Помоги проекту - поделись книгой:
Л.С. понимал природную склонность женщины к распоряжению средствами мужчины, он легко с этим мирился, но при одном условии: дама не должна борзеть. Если сам захочу, куплю тебе шубу, но ты не должна просить ничего дороже халата. Только так.
Умные женщины с этим молчаливо соглашались, и в итоге им досталось больше. Особы с загребущими ручонками были без промедления отправлены на поиск счастья в другие Палестины. Лев Сергеевич отказывался понимать, почему он против своей воли должен отдавать другому человеку принадлежащие ему деньги. Он часто вспоминал историю с приятелем, весьма состоятельным человеком, который несколько лет встречался с некрасивой и неумной женщиной. На вопрос, что он в ней нашел, ответил: «Единственно то, что она не берет у меня денег». Это немало, согласился Л.С.
Нынешняя проблема состояла в том, что он не знал, по какому ведомству провести Ольгу. До любимой она все же не дотягивала, но и в локальной категории не умещалась. В его штатном расписании требовалось ввести новую должность и определить оклад. Лев Сергеевич решил обдумать эту проблему, а тем временем протестировать подругу с помощью проверенной методики.
Он каждый день стал рассказывать Ольге, что с деньгами все хуже, инвесторы стали жадными, банки вороватыми, как бы не пришлось проедать гробовые. Она сочувственно кивала: действительно, сейчас всем нелегко, вот и спонсор говорит, что на грани банкротства. Ну, ничего, ты же умница, что-нибудь для нас придумаешь. Это «для нас» ему сильно не понравилось. А когда он спросил, не хочет ли она подыскать себе работу, в ответном взгляде прочел: «У тебя что, вообще башню снесло?!».
Правда, иногда Ольга делала тонкий ход: преподносила ему без повода недорогой подарок вроде галстука или парфюма и предлагала, к примеру, самой профинансировать их запланированный вояж. Делалось это одновременно, и наблюдательный Л.С. сразу просекал замысел: подарок он, естественно, примет, а вот принять ее великодушный жест насчет оплаты совместного отдыха – это уже не по-мужски. Просекать-то просекал, но выходило все по ее сценарию.
В конце концов Лев Сергеевич по своему обыкновению начал подбирать слово, которым определялось ее поведение. И подобрал: разводка. Мягкая, внешне деликатная, с поцелуйчиками, но от этого даже более противная. Л.С. органически не выносил, когда его используют, и в нем начала подниматься темная вода. Раздражение нарастало, он стал придираться по мелочам, грубить; понимал, что перебирает, перебарщивает, но ничего не мог поделать – его несло. Последним редутом оставался альков, но и он пал.
Полгода назад они на неделю улетели в Таиланд погреть косточки. Мужское население пляжа облизывало Ольгу глазами, но Лев Сергеевич не испытывал горделивого превосходства, напротив – он вдруг поймал себя на том, что совершенно не хочет эту роскошную женщину. А в номер напротив заселилась семейная пара из Ростовской области – вечно поддатый шахтер и мясистая тетка со стервозным кошачьим взглядом. И всякий раз, когда Л.С. встречал ее – на завтраке ли, на море, в магазине, – он готов был сгрести ее в охапку, утащить в ближайшую туалетную кабинку и сделать с ней все то, что нам не раз демонстрировали в кино как проявление то ли сумасшедшей страсти, то ли грязной похоти.
Ольга, конечно, уловила перемену, перестала заговаривать с ним о совместном будущем и, когда они вернулись в Москву, все чаще уходила ночевать к себе домой, ссылаясь на его храп, который раньше легко переносила. Оба понимали, что дело идет к финалу, но Ольга, как и положено девушке, знающей себе цену, предпочла бы сыграть на опережение. А он, собственно, и не возражал.
На этом фоне совместный круиз был совершенно не нужен, возврата романтических отношений никто не ожидал, но тур был оплачен, а потерпеть друг друга всего-то неделю не составляло большого труда.
В придачу к полному бедламу, царящему в каюте Льва Сергеевича, из коридора начала затекать вода. Надо было определиться с дальнейшими действиями. Оставалось два варианта. Первый – ждать помощи извне. Которая может и не прийти. Тогда корабль рано или поздно ляжет на бок и Л.С. просто захлебнется. Вариант второй – прыгнуть в море и грести, пока хватит сил или пока кто-нибудь не подберет. Июльское море теплое, плавает он неплохо, почему не попытаться? Но нырять с большой высоты в черную бездну было слишком опасно, – есть шанс напороться на камни.
Два варианта, оба хуже. Похоже, кирдык.
По своей психологии Л.С. был советским человеком, который всегда готов к любой подлянке. Подойдите в Европе или в Штатах к прохожему и врежьте ему по зубам, – что он сделает? Правильный ответ: изумится. Возможно, спросит: за что? А как поступит советский человек? Верно, тут же даст сдачи. Школа!
Лев Сергеевич прошел все классы этой школы, его невозможно было застать врасплох, он считал, что всегда готов к чему угодно, хоть к смерти. Он не собирался жить вечно, но умереть вот прямо сейчас – это было все же чересчур. Слишком рано.
По логике, если умереть можно рано, значит, можно и вовремя, и поздно. Сказать «умер поздно» не значит обидеть покойного, – дескать, зажился на белом свете, мог бы и пораньше окочуриться. Тут иное: если бы скончался раньше, не застал бы того, чего лучше не видеть, а так – пришлось терпеть. Вот «умер вовремя» – значит, повезло человеку; все, что ему полагалось, успел, при этом избежал необязательных огорчений.
А умереть рано – значит, недобрать. Хотя в данном случае есть более точный оборот: не ты недобрал, поскольку от тебя это не зависит, – тебе недодали. Кто-то где-то посчитал, что с тебя хватит.
Может, и в самом деле хватит, думал Лев Сергеевич, стараясь лежа удержать равновесие, для чего ногами упирался в балконную дверь, а плечами и затылком – в каркас кровати. Он любил время от времени порыться в биографиях великих людей и оценить себя на их фоне.
Не в смысле достижений (тут состязаться глупо, и он это отлично понимал), а с точки зрения качества жизни, куда входила и ее продолжительность. И получалось, что все у него складывается очень даже неплохо.
Он давно пережил Моцарта и Пушкина, Рафаэля и Байрона, Шопена и Ван Гога. Позади остались Маяковский, Джек Лондон, Чайковский, братья Кеннеди, Мопассан, Тарковский, Чехов. Превзойдя их возрастной предел, Лев Сергеевич не то чтобы радовался, но все же это поднимало его дух. А прилив гордости вызвали у него лишь недавние победы над Наполеоном Бонапартом и В.И. Ульяновым-Лениным. Через год можно было бы сразиться с отравившимся в 56 лет Гитлером, но, видимо, уже не получится.
Л.С. где-то вычитал, что каждое следующее столетие добавляет к молодости по десять лет. Так ли, нет ли, но в свои без малого пятьдесят пять он казался себе молодым. Ни о каких возрастных кризисах, а тем более о приближающейся старости не могло быть и речи. Лев Сергеевич вообще считал, что с каждым прожитым годом его жизнь становится все лучше.
Еще с молодых лет в памяти застряла смешная фраза: лучше быть щенком, чем старой райской птицей. Теперь, спустя много лет, он точно знал: птицей – лучше. Он вообще без умиления вспоминал свою юность. А чего умиляться, – ни девушек, ни денег, ни внешности, ни талантов. То ли дело теперь: прелестницы на выбор, платиновые карточки, в меру подкачанное тело в брендовой упаковке, приглашения на разные должности и проекты. В молодые годы был середнячком, вполне средним человечком, сейчас он – самодостаточный средний класс. И уверен, что вступает в свою лучшую пору, когда уже многое можешь и еще многое хочешь.
Можешь то, что хочешь. Но и хочешь то, что можешь. Гармония.
А если в голове начинало наигрывать: «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли» – такое редко, но все же случалось, – Л.С. лечил себя радикальным способом: покупал портвейн с плавленым сырком, а также, не поверите, еще сохранившиеся на потребительском рынке зубной порошок и одеколон «Шипр». Пары дней пользования этими товарами, которые органы осязания и обоняния истерично отторгали, хватало, чтобы восстановить психическое равновесие.
Лев Сергеевич не любил свою молодость, но и стареть не хотел. Панически боялся услышать о себе: старик. Внимательно следил, не завелись ли у него признаки дряхлости, всякие там пигментные пятна и красные прожилки на щеках. Тщательно выстригал волосы в носу и в ушах. Через зеркало изучал свой затылок, и даже не сам затылок, а часть шеи, примыкающую к нему. Когда-то знакомая дама объяснила ему, что именно по этому фрагменту, а вовсе не по седине или лысине, наиболее точно определяется срок годности мужчины. Вроде как возраст дерева узнают по кольцам пенька.
На примере других Л.С. видел, насколько тонка грань, отделяющая мужчину от старика. Вот ты крепкий, привлекательный самец, а через пару месяцев смотришь – уже дедушка. И ни разу не было случая, чтобы дедок вернулся в обличье мужчины. Если перешел черту – все, кранты, спускайся в метро, тебе уступят место.
Недавно Лев Сергеевич обнаружил странную напасть: он стал плакать. Происходило это непредсказуемо; увидит, к примеру, какую-нибудь душевную сцену из старого кино или услышит музыку, под которую миллион лет назад танцевал с одноклассницей, и слезы вытекают из уголков глаз. Ужас какой-то, не дай бог кто увидит.
Один знакомый, старше его лет на десять, сказал: ничего не бойся, богатый мужчина старым не бывает. Мысль Льва Сергеевича воодушевила, хотя он не считал себя богатым. Обеспеченным – это да. Или, как сейчас выражаются скромники, не бедным.
Конечно, бедность калечит, нищая старость ужасна. Л.С. не опасался голодной смерти под забором, но он не желал видеть себя плешивым дятлом за рулем раздолбанной «Лады», едущим со скоростью 20 км в час в супермаркет «Копейка» за пельменями.
Иногда он подумывал, не купить ли заранее место в хорошем хосписе, где-нибудь на теплом побережье, а то пойдут финансовые кризисы, инфляции, рухнут банки, обесценится недвижимость, а то еще, не приведи господь, начнется национализация, война, марсиане прилетят. Или инсульт шарахнет, будешь лежать с сумкой бабла под больничной койкой и пускать слюни на бороду.
Но, похоже, сейчас все эти рассуждения теряли смысл. Потому что еще до наступления мировых катаклизмов предстоит эффектный конец солидного мужчины в расцвете лет. Так что радуйтесь, семидесятники Пифагор, Сенека, Пастер, Дарвин. Ликуйте, восьмидесятники Толстой, Кант, Гете, Ньютон, Платон, Сен-Симон, Эдисон. Вы победили.
А вот отец огорчится, когда узнает, что сын пережил его всего на два месяца.
Лев Сергеевич по-прежнему лежал на полу, упираясь ногами в балконную дверь. Когда угол наклона корабля увеличится, дверь станет полом, пол – стеной, а стена – потолком. До этого времени надо было что-то предпринять, но что? В критических ситуациях Л.С. всегда метался, дергался, суетился, словом, действовал. Был активен и нетерпелив, терпеть не мог долгой опасности, она не выходила из его головы, и он старался как можно скорее от нее освободиться. Теперь же приходилось бездарно ожидать неизвестности, это выводило из терпения, необходимо было на что-то отвлечься, чтобы не спятить.
Жизнь всегда напоминала ему бусы, которые он видел в детстве, их продавали на пляже в Гурзуфе. Они ничем не походили на мамино жемчужное ожерелье с его одинаковыми серебристыми шариками. Пляжные украшения, которые стоили копейки, собирались из нанизанных на толстую нитку ракушек, камешков, стеклышек. Они были совершенно разными, и маленький Лева, в котором уже просыпались архитектурные наклонности, разглядывал их, пытаясь понять систему, по которой чередовались элементы.
И хотя никакой системы обнаружить не мог, все же продолжал думать, что существует некий порядок, надо только его распознать.
Точно так же в его понимании была устроена жизнь: цепь неслучайных эпизодов, нанизанных на непрерывную до поры до времени нить судьбы. Лев Сергеевич любил обдумывать тайный ход событий, это занятие придавало обыденности интригу. И даже теперь, если бы ни нарастающая нервная дрожь, он с интересом поразмышлял бы о том, какая цепочка случайностей привела его именно к такому финалу.
Что там говорить, будет жалко прощаться с собой любимым. А с близкими? Что касается родителей, то с ними как раз не исключена скорая встреча. Оставлять детей горестно, но лучше уж так, в отдалении, чем в каком-нибудь онко-кардиолазарете, где они должны будут по очереди тебя навещать. Что насчет дорогих тебе женщин? А их нет, как нет и друзей. Л.С. сознательно приучал себя не прикипать ни к кому, чтобы при расставании сильно не переживать. Ну, вот и добился своего.
Интересно, а как другие воспримут его уход? У Льва Сергеевича был тест: хочешь узнать, как относишься к человеку, – представь его в гробу. Иногда действовало. Что ж, попробуем вообразить собственные похороны, – кто там пришел со мной проститься? Черны ли ваши одежды, скорбны ли ваши лица, искренни ли ваши траурные речи? А, впрочем, не будет же никой панихиды, просто на дне Средиземного моря останется обглоданный рыбами скелет.
Какая все же противная вещь – ожидание конца. Может, набраться духа и кончить с собой? М-да, звучит несколько онанистически. Но если серьезно, Лев Сергеевич понимал самоубийц. Ему нравилась вычитанная где-то фраза: не позволю никому, даже богу, назначать дату моей смерти, я назначу ее сам. В его роду были люди, поступившие таким образом.
Мамина сестра, тихая одинокая женщина, выйдя на пенсию, устроилась подрабатывать в аптеку. Там собралась компания интеллигентных пожилых кумушек, которые с помощью медицинских справочников нашли в самих себе ворох болезней. Тетя пошла дальше других и обнаружила рак. Однажды зимней ночью она навела в квартире порядок, застелила кровать, каллиграфическим почерком написала две записки, одну положила на стол, а вторую, с указанием своего имени и телефона сестры, прикрепила к пальто. В котором и ушла через балкон шестого этажа.
Оставленная дома записка начиналась словами: «Я всегда боялась естественной смерти». Вскрытие показало, что никакого рака у нее и близко не было.
Спустя два года отличился дядя, брат отца. Боевой офицер, закончивший войну в Будапеште, в мирные восьмидесятые пошел в спецраспределитель за причитающимся ему продуктовым пайком. Какая-то девка на раздаче ему нахамила – дескать, ходят тут разные. Она, конечно, не думала, что этим добивает орденоносного полковника в отставке, не разделяющего идеи перестройки, гласности и ускорения, но факт остается фактом. Вернувшись домой, дядюшка пристроился на балконе с верным охотничьим карабином и, пока жена с заглянувшим в гости сыном пили на кухне чай, снес себе полчерепа. Сыну пришлось отскребать от стены отцовские мозги.
Льву Сергеевичу было жаль родственников, он не осуждал их. Правда, уход слабой и, как считалось, бесхарактерной тетушки Л.С. расценивал как проявление силы, а самострел волевого и организованного дяди, напротив, как слабость. И только сейчас он вдруг впервые осознал, что две эти смерти объединяет общее место действия – балкон. Какая это, оказывается, суицидальная конструкция. Вот и сам он сейчас сидит перед балконом тонущего корабля. Неужели подсказка?
Тут абсолютно не к месту Лев Сергеевич ощутил острейший приступ голода. Как все-таки мудро устроен человеческий организм: в роковую минуту требует жрачки, отвлекая от опасных мыслей. Чем же помочь тебе, пустой желудок? Каждый круизный день в качестве главного блюда Л.С. заказывал лобстера. В итальянском ресторане его подавали с тончайшими спагетти, которые назывались «волосы ангела», во французском – в нежном соусе бешамель, в азиатском – с диким рисом, васаби и имбирем, которые пикантностью вкуса никак не напоминали аналоги из отечественных суши-баров. Все это было так нежно, диетично, изысканно! Вернувшись в Москву, можно было бы сказать: как же осточертели эти омары! Эх, выбраться бы сейчас на корабельную кухню да пошукать по кастрюлям ракообразных…
Так, о чем бы еще помечтать, что тут поблизости вкусненького? Можно вернуться в Барселону, там неподалеку от знаменитого собора Саграда Фамилия он знает место, где готовят умопомрачительную паэлью с кальмарами, осьминогами, мидиями, креветками, гребешками и прочими морскими гадами. Или бросить якорь в итальянской провинции Тоскана, арендовать автомобиль, доехать до Флоренции и набить пузо смачным флорентийским стейком. Есть еще один вариант, туда плыть подольше, но, право же, оно того стоит. И Лев Сергеевич мысленно прочертил маршрут в сторону Канарского архипелага и высадился на острове Тенерифе.
Лет десять назад приятель уговорил его слетать на Канары – сумасшедшая природа, лето круглый год, и надо обязательно побывать в Адехе, покушать курочку. А как называется ресторан? Не знаю, ответил приятель, ты главное доберись до места, а там все поймешь.
Адехе оказался небольшим городком с улицей-променадом, по сторонам которого располагались ресторанчики и кафе. Л.С. приехал в обеденное время, солнце пекло от души, точки общепита пустовали, но в конце улицы стояла длинная очередь, и чутье подсказало Льву Сергеевичу, что ему как раз туда. Местом действия оказалась харчевня с облезлыми стенами, хромоногими металлическими столами-стульями и прилавком, из-за которого усатый мужик в несвежем фартуке раздавал посетителям угощения.
Л.С., настроившийся на гастрономический изыск, брезгливо поморщился, но голод все же отправил его в хвост очереди. Взмокнув на солнцепеке, он в конце концов достиг прилавка, и усатый выдал ему бокал красного вина и алюминиевую миску, в которой лежали две картофелины, один помидор и куриная ножка. Еще десять минут пришлось с посудой в руках ждать, когда освободится стол. Наконец, место нашлось, и Лев Сергеевич осторожно откусил кусок курицы.
И тут начались чудеса. Огрубели нежные куриные шашлыки, усохла сочная котлета по-киевски, скукожился цыпленок табака. Все куриное, что так любил Лев Сергеевич, – Кордон Блю и шаурма, курник и люля-кебаб, сердечки и крылышки, желудочки и печенка – все стало пресным и безвкусным. Чикен из Адехе на первой же минуте одержал победу нокаутом. Поняв, что под простецкой внешностью скрыт кулинарный шедевр, Л.С. медленно разжевывал ножку, лаская свои вкусовые рецепторы и попутно размышляя, как можно из обычного бройлера создать такое лакомство. То ли курочка особого откорма, то ли уникальный маринад, придающий мясу манящие ароматические ноты, то ли, черт их знает, добавили какой-нибудь наркоты. Но, как бы то ни было, ничего подобного московский гурман прежде не пробовал. Будь его воля, немедля присудил бы харчевне пять мишленовских звезд. И даже шесть.
Лев Сергеевич просидел в заведении до вечера, смолотив в общей сложности несколько кило курятины. Подружился с усатым хозяином, тот гордо рассказал, что богатые испанцы с материка прилетают на своих джетах, чтобы пообедать в Адехе. Навернул три порции – и назад, в Мадрид или Барселону. Но раз вы так популярны, спросил Л.С., почему не сделать ремонт, не поменять мебель? Усатый удивленно посмотрел на гостя и дал безупречно логичный ответ: а зачем?
Умять бы сейчас Канарскую курочку, сглотнул слюну Лев Сергеевич. Однако, вот что странно, подумал он: считается, что за мгновение до смерти перед человеком пролетает вся жизнь. А тут ожидание конца долгое, и жизнь проходит не спеша, смакуется в подробностях. Включая памятные деликатесы.
Печально, конечно, что уже не увидишь много чего интересного, придуманного неугомонным человечеством. Но ничего, на твой век и так хватило, и сам ты всегда был охоч до новых впечатлений. Что бы еще хотел попробовать? Прыгнуть с парашютом? Риск закончить жизнь в инвалидном кресле не привлекает. Вступить в связь с мужчиной? От одной мысли жуть пробирает. Для остроты ощущений грабануть банк? Но, как наставлял его в детстве премудрый сосед-уголовник, учиться воровать надо с младших классов, чтобы к окончанию средней школы уже было две-три ходки в колонию для несовершеннолетних, вот тогда и вступай во взрослую жизнь.
Впрочем, можно было бы и дальше без всяких экстримов ехать по накатанной колее, зря что ли же он ее обихаживал. Не исключено, что есть свой кайф в том, чтобы жить скучно. Рано или поздно желания угасают, не зовут на подвиги дамы, не вставляет алкоголь, не тянет ни в какие дальние края. Последний этап – когда перестаешь думать, на что бы потратить деньги. И этой новой, доселе неведомой, растительной жизни не надо противиться. Есть книги, спектакли и концерты, есть грибы и рыбалка, есть внуки, наконец, а вдруг тебе будет с ними интересно. М-да. А потом начнешь просыпаться с мыслью: хорошо бы сегодня сходить на горшок. Вот только будет ли позыв?
Какое же ты дерьмо, вдруг выругал себя Лев Сергеевич, и крепкая мужская злость ударила в мозг. Что, закончил дела на этом свете и собрался валить? Погоди, отдать концы всегда успеем.
Он выбрался из своего окопа, надел кроссовки, спортивный костюм и ветровку. Осветил экраном айфона дверцу сейфа, набрал код, замок по счастью сработал. Л.С. замотал в полиэтиленовые пакеты и рассовал по карманам куртки бумажник, документы и, подумав, наиболее дорогие Ольгины цацки, – если встретит, так и быть, отдаст. Застегнул молнии. Повесил на шею спасательный жилет и присел на край кровати. Уходим налегке. Осталось понять, куда и как.
Вода наполняла каюту, по ней, как по озеру, плавали сумки-яхты и тапки-катера. Они двигались вокруг кровати, будто обходили остров. Крен корабля усилился, и тапки с сумками поплыли к балкону.
Л.С. тоже вышел на балкон, крепко взялся за перила. Чем больше заваливался на бок
Шлюпка двинулась вдоль корабельного борта и скоро оказалась прямо под каютой Льва Сергеевича. Прыгнуть туда, что ли, подумал он, но тут же представил свое приземление на металлический корпус с высоты не меньше пятнадцати метров. Костей не соберешь.
В этот момент волна ударила в шлюпку, и пассажир, последним вскочивший на борт, свалился в воду. Помочь ему люди с лодки не могли, да особо и не пытались, только бросили спасательный круг, до которого еще нужно доплыть. Шлюпка ушла своим путем, на корабельной палубе было не до выпавшего бедолаги, там шла злая возня за право занять место на надувном плоту.
Край аварийного луча освещал человека в воде. Он отчаянно барахтался, взбивая пену и брызги, – похоже, не умел плавать. Жилет съехал набок, еще больше затруднив движения. Волны относили спасательный круг все дальше. Плохи дела, сказал вслух Л.С.
И, будто услышав его, человек поднял лицо наверх и пронзительно завизжал.
Лев Сергеевич ахнул. Он узнал старуху у бассейна. Миссис Пиковую даму.
Решение пришло быстрее, чем сомнение. Л.С. сорвал жилет, швырнул его вниз и, перевалив тело через перила, полетел следом. Постарался прийти в воду ногами, не получилось, шлепнулся боком, но не больно. Первое, что услышал, как только вынырнул, был гул и скрежет судна. До каюты этот стон умирающего корабля не доходил.
Подхватил жилет и поплыл к Пиковой даме. Она замахала руками и испуганно завопила, приняв его за чудище морское. «Спокойно, бабка, спокойно, – восстанавливая дыхание, бормотал Л.С. – Не гони волну. Don't worry, be happy». Американка узнала его и выдавила противную улыбку, которая должна была выразить благодарность.
Лев Сергеевич сплавал за спасательным кругом, они ухватились за него и стали отгребать в сторону от нависающего над ними корабля.
В эту минуту Л.С. не мог знать, что к терпящему бедствие судну на полном ходу несутся катера спасательных служб, береговой охраны и полиции, что первая моторка не заметит их и пролетит в двух метрах, напугав до полусмерти, но уже второй катер вовремя затормозит, и через четверть часа они будут сидеть, закутанные в пледы и плотную парусину, и усмирять нервную дрожь, по очереди прихлебывая вискарь из фляжки.
«А что, бабуля, – по-русски спросил он Пиковую даму, – есть ли жизнь после жизни?». «Jenn, – ответила она. – Му name is Jenn. Jennifer». «Дженнифер Лопес?» – сказал он, и катер задрожал от хохота спасенной парочки.
Лев Сергеевич Дружинин смотрел на
Поделиться книгой: