Помоги проекту - поделись книгой:
Но всего один лишь шаг через государственную границу – и ваши неисчислимые достоинства летят кошке под хвост. Вы становитесь плоским, как холодный блин. Остроумец превращается в тугодума, эрудит – в неуча, вы теряете круг равного общения, и даже стамбульский брадобрей, венецианский гондольер и парижский гарсон мягко, но внятно выкажут вам свое превосходство. В этот момент безумно хочется им нахамить. Но, черт возьми, даже в этом вы беспомощны!
И вот тут-то вам является глубинный смысл с детства знакомой пословицы: язык мой – враг мой.
Две полоски на правом виске
В лондонском театре «Виктория Пэлэс», как обычно, аншлаг. Идет «Билли Эллиот» – знаменитый мюзикл о мальчике из шахтерского поселка, мечтающем о карьере балетного танцовщика. Пока суровый отец и старший брат участвуют в британской забастовке горняков, Билли вместе с девочками втихаря учится крутить фуэте, тем самым перекручивая предначертанную ему линию жизни. Он не создан для того, чтобы спускаться с шахтерами под землю, – он способен летать над землей.
Под музыку Элтона Джона исполнитель заглавной роли чередует классические балетные па с чечеткой, рок-н-роллом и акробатическими прыжками через голову. Его, готовую звезду мировой сцены, зовут Броди Донохер. От роду ему одиннадцать лет.
А в девятом ряду сидят Роман Сергеевич с сыном Алешей, которому тоже одиннадцать. Бывшие питерцы, а ныне лондонцы с шестилетним стажем смотрят на сцену, но каждый думает о своем.
У Алеши проблема: в парикмахерском салоне он выстриг по моде две полоски на правом виске. За это классный руководитель устроил ему жестокую экзекуцию перед всем классом. В частной школе, где учится Алеша, расписана, помимо дресс-кода, каждая деталь: нельзя носить кольца и иные украшения на руках, в ушах, в носу, на губе и языке, нельзя делать татушки, красить волосы и ногти. Короче, диктат.
Полоски на виске учитель приравнял чуть ли ни к оскорблению Ее Королевского Величества. Утоптав мальчишку по полной, он настрочил его родителям официальное, с печатью школы, письмо, где назвал поступок их сына безответственным, провокационным и вызывающим. Ответ требовался в обязательном порядке.
Именно его и обдумывает сейчас Роман Сергеевич, глядя, как на сцене батя-шахтер внушает учительнице танцев, что не даст сделать из своего пацана гомосека на пуантах. И в голову лезет не покаянный а, напротив, наступательный текст: я исправно плачу школе пять тысяч фунтов стерлингов за семестр, у сына хорошая успеваемость, а вы из-за мелкой детской причуды публично унизили его и теперь ждете, чтобы дома его розгами высекли?! Нет, стоп, после такого письма парня за Можай загонят. Точнее, за шахтерский поселок в северо-восточном графстве Дарен, где происходит действие спектакля.
И тут Роману Сергеевичу является красивая мысль. Он ответит учителю так: сходите, досточтимый сэр, на мюзикл «Билли Эллиот», и вы поймете, как важно предоставить подростку возможность для самовыражения, с которого и начинается формирование самостоятельной личности. Пусть утрется!
Фантазия ведет Романа Сергеевича дальше, и он рисует себе отца Броди Донохера. Его сынишка, родившийся не с золотой ложкой во рту, а с шилом в противолежащем месте, вкалывает каждый день за крупное вознаграждение. Но в одиннадцать лет звезде пока не нужны яхта, джет и эскорт-сопровождение, поэтому деньги за несовершеннолетнего сына получает отец. И тратит, как захочет. Повезло мужику. А я должен из-за своего недоросля вести идиотскую переписку с его педагогом, чтоб ему.
Отец Броди наверняка строго следит, чтобы его парень исправно нес трудовую вахту. Детские капризы типа: «У меня температура, можно, я не пойду?» тут не прокатят. Не явишься на спектакль, – ну, что же, тебе в спину дышат три мальчика-дублера, знающие роль назубок. Стоит раз дать слабину, и узнаешь, почем фунт – только уже не стерлингов, а лиха.
С другой стороны, Броди, наслушавшись оваций, наверняка подхватил звездняк, может нахамить папаше и даже послать его подальше, а гонорары распорядится переводить на собственный счет. И какая-нибудь лига защиты прав детей его тут же поддержит. То ли дело Алешка – послушный, ласковый мальчик. Пока не вундеркинд, а дальше – кто ж его знает. И Роман Сергеевич ласково гладит полоски на голове сына.
Как не у себя дома
Они не входят в первую сотню российского списка Форбс, они замыкают третью тысячу. Оба, само собой, любят деньги, но еще больше любят их тратить. По этой причине в клуб самых богатых вовек не попадут, но Павел и Петр, старые приятели и, что важно, не конкуренты, согласны с формулой: много – это когда хватает. Им – хватает.
Вот и сейчас, встретившись в Нью-Йорке, они устраивают себе развлечение, которое живущие здесь россияне именуют «кролик». Название происходит от английского crawling – «ползком» и означает блуждание из бара в бар, пока держат ноги. По ходу процесса Павел с Петром обсуждают свои новые покупки.
– Ты ведь знаешь, – говорит Петр, – я всегда хотел особняк посреди Европы. Искал во Франции, Бельгии, Швейцарии, а выбрал Австрию. Сказочный участок рядом с Венским лесом.
– Супер, – одобряет Павел, которому не терпится потянуть одеяло на себя. – А я с первых денег мечтал о вилле у моря. Тоже долго искал, от Адриатики до Атлантики, остановился на Испании, сто километров от Барселоны.
Вот так они и бродят по питейным заведениям, показывают фотки домов, интересуются подробностями. А этажей сколько? А земли? А почем? А как соседи?
– Соседи гады, – вдруг напрягается Петр. – Стучат на меня, «телеги» пишут.
Позади уже пять баров, в кровь проникла сыворотка правды, и старые товарищи меняют презентационный тон.
На сказочном месте Петру нужен был сказочный дом, пусть и за сказочные деньги. Но размашистому русскому объяснили, что тут не Рублевка: местные градостроительные законы жестко ограничивают высоту здания. И выходит максимум два этажа с потолками немногим выше, чем в хрущевских пятиэтажках. Зато вглубь копай хоть пять ярусов, только сперва проведи геологические изыскания. «Я что, из подземного бункера буду природой любоваться?» – надрывно произносит Петр.
«А мне где прикажешь купаться?» – вторит ему Павел и начинает свой горестный рассказ. Он приобрел участок с уже готовой виллой на первой линии, то есть у самого синего моря. Целый год превращал жилище на тысячу «квадратов» в дом-мечту, заплатив по сути вторую цену, и, наконец, дело дошло до главной фишки: личного пляжа с персональным выходом в море. Чтобы за изгородью из карликовых пальм и туй возлежать нудистом в окружении русалок из эскорт-агентства. А свою водную стихию нужно огородить сеткой, она защитит не от акул, которых здесь нет, а от неорганизованных пловцов. Но чудесный план обломала строительная полиция, разъяснив, что вся береговая зона является государственной собственностью, на ней не то что пляж, а даже личную скамеечку вкопать не моги.
И теперь Павел должен с полотенцем через плечо брести на общедоступный пляж и, как лох-турист, брать лежак за три евро. Продать бы к черту этот дом, но недвижимость в Испании в разы подешевела, а за полцены отдавать жаба душит.
Петр сочувствует старому товарищу. В Австрии цены хоть и не падают, но жить тяжело. Подъезд на автомобиле к собственному дому запрещен, это, оказывается, нарушает экологию. Есть общая с соседями парковка, там оставляй свою тачку и по экологически чистой тропинке топай восвояси. Как-то жена вернулась с шопинга, поставила «порше» на стоянку, тут зарядил ливень, а у нее каблуки двенадцать сантиметров, так она с бутиковыми пакетами шлепнулась в лужу. Что началось!
– Надо нам было селиться в Барвихе, – подводит итог Павел. – Жили бы как люди.
– Ничего, поборемся, – упирается Петр. –
Нюрнбергский трибун
Есть у меня знакомый историк, который учит друзей правильно путешествовать. Он убежден, что мифический гений места на самом деле существует, и если вам интересны крупные фигуры прошлого, нужно посещать те места, где они совершали или задумывали судьбоносные поступки. Приятель на полном серьезе верит, что пространственное окружение оказывает влияние на личность, формирует психологию, взгляды, амбиции.
Сам он на останках римского форума постигал натуру Юлия Цезаря. В парижском Фонтенбло проникал в мысли Наполеона Бонапарта. Во дворце Долмбахче входил в положение Кемаля Ататюрка. Он изучал интересных ему персонажей, погружаясь в реальные декорации площадей – Святого Петра в Ватикане, Тяньаньмэнь в Пекине, Сан-Марко в Венеции. Или вчитываясь в предметный мир знаменитых тюрем – Тауэра, Бастилии, Шпандау.
В отличие от него, у меня с этим делом вышел полный облом. Я вдумчиво готовился к путешествиям, читал книги, шерстил Интернет, но стоило оказаться на точке и приготовиться к погружению в исторические бездны, как мелкий бес начинал нашептывать разную фигню о скидках в магазинах, и что бы заказать на обед, и не познакомиться ли с дамой, которая, выпучив глаза, слушает бредни гида. Короче, медиум из меня получился никудышный, и я совсем было потерял надежду, как судьба всего на один день завела в германский город Нюрнберг.
Во дворец юстиции, где проходил международный трибунал над нацистскими преступниками, в тот день не пускали, и я, не ожидая ничего интересного, скорее по инерции поехал взглянуть на странный объект – так называемую территорию партийных съездов. Пустое поле в 11 квадратных километров с каменной Циппелин-трибуной, ни тебе входных билетов, ни видовых открыток, да и посетителей кот наплакал. Дошел до середины трибуны, поднялся на выдвинутую вперед площадку – кафедру фюрера, повернулся лицом к полю и, простояв так несколько минут, почувствовал странное наваждение. Как будто начался спиритический сеанс, и из небытия явился тот, кто с этого самого места восемь десятилетий назад произносил свои экстатические речи.
Не особо верю в мистику; скорее всего, из кладовок моей памяти просто высыпались факты, сюжеты, кадры кинохроники, благо Вторая мировая – это не троянская война и не крестовые походы. Но, как бы то ни было, со мной заговорил Адольф Гитлер, вождь Национал-социалистической немецкой рабочей партии, рейхсканцлер Германии…
…Я, рейхсканцлер Германии, мужчина в расцвете сил, вижу, как наполняется людьми придуманное мной огромное пространство. Мои соратники идут плотными рядами по центральной оси – Большой улице, минуя Храм памяти павших в Первой мировой войне (Германия должна смыть пораженческий позор, вернуть былое величие), строящийся Дворец съездов, один в один римский Колизей (образы имперского прошлого пробуждают героическое вдохновение). Скоро эти люди выйдут на поле Цеппелина, где два десятилетия назад одноименный граф посадил свой дирижабль, это чудо немецкой технической мысли, а теперь по моему указанию создана квадратная площадь размером в двенадцать футбольных полей. Она опоясана трибунами, самая высокая из них предназначена для руководителей партии, и центральное место здесь – мое. Отсюда я буду говорить с народом.
А народ – вот он, прямо передо мной. Принимая в расчет пьедестал, где я нахожусь, – подо мной. Во всех смыслах. На поле и трибунах может разместиться триста тысяч человек – чем не народ? Сюда съезжаются активисты со всей Германии. Вот только вид у них так себе: один тощий, другой с пивным пузом, маршируют скверно… Но Альберт Шпеер молодец, не зря я назначил его главным архитектором Рейха, это он придумал шествие с факелами, – огонь в темноте выравнивает разноперую публику и даже создает готическое таинство. Это отлично передала кинорежиссер
Лени Рифеншталь, сняв по моему заказу фильм «Триумф воли» о съезде НСДАП. Грандиозная картина, хотя и денег стоила тоже грандиозных.
Та же Рифеншталь, кстати, познакомила меня с молодыми архитекторами из бюро Шпеера. По вечерам они музицировали и придумывали, как подключить гитару к электричеству. Умница Лени сразу поняла, что оглушительная электромузыка – это сила, способная возбуждать молодых людей, собирать стадионы. Я поддержал проект, назвав его
Настает время моего выхода. Он обставлен как помпезная кульминация съезда, единение вождя, партии и народа. Сотня зенитных прожекторов бьет в ночное небо, трещат и ухают барабаны, я вскидываю руку в нацистском приветствии, и море людей взрывается ответным ревом. Это, знаете ли, заводит. Я гениальный оратор и знаю, как разъяснить внемлющей толпе новый немецкий порядок. Люди должны быть подняты над буднями, – так я всегда учу своих приближенных.
В минуты ораторского экстаза я еще не знаю, что отменю назначенный на 39-й год съезд НСДАП в связи с началом похода на Восток, а больше партийных форумов уже не последует, и строительство моего Колизея будет приостановлено до победы Третьего рейха, которая так никогда и не наступит. Да и кто бы догадался, что через десять лет скульптурная свастика, венчающая трибуну, с которой я обращаюсь к своему народу, будет ритуально взорвана теми, кто победит нас в долгой войне, а затем в Нюрнберге, самом немецком из немецких городов, как я его всегда называл, начнется судебный процесс, и десять партайгеноссе пойдут на виселицу, а Герман Геринг, стоящий сейчас за моей спиной, успеет принять капсулу с ядом. Альберт Шпеер получит двадцать лет и отсидит полный срок. Лени Рифеншталь доживет до 101 года, причем уже старухой будет с аквалангом снимать подводный мир.
А по истечении всего нескольких десятилетий (исторически ничтожный срок!) в том же трибунале, где судили моих соратников, будут идти бракоразводные процессы, сакральная же территория съездов обветшает, и только байкерские моторы изредка нарушат здешнюю тишину, да еще и рок-концерты, хотя ни зрители, ни музыканты понятия не имеют, кому обязаны названием «рок»…
…Дух фюрера смолк и пропал, а я еще долго стоял на его кафедре – черная энергия фашистского поля не отпускала. В тот миг я как никогда отчетливо понимал, что человек по фамилии Гитлер реально мог изменить к худшему мою жизнь. Сломать ее об колено. И даже, уничтожив кого-то из родителей, сделать так, чтобы я вообще не родился на свет. Конечно, в исторической ретроспективе то же самое могли сделать и другие – начиная с какого-нибудь хана Батыя и заканчивая тем же Бонапартом, но они все же отстояли далеко. А Гитлер был совсем рядом.
И когда я спускался по растрескавшимся ступеням Циппелин-трибуны, в голове стучала только одна мысль: а ведь у него могло получиться.
Сольный номер на разогреве
Билеты на концерт были какие-то странные: не указано ни ряда, ни номеров кресел. Грише это сразу не понравилось, но жена Галя объяснила, что купила билеты по специальной скидочной акции, места дадут прямо перед началом, и будут они, как ей пообещали, не дальше двадцатого ряда партера. Гриша не понял, какой смысл на самого Рода Стюарта продавать билеты с дисконтом, но, с другой стороны, за четыре года жизни в Бостоне он уже привык к разным непоняткам.
Ладно, главное – сам концерт; Род будет петь шлягеры из старых голливудских фильмов. Гриша точно поймает кайф, а заодно вспомнит молодость, когда в качестве солиста не особо популярного ВИА «Струны души» тоже хотел перепеть Синатру и даже начал репетировать, но в Москонцерте запретили западную пропаганду. А теперь вот безо всякой пропаганды бегаешь тут, в штате-черт-его-подери-Массачусете, на подхвате у бывшего московского фарцовщика и звенишь мелочью в карманах.
У американцев на зрелища не наряжаются, но Гриша с Галей пришли при полном параде. Зал быстро заполнялся, и Галя попросила билетершу проводить их на места. Тетка завертелась, куда-то убежала и перед третьим звонком вернулась с администратором, молодящимся типом с уже не модной прической «ирокез» на голове. Они с Гришей натренированным оком мигом опознали друг в друге соотечественников, но радоваться встрече не было причин, поскольку ирокез без церемоний попросил супругов подняться на третий ярус, причем побыстрее, потому что концерт вот-вот начнется. Галя стала бормотать – дескать, мне объясняли, мне обещали, но администратор настойчиво теснил их к выходу. А перед самой дверью фамильярно сказал Грише на родном наречии: «Это шоу-бизнес, чувак».
А вот этого делать ему не следовало.
Гриша вцепился ступнями в пол и выгнул грудь колесом.
– Шоу-бизнес, говоришь? – отчетливо произнес бывший фронтмен. – А ты от Брянской филармонии по стройкам коммунизма чесал?
Ирокез замер с открытым ртом.
– Что молчишь? В Уссурийске у Кола Бельды на разогреве лабал? Или в Сыктывкаре у Толкуновой?
Администратор натужно улыбнулся, вытянул вперед руку, но Гриша перехватил кисть и сжал ее намертво.
– Перед выходом брюки феном гладил? А голову в раковине мыл? В чистом поле перед сусликами выступал, чтобы бригадир полеводов тебе в ведомости расписался?
Люди в зале с нарастающим интересом наблюдали, как Гриша теснил контрагента.
– Отвечай, фраерок, – поддал Гриша легкой уголовщины. – На зоне шефские концерты работал? «Лаванду» на бис двадцать раз подряд для зэков, а? В замерзшем автобусе задницу на ухабах отбивал? Аппаратуру паяльной лампой отогревал?
Зрители в зале не понимали смысла инцидента, но чутье подсказывало им, что правда за Гришей. С мест раздались одобрительные междометия. Администратор усек, что дело его кислое, и зашептал:
– Ну, хорош, завязывай, сейчас все будет. Посажу в амфитеатре.
Свет в зале начал плавно гаснуть, но Гришу было уже не унять. Давно уснувший в нем артист поймал поддержку зала и ожил.
– Ты укуренного басиста на своем горбу к наркологу таскал? – голос звучал как в лучшие годы. – Бэк-вокалистку из петли вытаскивал? Барабанщика в венерический диспансер устраивал? Я тебе сейчас налажу шоу-бизнес, узнаешь у меня, козлина, как народ дурить! Честных тружеников бостонщины!
– Пятый ряд, партер, два лучших места, для шерифа округа держал! – взвыл администратор.
Вулкан стих. «Шоу мает гоу он!» – громко подвел итог Гриша. Галя гордо взяла мужа под руку, и вслед за потрепанным ирокезом они прошествовали в сторону сцены. Зрители аплодировали, некоторые даже стоя. Вышедший на сцену Род Стюарт решил, что это ему.
Последний приют с хорошей скидкой
Не сказать, что Петр Афанасьевич с Марией Денисовной сразу оценили роль скидок в их жизни. Сын, перетянувший их за собой в Германию, хорошо зарабатывал и от души баловал предков, но дела бизнеса позвали его в Австралию. Родители лететь за тридевять земель наотрез отказались, остались в ставшем привычным Бонне.
Так они жили-поживали, все чаще используя свои медицинские страховки. Сын регулярно звонил, но денег присылал все меньше, – что-то у него там не заладилось. Сдача в аренду квартиры на Кутузовском проспекте плюс российские пенсии, конечно, облегчали дело, но снижать уровень жизни на закате этой самой жизни очень не хотелось. Вот тогда-то их и охватила скидочная лихорадка.
Кто ж из нас не любит сезонные распродажи, всевозможные сейлы-дисконты, но все хорошо в меру. Петр же Афанасьевич с Марией Денисовной перешли грань. День и ночь напролет они шерстили все виды рекламы, выискивая то продукты (дешевле всего купить перед окончанием срока годности и тут же съесть), то одежду (надо не лениться и объехать все окрестные аутлеты), то домашнюю утварь… Когда у Марии Денисовны окончательно накрылся фен, Петр Афанасьевич до тонкостей изучил рынок бытовой техники и заказал с максимальной скидкой новую модель из Китая. Товар шел полгода, все это время жена сушила волосы над газовой плитой.
А еще ведь есть билеты в театр, абонементы в бассейн, туристические путевки, и все это тоже можно приобрести совсем не дорого. Нужно только бороться и искать, найти и не сдаваться.
Однажды Петр Афанасьевич, читая за завтраком рекламную газету, вскричал: «Майн готт!», что прозвучало как архимедова «Эврика!». На местном католическом кладбище с большой скидкой был выставлен на продажу участок для семейного захоронения. Очень удобно: как раз на две персоны, и от дома всего три остановки на трамвае. Мало того: с дополнительной скидкой предлагалась гранитная могильная плита. На которой – внимание! – абсолютно бесплатно можно было выгравировать имена, даты, а также вмонтировать фото счастливых обладателей погоста.
Упустить такой случай было невозможно. В тот же день супруги сделали ритуальное приобретение. Дело оставалось за малым: какие даты написать на камне. Если с годом рождения все было понятно, то насчет времени ухода оставались некоторые сомнения. А надо вам знать, что эта коллизия происходила еще в 1997 году, Петру Афанасьевичу было семьдесят, Марии Денисовне – на два года меньше.
Обсудив имеющиеся болезни, порешили так: до миллениума как-нибудь дотянем, а вот первое десятилетие следующего века точно не перешагнем. Поэтому на плите напротив даты рождения через дефис нужно выбить: «200_». Тот из супругов, кто переживет другого, дозакажет последнюю цифру. Ну, а когда и он удалится в мир иной, дети завершат композицию.
Они всей душой полюбили собственный последний приют и часто его навещали, любуясь своими ламинированными фотографиями в овальных рамочках, именами и цифрами жизни, глубоко врезанными в темно-серый гранит и покрытыми позолотой. Как ни странно, именно здесь страх смерти на время оставлял их.
Так они пересекли границу двух столетий и подошли к концу нулевых. В 2008-м Петр Афанасьевич и Мария Денисовна начали вопросительно поглядывать друг на друга, – дескать, пора, чего ты тянешь? А когда наступил 2010-й, отправились к кладбищенской администрации узнать, нельзя ли на надгробии переделать «200» на «201». Всего-то одну цифирку. Можно, сказали им, но придется целиком стесывать и полировать лицевую сторону камня, а потом заново выбивать и золотить все буквы и цифры. Супруги показали договор, по которому эти работы ранее были выполнены бесплатно, но им разъяснили, что на новый подряд старые скидки не распространяются, и выдали счет на 1350 евро. Петр Афанасьевич и Мария Денисовна отказались от заказа и, душимые жабой, удалились восвояси, бормоча что-то про бесплатный сыр.
Они живы доныне и теперь все чаще радуются, что не стали ничего переделывать. А то не ровен час доживешь до следующего десятилетия и придется менять «201» на «202_». Так никаких денег не хватит.
Райское наслаждение для аппарата
Вот только не надо рассказывать, как вольготно и припеваючи живется российскому чиновнику. Все познается в сравнении, – есть места, где наша госслужба покажется каторгой. Так начал свой полный горечи и зависти рассказ мой случайный собеседник – служащий среднего ранга, несущий вахту в одной из московских префектур. На остров Кипр он прибыл ранней осенью с небольшой делегацией коллег для изучения опыта территориального управления, яснее говоря – на недельную халяву, изобретенную бюрократами еще при царе Горохе.
Мы познакомились, оказавшись на соседних пляжных лежаках, назавтра моему визави надо было возвращаться на родину, и он делился свежими впечатлениями от командировки, в которой, к несчастью, пришлось не только валяться под пальмами и вкушать в тавернах местную водку – зиванию, но и конструктивно общаться с кипрскими служаками. Мало им трехсот солнечных дней в году, моря под боком и прочих райских наслаждений, ворчал мой знакомец, – так они тут просто с жиру бесятся! Что и было проиллюстрировано примерами, подлинность которых я на всякий случай проверил, а заодно, заинтересовавшись темой, и сам подсобрал фактов, которые оказались поистине экзотическими.
Итак, некто Сотирис Хаджииоанну (имя подлинное, хотя московский рассказчик называл его «Сортирис») сделал публичное заявление, что ему решительно нечем заняться на службе. Пять лет числится лектором в инспекции условий труда, и чуть ли не главная его обязанность – измерять высоту перил и ограждений. Получая за это 5000 евро в месяц, Сотирис вынужден решать судоку, чтобы убить время.
А следом объявился еще один бунтарь-одиночка – сотрудник министерства энергетики, торговли, промышленности и туризма Марио с Друшиотис (имя тоже достоверное). Он обратился с открытым письмом аж к президенту страны и чистосердечно заявил, что считает неприемлемым бездельничать на работе. За те же 5000 евро в месяц, кстати. Государство сэкономило бы, если бы сказало мне, чтобы я оставался дома, и просто выплачивало бы мне зарплату, пошутил в письме отважный киприот. Тогда бы не пришлось расходовать электроэнергию для кондиционера.
Теперь подсчитайте, сколько минут после подобного воззвания продержался бы на работе российский чиновник. А вот на острове Афродиты выгнать госслужащего можно только в двух ситуациях: поймать на хищении (случай исключительно редкий) или доказать несоответствие занимаемой должности (это вообще чистейшая утопия). При отсутствии данных условий вас не только не посмеют тронуть, но обязаны будут регулярно поднимать зарплату и повышать в должности. При этом выдавая премиальные за своевременный приход на работу и умение пользоваться компьютером (это не шутка!), а также оплачивая больничный лист сроком до пяти месяцев в году.
Подсчитано, что на десять работающих жителей острова приходится один чиновник. А поскольку семьи здесь традиционно многочисленные, включающие всю родню, получается, что в каждой ячейке общества имеется свой госслужащий. И ссорясь с ним, ты
ввязываешься в конфликт с целым кланом, а кому это нужно? Короче, аппаратчики прекрасно защищены со всех сторон, и встать в их ряды – голубая мечта трудоспособного киприота.
Апофеозом этой кадровой политики считается история, которую знает весь кипрский люд. Важная дама служила в системе министерства внутренних дел, занималась вопросами миграции. Ничего не нарушая, поднялась до поста руководителя, наделенного правом принимать решения. И тут выяснилось, что вверенных ей мигрантов она сильно не любит, а пуще других – широко представленную на Кипре славянскую популяцию, к белокурой представительнице которой, как болтают злые языки, мигрировал ее муж.
Однажды россияне, обитающие на Кипре, получили извещение, что вид на жительство продлен им не будет. Иными словами, сворачивайте ваши бизнесы и валите. Ребята не поняли, пошли к местному начальству (вам, дескать, наши деньги больше не нужны?), начальство, даже не поставленное в известность о миграционном произволе, ужаснулось, извинилось за ошибку и обещало немедленно выгнать вон нерадивую чиновницу, посягнувшую на святое.
Думаете, уволили? Даже выговор толком объявить не смогли! И еще немало лет каждый вновь назначенный министр безуспешно пытался освободиться от зловредной подчиненной, которая в конце концов спокойно удалилась на пенсию. Возможно, показав на прощанье своим оппонентам уместный в данном случае жест.
Брак по-итальянски
По мужу Клаудиа носит роскошную фамилию Барберини. Могущественное и древнейшее флорентийское семейство дало миру вагон патрициев, нобилей, князей, герцогов, принцев, кардиналов и даже Папу Римского. Что касается родословной Клаудии и ее старшей сестры Лючии, она была представлена потомственными российскими пролетариями. Фамилию, впрочем, они носили тоже звучную: Прялкины.
Вообще попадись такая история не автору этих строк, а, например, Тургеневу или Бальзаку, – быть бы мировому бестселлеру. Ну, а я просто перескажу сюжет. Карло Барберини, итальянский инженер, наладчик сложного промышленного оборудования, работал по контракту в Сербии. Там же, в Белграде, служила поварихой в российском консульстве Люся Прялкина. Пути их сошлись, Карло был неоднократно и вкусно накормлен, после чего сделал предложение. Так возникла Лючия Барберини.
Они часто наведывались к Прялкиным в Москву. Карло очень нравился родителям, а с младшей сестрой Клавой они вообще крепко подружились. Когда она выходила замуж за Николая, дальнобойщика с тоже звучной фамилией Шарамыгин, Карло подарил ей ожерелье из родовой коллекции. А через два года стал крестным их первенца.
Меж тем, в семье Барберини дела разладились. Для немолодого Карло это был первый брак, он очень хотел детей, но не получалось. Контракт в Сербии закончился, они вернулись во Флоренцию, и там, вдоволь наругавшись, развелись. При этом экс-муж не тромбовал Лючию, не требовал, чтобы она отказалась от фамилии Барберини, а даже напротив – арендовал для нее квартиру, устроил на работу и всячески помогал, подтверждая свое благородное происхождение.
А в Москве беды шли чередой. Умерли Прялкины-старшие, а вскоре тридцатидвухлетний Николай Шарамыгин скончался во сне от сердечного приступа. Клава с двумя маленькими детьми едва сводила концы с концами. Сестра вытащила их на неделю в Италию – развеяться. Карло устроил веселый тур по Тоскане, а незадолго до отъезда пригласил Клаву на беседу и огорошил. Никуда ехать не надо, сказал он, мы с тобой поженимся, но это будет чистая формальность, чтобы ты с детьми могла остаться в Италии. Спать со мной никто не просит, мы просто друзья, и я хочу помочь.
У Клавы помутился рассудок, она поведала все сестре, и Люся приказала: «Соглашайся немедленно! Раз он пообещал, все сделает. Это ж аристократ, понимать надо!» – «А что, если у меня будет двойная фамилия – Барберини-Шарамыгина?» – робко спросила Клава. В ответ сестра взглянула на нее как на полоумную.
Так что теперь во Флоренции живут как минимум пятеро Барберини: Карло, Лючия, Клаудия и двое ее детей, усыновленных знатным синьором. А вскоре их будет шестеро, потому что русские женщины благодарны, и формальный брак переформатировался в самый что ни на есть натуральный. Клаудия и Карло ждут мальчика, и супруга мечтает, чтобы он пошел в отца. А то московские товарки болтали: итальянцы мелочные, итальянцы жадные… Они не знают Барберини, дуры!
Поделиться книгой: