходилось из деликатности маскировать шумом воды из крана или напеванием приятных мелодий. Если же человек шел в клозет ночью, свет сразу бил по лицу спящего. В ту курортную неделю они словно слиплись.
Ольга ничего не говорила насчет планов бывшего мужа, а если и упоминала его в разговоре, то с каким-то новым, брезгливым окрасом. Л.С. это зафиксировал. Ему казалось, что он прекрасно понимает и может предугадывать ее ходы. Это относилось, например, к деньгам.
В начале их отношений она вела себя подчеркнуто самостоятельно, ничего не просила, ни на что не намекала, и даже когда на шопинге он собирался что-нибудь ей купить, предварительно спрашивала стоимость и, случалось, говорила: да они с ума сошли, пойдем отсюда. Лев Сергеевич это ценил. Теперь же недреманным оком он заметил перемену. Она, конечно, не вела себя, как телка из Сохорум: кончились деньги на мобильном, и бензина на донышке, и маме нужно вставить зубы… До такого, разумеется, не доходило, но Л.С. уловил тенденцию: она постепенно приучала его платить за все.
Раньше всякие дамские штучки Ольга покупала сама, теперь же если он забегал в универмаг за гелем для бритья, она непременно отправлялась следом («мне тоже нужно посмотреть пару мелочей»), и через час выносила пакеты, полные совсем не дешевых товаров совсем не первой необходимости. Расплачивался, естественно, он – заодно с гелем для бритья.
Лев Сергеевич не был жмотом и с его запасом прочности мог себе позволить не такие расходы. Но тут он, что называется, сделал стойку. В конце концов, в любом деле должен быть порядок, и отношения с каждой конкретной женщиной имеют свою цену. Ради тех, кого Л.С. действительно любил, он готов был на крупные расходы. Таких женщин в его жизни было три, меньше всего досталось первой, из далекой юности, – тогда у него ничего не было, хотя он отдал бы за нее жизнь. Двум другим повезло больше: он с радостью наряжал их, кормил в хороших ресторанах, возил в красивые места, одной купил машину, другой – квартиру. Сейчас об этом немного жалел.
У прочих его шашней были четкие градации: дама для души, дама для тела, дама для дружбы, дама для связей, дама для представительства, была даже дама для жалоб на жизнь и вымещения плохого настроения. У каждой категории имелся ориентировочный бюджет, планируемый в зависимости от текущих возможностей Льва Сергеевича и необходимости той или иной партнерши на данный момент. Иногда он объединял функции подруг; к примеру, «тело» могло использоваться как «представительство», а «дружба» как «связи». Но двойной оплаты им за совмещение не полагалось, максимальный коэффициент был 1,5.
Поделиться книгой: