Две реки — два рассказа

Наш приход растревожил лесную деревушку. Пошли слухи о «двоих с ружьями», которые расспрашивают стариков и пишут в книжечку, что им говорят. Поэтому утром к нам на сеновал, где мы ночевали, пришел участковый милиционер. Конечно, все быстро разъяснилось, и сам милиционер стал помогать нам в поисках старины. Фольклорных находок мы не сделали, но повидали содержимое бабушкиных сундуков, нагляделись на старинные северные наряды, сарафаны и кокошники, шитые жемчугом. Сейчас я думаю, что ради этого стоило проделать и более трудный путь.

Но тогда мы все-таки были разочарованы. Мы по наивности полагали, что стоит нам ступить на землю Севера, как перед нами сами собой начнут раскрываться его духовные богатства, почти так же, как мы считали, что стоит вступить в северный лес, как начнется удивительная охота. Нет, не так просто все обстояло. Надо было, как охотнику, научиться зоркому вниманию к окружающему миру, терпеливому ожиданию, неутомимому поиску, надо было еще многому учиться от людей и книг, чтобы осознать в себе право на поиск и понимание, чтобы люди видели твою настоящую заинтересованность, а не случайное любопытство.

Мне до сих пор помнится обратная дорога, хотя никаких приключений у нас больше не было.

Мы вышли в путь, обманутые солнцем, которое стояло довольно высоко, но на Севере летом солнце садится позже, чем в нашей средней полосе. Был тихий свежеющий вечер. Лесная дорога лежала в тени. Мы шли, провожаемые несметными тучами комаров. В то время не было еще антикомариных средств, и оставалось одно — ускорять шаг, поминутно шлепая себя по лбу, щекам, шее. Близ дороги мы увидели человека, выкашивавшего траву на небольшой поженке. Косил он косой-горбушей с кривой короткой рукоятью. Человек низко наклонялся, промокшая от пота его рубаха была сплошь облеплена комарьем. Маленький грудок дымил на обочине, чтобы возле него хоть в минуту отдыха избавиться от кровососов. Работая, косарь даже не взглянул на нас, только мелькала коса и с хрустом ложились полосами росистые травы.

У мостика на приметном месте было все так же, только ковшик лежал иначе, чем положили его мы. Солнце зашло, но небо еще долго оставалось по-дневному ясным. Сырело, свежело, исчезли комары. В сумерках мы подошли к застрявшему трактору. Мотористы в который раз терпеливо перебирали гусеницу, продавщица сидела в сторонке у чадящего костра. Никто из них не проклинал судьбу, не ругался, они настойчиво делали свое дело. Кругом был частый ольшаник, грязь и болото, сырость и зябь — хуже места трудно было найти, а они не уходили отсюда вторые сутки. Это спокойное упорство поразило нас в северянах, и не раз потом, когда нам самим приходилось нелегко, вспоминали мы и косаря с облепленной комарами спиной, и моториста с застенчивой, словно бы виноватой улыбкой…

Мы задержались у мотористов: стали помогать надевать гусеницу, но опять ничего не вышло. Им оставалась надежда на завтрашнюю помощь, за которой было послано. Дальнейший путь мы продолжали ночью. Но ночи на Севере в начале августа еще не темные и короткие, и, приглядевшись, идти нетрудно. В утренних сумерках, вдыхая бодрящий свежий хвойный воздух, мы выходили из лесу, а в кустах с треском взлетали рябчики. С солнцем, ранним, удивительно ясным, как ясно и чисто воспринимается мир после бессонной ночи, мы подходили к своей деревне в виду Двины…

И вот теперь, столько лет спустя, хожу я знакомыми местами, что-то узнаю, а что-то не могу вспомнить. Никак не найду, в какой избе мы тогда останавливались. И только деревянная церковка, самая древняя постройка в здешних местах, мне наиболее памятна, и еще речная и заречная ширь, открывающаяся с кручи. Где-то тут, невдалеке от церкви, стояла маленькая деревенька в несколько домов. Теперь ее нет, о бывшем жилье напоминают только ямы, поросшие крапивой. В этой деревне жила старая учительница, которая угощала нас шанежками — творожными лепешками и рассказывала о скитах на Дивьих полях за речкой Пермогоркой, о раскольничьих свадьбах «умыканием», диктовала загадки и присказки…

А волок, как он теперь? Он остался, конечно, но теперь им не пользуются. Теперь, чтобы попасть в Новошино, где ныне находится один из четырех крупных лесопунктов района, из Пермогорья едут на автобусе в Красноборск, а оттуда самолет за десять минут доставит вас на место.

Я сижу на пермогорской круче, вспоминаю с улыбкой и благодарностью все то, что дал мне, что открыл, чему научил Север, который начался для меня здесь, на самом красивом берегу Двины.

Отсюда невдалеке есть деревня с загадочным названием — Мокрая Едома, в прошлом центр пермогорских росписей на прялках и сундучках. Что же означает слово «едома»? На местном диалекте означает оно чащу, лесную глушь, употребляется как синоним тайги. Отсюда выражение — «зайти в едому», в глушь, а выйти из едомы на простор называлось «выйти на русь». Значение многих слов утеряно в русском языке, но вот есть свидетельство: русь — значит простор!

Так и мы с другом в то утро, выйдя с новошинского волока, из лесной глуши, на высокий берег, поднявшийся над всей окрестной ширью, ощутили в себе то родное, просторное, привольное чувство, которое вмещается в сокровенное слово — Русь!

Верхняя Тойма

Некогда простиралась русская земля на Север «от Карелы до Устюга, где тамо бяху Тоймици погании, и за Дышючим морем…». Так сказано в памятнике XIII века — «Слове о погибели русской земли». Вдохновенным величанием звучат слова безвестного автора: «О светло светлая и украсно украшена земля Русская! И многими красотами удивлена еси: озеры многими, удивлена еси реками и кладязями местночестными, горами крутыми, холмы высокими, дубровами частыми, польми дивными, зверьми различными, птицами бесчисленными, городы великими, селы дивными…»

Когда плывешь по прекрасной реке и ослепляет сверкание плёсов, и радует высокое небо, и зеленые берега, и весь окрестный простор, и овевает вольный ветерок, хочется говорить словами торжественными, древним напевом, любуясь окрест и убеждаясь — «всего еси исполнена земля Русская!»

Удивляет меня и река широкая, и горы крутые, и село на высоком берегу, и название Тойма, происходящее от тех самых «тоймичей поганых» (погаными называли язычников), загадочного чудского племени, жившего в этих местах.

Все это я знаю теперь, а тогда мы не знали, что означает это странное слово и зачем вообще мы сюда попали. Верхняя Тойма была отмечена в нашем маршруте, но никаких памятников старины в ней не оказалось. Мы не знали, что прекрасный архитектурный памятник XVII века — церковь в Вершине — стоит в полустах километрах вверх по речке Тойме на пинежском волоке, да если бы и знали, все равно не смогли бы туда добраться.

Мы искали старину и памятники архитектуры и снова, как и в Новошине, убеждались, что Север совсем не тот, о котором мы создали себе заочное представление. Верхняя Тойма была обыкновенным лесопромышленным поселком. Здесь была запань, по всей береговой полосе лежали штабеля бревен. После тихого Пермогорья это место казалось людным. Мы, приезжие, не вызывали любопытства: через Верхнюю Тойму проходило много народа, направляющегося на работу в ближайшие и дальние лесопункты. Вся жизнь людей здесь была связана с лесом, но с лесом в деловом понимании. Здесь не говорили «угодья», «путик», как книжные романтичные северяне, а звучало «верхний склад», «лежневка», «трелевка». На пристани, в гостинице, в столовой люди вели разговоры о «кубиках», «кругляке», «сортименте». Это был новый, промышленный Север.

Его надо было знать. Но если углубиться в века, то и здесь можно было бы найти немало интересного. Верхняя Тойма — по документальным данным — древнейшее поселение Подвинья. Каждый тоймич скажет вам с шутливой гордостью: «Наша Тойма на десять лет старше вашей Москвы!» И в самом деле, за десять лет до того, как Юрий Долгорукий приглашал новгород-северского князя прийти пировать в Москву, Тойма упоминается в уставной грамоте новгородского князя Святослава Ольговича от 1137 года. В грамоте речь идет о доходах новгородской епархии и называются места, которые облагались данью. В то время по речке Тойме и по Вые, притоку Пинеги, жила чудь. Между прочим, и поныне на Вые существует деревня Чудиново, а жителей ее зовут «нифагичами». Чудь, называемая летописцами «белоглазой», «погаными сыроядцами» (то есть язычниками, едящими сырое мясо), противилась пришельцам, отказывалась платить дань. Для приведения ее к покорности посылались воинские отряды. В новгородской летописи под 1219 годом упоминается поход на Тоймокары («кар» — город, следовательно, на городки по Тойме). Упоминание Верхней Тоймы, как уже русского поселения, относится к 1471 году в договорной грамоте Новгорода с отказом от северных земель в пользу Москвы. Тойма, Пинежка и Выя перечислены в духовном завещании Ивана III своему сыну Василию, они же упоминаются и в духовном завещании Ивана Грозного своему сыну Ивану. Известна и двинская уставная грамота 1552 года, данная крестьянам волостей Малой Пинежки, Выйской и Суры поганой, устанавливающая порядок местного самоуправления. Как видим, глубокий исторический «пласт» залегает на верхнетоемских берегах!

И вот снова я на знакомом месте, и снова все так и не так.

Пристань теперь стоит у села, а прежде стояла ниже, за устьем речки Тоймы. Помню, как тогда бежали мы с тяжелыми рюкзаками по мосткам через запань к пароходу и опоздали, и нам пришлось бесцельно провести еще один день, а томительнее этого занятия ничего нет… Так же поднимаются над рекой высокие обрывистые берега, так же разрезают село три оврага. Невелико само село, обойти его труда не составляет. Но облик его изменился, оно стало чище, ухоженнее. На главной — Кировской — улице разрослась красивая березовая аллея. Нет сточных канав, нет грязных дорог — мостовые на центральных улицах заасфальтированы. Встали каменные здания — административное, гостиница, Дом культуры, магазины.

Вид реки с крутого обрыва, как с птичьего полета, — дух захватывает. Среди песчаных островов и мелей течет здесь Двина. Речники беспокоятся — быстро падает уровень воды в меженную пору. Самые неприятные для них — верхнетоемские перекаты: здесь узкий и неглубокий фарватер.

В солнечные знойные дни ходить по двинским высоким откосам всегда приятно. Какой ослепляющий свет! Каким жарким золотом горят пески! Как сверкает приветливый речной плёс! Внизу вдоль берега вытянулись вереницей баржи, катера, моторные лодки. Не видно прежних штабелей бревен, и устье речки Тоймы не забито заломом. Но до чего же стала она мелководной, с прозрачной водой. А тогда, помню, можно было купаться в ней, и была она глубокой, темноводной.

Речка Тойма виляет в долине среди обрывистых холмов с плоскими вершинами, каждый из которых словно бы предназначен для городка. По холмам раскинуты селения, а прежде, как подсказывает историческое воображение, стояли обнесенные тыном городки — те самые «тоймокары», которые покорили древние новгородцы. Ныне на их месте обшитые тесом, окрашенные дома с телевизионными антеннами, вдали мачты электропередачи…

В районном центре живет три тысячи человек, а всего в районе тридцать тысяч жителей. Верхнетоемский район вытянулся вдоль Двины на сто с лишним километров, а в северо-восточном направлении — больше чем на двести. Там — необозримые зеленые пространства лесов с голубыми извивами речек и ручьев. Три четверти территории района занимают леса. Четыре леспромхоза в районе, дают они миллион кубометров древесины в год. Из них наиболее перспективный на будущее — Выйский, разрабатывающий лесные богатства верхней Пинеги.

Вот мы и произнесли это заветное слово — Пинега… Прежде глухая лесная река, задвённая сторонка… Верхняя Тойма с давних времен была началом пути к ее верховьям, к Пинежке, как называют ее старые документы, или в Малопинежье. Известный пинежский волок насчитывал сто двадцать верст и назывался также «собачьим волоком». «Собачьим» же потому, что будто бы прорублен был по следу собаки, пробежавшей этот путь. А может быть, и в переносном смысле — тяжким, малопроезжим был путь, пересекали его труднопроходимые Талицкие и Горковские болота. Ездили в основном по позднеосеннему и зимнему пути. На тракте в известных местах стояли избенки, где можно было отдохнуть, дать корму лошадям, потому и назывались эти пристанища «кормежками».

О старом пинежском волоке остались воспоминания некоторых путешественников. Художник В. В. Верещагин, известный баталист и этнограф, путешествуя по Северной Двине в конце прошлого века, увлеченный рассказами о заповедном Малопинежье, совершил туда поездку от Верхней Тоймы и обратно, наняв лихого ямщика.

В советское время, в 1935 году, поездку на Пинегу с Верхней Тоймы совершил писатель М. М. Пришвин, написавший об этом очерк «Северный лес». Впечатления поездки, вид знаменитой Чащи трехсотлетних корабельных сосен, стоящей в междуречье Пинеги и Вашки, позже легли в основу его повести-сказки «Корабельная чаща».

Можно было бы составить любопытную историю пинежского волока. Достаточно вспомнить события гражданской войны на Севере, когда волок был единственной связью с красными частями на пинежском участке фронта…

Ныне, как и везде на Севере, сообщение с отдаленными населенными пунктами прежде всего воздушное. Но воздушный путь не заменяет целиком наземного. Не волок, нужна дорога к верхней Пинеге. Нужна прежде всего для вывоза леса с отдаленных делянок. И строительство такой дороги близко к завершению. До прежних сказочных мест — корабельных чащ будет час-другой езды на машине. Так заканчивается история пинежского волока.

Бездорожье было бичом Севера. Все, кто видел его, испытал на себе, не забудут. Ему приходит конец, и это хорошо. Я радуюсь за Север и за северян, которым проще и удобнее станет жить. Но как человек, побродивший по северным дорогам, я все-таки сочувствую будущим путешественникам. Они слишком просто попадут в те места, которые для меня и моих друзей были труднодостижимой мечтой. С замиранием сердца думали мы о Пинеге, вы понимаете — о Пинеге! И не могли туда добраться. Туристы сегодня попадают туда просто — самолетом, а скоро, не дожидаясь самолетного рейса, можно вскочить в кузов попутной машины, и замелькает мимо однообразная стена леса… Но чего-то туристы сегодняшнего дня лишатся, и прежде всего — счастья преодоления. Оно ведь тем полновеснее, чем труднее. Впрочем, думаю я, так велики северные просторы, что хватит и труднодоступных мест, и малохоженых дорог…

Прежде путь на верхнюю Пинегу от Верхней Тоймы начинался с Пинежской улицы. Бывшая Пинежская улица (ныне переименованная в Ломоносовскую) и теперь является путем на Пинегу, но по-иному, в духе современности: она выводит на местный аэродром. Оказавшись столь близко (полчаса лёта, не больше!) от Малопинежья, как там не побывать?

И вот взлетели. Где-то внизу под нами пинежский волок. По сосновым гривам бежит песчаная лента дороги, вот другая, третья. Ведут дороги на старые лесосеки и там кончаются. Остались они от тех времен, когда лес брали вблизи населенных пунктов, теперь далеко в глубь лесных массивов ушли лесосеки. А вот новая строящаяся дорога — идет прямая, как стрела, и внезапно обрывается. Но уже недалеко до Пинеги, впереди по курсу угадывается речная долина. День снова жаркий, знойный, с утра было безоблачно, днем появились кучевые облака, с самолетной высоты видно, как все гуще они обкладывают небо. На горизонте из светло-белой, кажущейся безобидной тучи вдруг метнулась золотая стрелка и вонзилась в землю. В отдалении видны клубы дыма — там лесной пожар. Целый месяц стоят жара и сушь на Севере. В газетах, по радио объявлено о повышенной пожарной опасности, отменены все турпоходы и лесные вылазки, но пожары возникают и самопроизвольно.

Внизу сосновые боры, темные пятна еловых лесов. Вот маленькая речка завиляла, запетляла, влилась в другую, тоже небольшую — неужели это и есть Пинега? Мелькнула под крылом деревня, нижний склад лесопункта, самолет заложил крутой вираж и сел на аэродром в Горке.

Малопинежье… Верно оно названо, потому что мала здесь речка, течет в открытых невысоких берегах и слишком мелководна в меженную пору с обнажившимися на дне топляками. Обычно, говоря о Пинеге, прибавляют «лесная река», но леса синеют далеко в стороне, и, озирая пейзаж, не находишь в нем специфически северного, такой и южнее встретишь, а тут еще июльский зной, гроза находит… Переведешь взгляд на деревеньку, заметишь конек на кровле, рубленый амбарчик при дороге, такой старенький, серенький, на четырех лапах-столбиках — да, Север. Но глуши, лесной отдаленности нет, есть ощущение обжитого и промышленно-насыщенного края — дороги укатаны машинами и тракторами, в стороне села Согры не смолкая трещат моторы. Согра — значит по-северному еловый болотистый лес, но места вдоль реки сухие, песчаные, с сосновыми перелесками.

Исстари возникали поселения по Пинеге «кустами», вблизи одно от другого, образуя обжитой остров с лугами и полями среди лесного моря. Вокруг Согры расстилается просторный окоем полей, за рекой деревенька, ниже — другая, а за последней деревней долго плыть пустынной рекой до Выйского куста деревень. Впрочем, никто не плавает в эту пору по реке — слишком мелко, не услышишь на верхней Пинеге летом ставший привычным на реках тонкий зудящий звук лодочного мотора, и лодок возле деревень не видно, разве что туристы на байдарках проплывут… На берегу стоит столб с цифрами «655» — столько отсюда до устья. Только весной, по большой воде заходят сюда мелкосидящие суда. Даже речного сообщения не было прежде с Малопинежьем. Если по Двине первые пароходы пошли в середине прошлого века, то в Малопинежье, на устье Выи первый небольшой пароходик пришел в 1903 году, и это было событием…

Мелка, мелка река, течет она в песчаном русле, с галечником на перекатах, и не широка — пятьдесят — сто метров, кое-где окаймленная вдоль берегов ивняком. На первой береговой террасе — луга, повыше, на второй террасе — золотистые ячменные поля, они простираются далеко, занимая всю видимую округу, и это (поля зерновых) тоже придает Малопинежью сходство со среднерусской полосой. Примечательно, что по Двине во многих районах теперь не высевают зерновых, считая более рациональным засевать поля кормовыми культурами: большинство северодвинских совхозов и колхозов — животноводческие, мясо-молочные хозяйства. Животноводческое направление и у здешнего Горковского совхоза, но ячмень сеют по устоявшейся традиции, от тех времен, когда приходилось Малопинежью обходиться собственным хлебушком.

Согра — центр Выйского леспромхоза. От старой деревни здесь мало что осталось. Пожалуй, старше самых старых изб корявая раскидистая береза в центре села. Возник новый поселок лесорубов. Возле домов устроены парнички, где высажены огурцы, на грядках растут лук, укроп, золотится головка подсолнуха — здесь декоративного растения, вдоль палисадников — кусты акации.

В леспромхозовских поселках всегда есть комната для приезжих, заменяющая гостиницу. Здесь встретишь командированных по разным надобностям людей, узнаешь местные новости. Новость сейчас одна — пожары. Мой сосед по комнате лесной инженер Юрий Соколов из Котласа только что вылез из вертолета: летали по району до границ Коми АССР, выявляли очаги пожаров. Уже несколько дней в округе гремят грозы, а дождя мало — грозы зажигают леса. Говорят, такое здесь место грозопритягивающее, даже работала в Согре экспедиция по изучению земного магнетизма. А ночью пришли ребята из аварийной бригады с пожара. От них слегка попахивало дымком. Осторожно, не зажигая света, чтоб не разбудить других, они легли спать, а утром, когда я проснулся, никого в комнате не было.

И мне нечего в комнате сидеть, манит меня пройтись вверх по Пинеге, туда, где она становится «лесной рекой».

Лугом и лесом идет дорога вдоль реки, но все еще это не «лесная река» — с этим понятием связываем мы лес девственный, глухой, а здесь — какая же глушь: впереди виднеются домики, доносится шум моторов.

Подхожу к домикам. Никого в них нет, стоят только койки. Выхожу из домика, иду к реке. Внизу на песчаной отмели лежат боны. Понятно: весной, в половодье работала здесь бригада сплавщиков. Невдалеке трещат трактора: там нижний склад, куда машины вывозят хлысты с лесосек, где их разделывают и укладывают в штабеля.

Дальше иду укатанной машинами дорогой, возвышенным берегом реки. С утра гуляют по небу грозовые тучи, дует теплый ветерок, гремит в отдалении. Парко, хочется пить, и тут как раз ручеек журчит между корней деревьев, пересекает дорогу, разливаясь лужей на песке. И по доброму северному обычаю, как тогда на новошинском волоке у речки Березовки, воткнут у ручейка берестяной ковшик — кулечком завернутый лист бересты. Вот это вода! Никогда вкуснее не пил, ломящая зубы, целебная, пинежская!

Просто дорожному путнику в северном малолюдье: машина едет, «голосовать» не надо, сама остановится. Двое парней в кузове на мешках с фуражом едут в Ламбас. Это последний крупный населенный пункт верхней Пинеги, лесопункт на устье одноименной речки. Через Ламбас идет пинежский волок, остается от него до Верхней Тоймы, по словам ребят, восемьдесят километров. Первая деревня будет в восемнадцати километрах, потом будет Половина, а потом так и пойдут деревни. Коли ноги резвые, поклажа невелика — за два дня дойдешь, а ружье есть — в сезон чухарей постреляешь, рябов… Веселой прогулкой, по их словам, получался пинежский волок.

— А не заблудишься — вдруг не на ту дорогу свернешь?

— Вон Мишка этак заблудился, — указывает паренек на своего товарища.

— Заблудился, — подтвердил тот. — Три дня ходил.

— Искали?

— Самолет летал, а я почем знал, зачем он летает, много их стало.

— Всем поселком искать вышли, — дополняет его товарищ, — а он нам навстречу идет.

Машина тем временем переехала речку на галечном перекате, где вода едва доходила до полколеса, въехала на нижний склад и остановилась у домика. Пока шофер заходил по своим делам, ребята полезли купаться в теплую мелководную Пинегу.

Ко мне подходит рабочий.

— Вася Харитонов. А вы кто будете?

Людей здесь немного, все друг друга знают, и каждый новый человек вызывает интерес. Все это мне заранее известно, как и то, что у этого Васи Харитонова непременно окажется либо родственник, либо знакомый, либо знакомый родственника, живущий в столице, и он поинтересуется, не знаю ли я такого, как будто в Москве это так же просто, как в Малопинежье. Все так и происходит, конечно. А потом все вместе — и шофер, и ребята, и Харитонов — обсуждают, куда мне податься, чтобы понять пинежский колорит. В чем не откажешь северному человеку — так это в радушии. Много красот на Севере, а самое лучшее — люди.

И по общему совету попал я в Глубокое. Так это место называется у речного омута, где стоит вблизи избушка. Глубокое, но не глубинное, удаленное — за рекой дорога проходит, да хоть и выше поднимись, вряд ли найдешь глушь — косарей встретишь, какого-нибудь деда-рыбака. Нет глуши на верхней Пинеге, но есть тишина и покой. Спокойна речка на глубокой темноводной яме, непуганые утки плавают в курье под избушкой, что стоит на песчаном косогоре. Возле нее сосновый лес, вокруг заросли малины и смородины. Все так, как должно быть у лесной избушки, как стократ видано. И простые думы здесь, в тиши, и простые заботы — рыбы наловить, еду приготовить… Полнеба закрыла сизая туча, за Согрой гремит гроза, доносятся частые глухие удары, как пушечная пальба. Душно, застыл знойный воздух. Ветерок пробежал по кронам деревьев и замер. С места грозового побоища плывут растерзанные клочки туч. Дали грозно синеют. Солнце село в тучу. Рыба всплеснула. Просвистели утиные крылья. Комары гудят. Да, все так, как и должно быть на Севере…

…Приходит время возвращаться назад. Дорога ведет к деревне Керга. Когда-то это была верхняя деревня на Пинеге, к которой выходил волок. Выбрали первопоселенцы место на коренном берегу над заливным лугом, расчистили за деревней новину, засеяли поля. Название деревни — Керга — напоминает слово «керка», что по-коми значит «изба». Бывает, что этим словом называют в Коми отдаленное поселение в верховьях реки. Может быть, первопоселенцами здесь были коми? А вот название левого верхнего притока Пинеги — Ламбас, это уже финское.

Пока я так рассуждаю, догоняет меня автобус, что возит рабочих, и подсаживает меня. Съезжаем на луг, переезжаем речку по мелкому месту и дальше следуем правым берегом. Шофер останавливает машину. Поначалу я подумал — испортилось что, а он достал из сумки стакан и с ним вышел к родничку, тому самому, из которого я уже пил берестяным ковшиком.

— Все шоферы здесь останавливаются, — говорит попутчик. — Вода больно вкусная.

Шофер напился сам и всех обнес стаканом. Такой уж тут обычай: все отпили по глотку, и мне достался глоток живой воды.

— Кто эту воду попил, наших мест не забудет, — всерьез говорит мне попутчик.

Да, не забуду! Как можно забыть избушку на Глубоком, галечниковый брод, где в прозрачной воде меж камней вились вьюны, этот живоносный родник, этот красавец бор-беломошник, по которому едем! Едем узкой дорогой в сосновом частоколе, ветки задевают кузов, как я потом понял, шофер старался завезти меня поближе к аэродрому. И так все удачно складывается благодаря добрым людям, что успеваю я к рейсу вовремя.

Летит самолет над Пинегой. Вот деревня Керга, а вот старица дугой, и на песчаном косогоре «моя» избушка. Река сверкает в изумрудной снизке лугов, среди темных еловых суземов. Выше Ламбаса становится она такой же узкой, как и Ламбас, теряется в лесных далях, где-то там получая начало от слияния двух ручьев — Черного и Белого… Внизу большой поселок, где живут те ребята, с которыми я ехал в машине. А вот начинается старый волок. Трудно уследить, как он пролегает, встречаются с ним лесовозные дороги, просеки. Тянутся леса островерхих пирамидальных елей, болота, вырубки. Вот и жилье показалось, речка Верхняя Тойма, а впереди во всю ширь раскрылась долина могучей реки.

Что ж, прощайте, Малопинежье и пинежане, или, как вы себя сами называете — пинжаки. А с Пинегой еще рано прощаться — она встретится нам в своем устье.

Заостровье

За Верхней Тоймой справа идет красивый высокий берег с красноглинистыми откосами, поросшими ельником, местами напоминающими пермогорские, но все же не столь величественными. По левому низменному берегу тянутся пески, луговые кусты. Вся Двина — в лугах и горах. Высокие обрывистые берега и под Сефтрой, похожие на красноборские, но более эффектные, ярко-красные, «подчеркнутые» по низу белой полоской выходов известняка. Просторнее становится река, сменяются красивые плёсы с выступающими вдали лесистыми мысами. И никогда не надоест смотреть на речные берега — в них краса реки, как в этих берегах под Нижней Тоймой, ритмично изрезанных оврагами, в чередовании красных (глины) и зеленых (растительности) треугольных пятен.

Проходим Нижнюю Тойму, большое село и леспромхозовский поселок. Невдалеке от берега в воде стоят любопытные рыболовные снаряды в виде колодезного журавля с сеткой-подъемником. Со стороны течения устроен плетень из прутьев и еловых веток, создавая подобие заводи, где должна собираться рыба. Такой снаряд известен и на Вычегде, называется он «помча» (видимо, от слова «помощь»). На Двине такой способ ловли встречается только в районе Верхней и Нижней Тоймы. Трудно сказать, сколь он добычлив, рыбы немного стало в Двине…

Но не только плёсы и берега красят и разнообразят реку, почти на всем протяжении Северной Двины встречаются большие и малые острова. Иные острова — песчаные отмели, обсыхающие в меженную пору, иные лесистые, с еловыми рощами, иные луговые с покосами. Вот и сейчас мы минуем их один за другим. По левому берегу открывается обширное луговое пространство с деревнями вдали, дальней зубчатой стеной леса, над которым встают две гигантские ели… Место это за островами, потому и называется оно — Заостровье.

Заостровье… Всегда испытываешь невольное волнение, подъезжая к знакомым, дорогим сердцу местам. Снова возвращаюсь я к воспоминаниям двадцатипятилетней давности.

…От Верхней Тоймы мы плыли вниз. Мы уже отчасти повидали и крестьянский Север, и Север промышленный, но все как-то слишком бегло, наспех, и теперь нам хотелось не спеша пожить в тихой северной деревне, хотелось приволья, беззаботных охотничьих шатаний. Пароход «Иван Каляев» неторопливо провез нас мимо тех же берегов, что сейчас везет «Индигирка». Еще издали заметили мы на фоне синей полосы леса по горизонту две гигантские ели и, только подплыв ближе, поняли, что это две шатровые церкви. Впервые в яви, среди северного пейзажа, речных далей и луговых берегов, увидели мы эти удивительные сооружения и были обрадованы, как неожиданной находке. А пароход проходил мимо лугового острова, почти касаясь кустов, пахло свежескошенным сеном, на берегу стояли косари и что-то кричали увиденным на палубе знакомым. Пароход причалил к старой барже, стоявшей под обрывистым луговым берегом. Мы вышли на берег, посмотрели окрест и поняли, что попали в то приволье, о котором мечтали.

Пристань называлась Сельцо по названию села, стоящего выше по течению, там тоже виднелся шатер деревянной церкви. Ниже, за лугом, лежало село Заостровье, состоявшее из нескольких деревень, из которых та, где стояли церкви, называлась Яковлевским. Туда и держали мы путь по накатанной луговой дороге, мимо стариц и травянистых болотц, минуя луговые сырые кусты, где так пряно и остро пахло…

Вот и Сельцо — дебаркадер стоит под тем же обрывистым луговым берегом. На берегу кого-то ждет легковая машина. Вдали над селом поднялась ретрансляционная телевышка. Луг такой же широкий, просторный, по всему пространству уставленный стогами. Все так же вьется дорога мимо кустов и стариц. За речкой Нюмой на песчаном холме стоит знакомая деревня…

…Тогда село встретило нас тишиной и покоем. Два ряда высоких изб выстроились вдоль улицы. На сельской площади стояли две заколоченные деревянные церкви. Дома были добротной старой постройки, в большинстве двухэтажные, с широкими тесовыми крышами, увенчанными коньками. Это был целый архитектурный ансамбль. То, что мы видели дотоле на репродукциях, о чем читали, к чему стремились, открылось перед нами в яви. И мы стали жить в такой же, как большинство вокруг, огромной избе у одинокой бабушки…

И вот снова иду я знакомой, нет, незнакомой улицей, настолько изменился облик села. Та же широкая улица и два ряда изб, но поменялся ее вид — другие дома встали вдоль уличного порядка. Появились новые, свежесрубленные, а старые «двужирные» избы почти исчезли. И еще примечательно — деревня раскрасилась. Дома обшиты «вагонкой» и окрашены в разные цвета: синий, желтый, салатовый, наличники выбелены, прежде тесовые крыши перекрыты шифером. Единственное, что сохранилось без изменений — два прекрасных шатровых сооружения. Но присмотревшись, видишь, что изменились и они — еще больше постарели, обветшали.

Где-то на этом месте стоял дом, в котором мы жили, но я не нахожу его. Прежде почти все дома были двухэтажные, а теперь все одноэтажные, кроме одного-единственного. В нижнем этаже этого дома разместился магазин, верхний пустует. Поднимаюсь наверх по лесенке с точеными перильцами. Вроде бы все очень похоже: направо двери в горницы, налево проход на поветь — сенной сарай. Но нет, не тот это дом, похожий, а не тот. В этом доме помещался интернат, а мы жили рядом.

…Тихая и малолюдная была тогда деревня. Пять лет всего, как окончилась война, многие из северян не вернулись домой. Остались в деревне старики и вдовы с детьми. Молодежь ушла на производство. Пустынна была в вечерний час сельская улица. Мы с товарищем сидели на крылечке дома, отдыхая после походов по лугам и лесам. К нам подсаживался, окончив работу, печник Данила Синцов, перекладывавший печи в интернате, колоритный старик, точно сшедший с картин художников-передвижников…

Стою на сельской улице и не узнаю знакомых мест: как многое изменилось за двадцать пять лет!

— Вы кого-нибудь ищете? — спрашивает меня прохожий, заметив мой растерянный вид.

— Дом ищу, — отвечаю. — Стояли здесь двухэтажные избы, а теперь нет.

— А их все заново переложили, — поясняет он. — Из двух этажей один сделали.

— А коньки на крышах?

— Коньки спилили, в музей увезли.

Да, возвращаясь назад, мы попадаем не на старое, а на новое место. Ушло из жизни старое поколение, те старики и бабушки, которых застали мы, пришли новые люди, которые по-новому обстраивают жизнь. Иной стал достаток людей, иной работа. Теперь Заостровье — центр одного из крупнейших в Виноградовском районе совхозов. Не косилки с конной упряжкой, не «бабы с граблями рядами» — везде машины в лугах. Не пустующие избы-хоромы — возводятся новые многоквартирные дома. Не прежние тихие проселки — взад-вперед проносятся грузовики, оставляя за собой шлейф пыли.

Сменился типаж деревенского жителя. Типичен для сегодняшней деревни механизатор, крепкий человек с обветренным лицом, обстоятельный и толковый, знающий свое дело, поспевающий и на работе, и в поделках по дому. Нынешний северный человек, где бы ни работал он — в леспромхозе или в совхозе, — живет в мире техники, но так же повсюду, на лесоповале или на покосе, его окружает привычный природный мир и щедрая и суровая природа Севера, и это накладывает особые черты на характер северян, даже тех, кто недавно стал северянином, вырабатывает в них выдержку, несуетливость, открытость, приветливость. Таковы и северянки, те, кто работают доярками, почтальонами, продавщицами, с их спокойным достоинством, трудолюбием, приветливостью. Велик Север, много разных людей встречается на пути, и слово «северянин» означает простого человека с открытой душой.

А теперь я хочу сказать о северной охоте. Потому что началась она для нас здесь, в Заостровье, и где только не продолжалась!

Были и глухие таежные речки, и охотничьи избушки, и блуждания по лесным чащам и моховым болотам, и молчаливые лесные озера, и веселые луговые поймы, и величавое северное взморье… И как-то так получалось всегда, что результат, трофей хоть и ценен и дорог, оказывался не самым главным, а главным было открытие, достижение новых, неизведанных мест, будь то затерянное в желтых мшарах озеро или избушка на безвестном ручейке. Главным было познание новых мест, познание Севера. Это был поиск, стремление, страсть, то есть это была охота. Как бы понятнее объяснить это неохотникам? Поймут ли они, что охота не просто стрельба и ловля, а всегда ожидание чудесного, ожидание и надежда. Охота — это как бы погоня за жар-птицей, за сказочным трофеем, который будет твоей наградой за бескорыстную неразделенную страсть. И еще вспоминается мне выражение древнегреческого философа Платона «охота за прекрасным». Прекрасным был для нас Север, его искали мы, настигая и теряя, порой сбиваясь с пути, но преданные своей безраздельной страсти.

Михаил Пришвин назвал одного из своих героев «охотником со своим путиком». Путик — это охотничья тропка, вдоль которой промысловик ставит ловушки на птицу и зверя. До сих пор в отдаленных районах Севера охотники имеют свои путики, свои угодья с избушкой, права на которые закреплены неписаными законами. Долгое время, путешествуя по Северу, не встречал я таких охотников, исчезают путики — там прошла железная дорога, там начались лесоразработки. И вот как-то на пароходе на Вычегде — это было еще когда по Вычегде ходили пассажирские пароходы — я встретил такого человека. Это был щупленький добродушный низкорослый мужичок. Он улыбался, бойкой скороговоркой рассказывая про свой путик. И ничем вроде бы не примечательный человек, но был он «охотником со своим путиком». Много дорог на Севере — и широких, проезжих, и узких, проселочных, и пеших лесных тропинок, и где-то среди них надо найти и свою тропу, или по-старинному, по-суземному — путик. И этот путик надо прокладывать по разной местности, с постоянными «затесами» в своей памяти. Иначе та охотничья страсть — страсть к познанию прекрасного края — останется невоплощенной, неосмысленной. Так, отправившись в путь по Двине, мы делали свои первые «зарубки», пролагали «свой путик»…

А здесь, в Заостровье, говоря опять же пришвинскими словами, «мир чудес начинался прямо за околицей».

Село расположено на широкой песчаной гряде, разделяющей двинские пойменные луга от долины протекающей здесь речки Нюмы. Двинские луга сухие, твердые, выкошенные, просторные — на сколько хватит взгляд уставленные стогами, темнеющие зарослями кустарников вокруг озерков. Нюмские луга за деревней имели иной, уединенный облик, типичный для отменных охотничьих угодий. Стоило и в самом деле выйти за околицу и недалеко пройти по дорожке, которая подводила к песчаному откосу над болотистой низиной. Отсюда она открывалась во всей своей красе. Обширная котловина была со всех сторон замкнута лесом и кустами, изумрудный ковер ее кочковатых болот с блестками мочажин рассекался прихотливо петляющей речкой. Среди болот стоял песчаный сосновый остров, окруженный речкой и впадающим в нее ручейком, — на островке этом, по народному преданию, некогда находилось чудское городище.

Выходить на охоту надо было в предзорье, в сумеречный молчаливый час, когда на темном горизонте тлеет не потухающая во всю ночь зарница. Нюмская низина лежит в тумане, затопленная им до краев, и странно спускаться по песчаному откосу, погружаясь с головой в сырой холодный воздух… Первыми просыпаются журавли и медногласно трубят на дальнем болоте, возвещая зорю. Свистят утиные крылья, начинают перекликаться кулички. Светлеет, но ничего не видно за туманом, даже вблизи, идешь неспешно вдоль речки с черной застывшей водой, вровень с берегом. И почему-то веселит эта прогулка в тумане, словно блуждание по дну призрачного озера. Так идешь вдоль речки, пока не посветлеет туман и не засияет голубизна неба, освещенного лучами солнца, вставшего из-за леса. Тогда высоко, в мерном степенном полете, с гортанным кличем пройдут над лугами гуси, возвестив, что утро наступило. И все быстро начнет меняться. Туман осядет, оросится, покроет капельками влаги все вокруг — травы и листья, твои сапоги и ружейные стволы. Блестящими до неправдоподобной глянцевитости станут кусты, а луг — матово-белым. И еще веселее идти по низине, заходя на болотца и пойменные озерки. Из-под приметного кустика с чмоканьем срывается дупель. Выстрел вторгается в веселое спокойствие раннего часа резким хлопком, и тут же с ближнего озерка снимается, трепеща крылами, утиная стая, а с сосен с «чудского городища» слетает стайка тетеревов, пищат и взлетают береговые кулики, и весь птичий мир болота беспокойно взмывает в воздух и носится кругами над котловиной. А солнце все выше, а сияние дня все ликующее, и уже яркие дневные краски вокруг, и изумрудом лежит луг. В отдалении, в деревне, горланят петухи, мычит стадо, выгоняемое на выпас, а вокруг — лес, река, озерки, болота — весь прекрасный привольный мир русской охоты!

Ближе к лесу речку перегораживает мельничная плотина. По мосткам переходишь на другой берег. Возле мельницы стоит мельник, плотный, коренастый, как все мельники, с бородой, припорошенной мучной пылью.

— Чтой ты там, лягушек стрелял? — добродушно спрашивает он.

Солнце греет горячо, потянул легкий дневной ветерок, обдает всеми пряными луговыми запахами, речка сверкает до рези в глазах, и так весело, молодо, здорово идти над ее омутками, следя ход рыбьих стаек в глубине, и, кажется, нет и не может быть ничего на свете счастливее этого утра…

Так было тогда, двадцать пять лет назад, и много было потом иных, тоже прекрасных охотничьих зорь, но те, первые, они на всю жизнь. И вот снова иду я к местам своей охотничьей молодости.

Снова стою на том же откосе, с которого начинал спуск в дупелиное болото. Та же просторная низменная котловина лежит передо мной с сосновым островом посредине, но какая-то иная она. Нет того ровного изумрудного лугового ковра, луг там и сям порос кустами. Прежде, когда луг выкашивался, его чистили, вырубали подрастающий кустарник, теперь же нюмские луга используются под пастбища для скота. Луг, истоптанный скотом, конечно, не тот — изумрудный, свежий, но все-таки угадывается в нем прежний облик, а вот река… В иных местах это канавка, перегороженная с весны рыбацким заколом, в других — это стоячее озеро, в третьих — лужица, которую можно перейти вброд. Никакого течения нет у этих вод, река обмелела, заросла, заболотилась. С берега не зачерпнешь воды — плавают слизистые комки тины… Дальше к лесу встречаются глубокие омутки, но и они безжизненны, не снуют на мелководье резвые стайки мальков, не плеснет хвостом плотвичка.

— Что же с рекой стало? — спрашиваю я пастуха.

— Обмелела река, запруд нет, прежде мельнички были, они воду держали, да и сухо больно сей год.

Места по-прежнему красивы: так же высится красноствольными соснами «чудское городище» и сверкает блестками луг, и живет птичий мир — вырываются из-под ног стремительные бекасы, проносятся стаи чирков. Но вот река… Нет, не так представлял я эти милые места. Все думалось: везде переменилось, но здесь-то осталось прежним, а оказалось, что изменилось и здесь.

Ах, надо ли возвращаться на знакомые места? — думалось мне. Все становится иным. Мы думаем, что возвращаемся на старое, а на самом деле приходим на новое место.

Да, все новое, новая деревня, новые люди. Никто меня здесь не помнит, и я никого не помню… Нет, помню! Был здесь учитель, который разводил сад. С ним мы познакомились тогда, продолжая свои поиски старинных песен и преданий. Жил он вдвоем с женой такой же обычной крестьянской жизнью, как и все вокруг. Но люди эти были необычной судьбы. Оба северяне, они учились в Петербурге, там и встретили друг друга. По окончании учительских курсов уехали в глухую северную деревню на благое служение народу. Они и служили ему всю жизнь. Сколько поколений заостровчан прошло через их школу! Мы часто говорим о таких судьбах: подвиг. Эти люди не думали о подвиге, они честно и бескорыстно служили народу.

Они знали всех до единого жителей в округе, но песен… песен старинных не могли нам сообщить. Когда-то учитель записывал местные песни, но в тридцатые годы все тетрадки пропали. Он показывал нам известный сборник Шейна, том «Живописной России» — все, что было о песнях и северном крае в их скромной библиотеке. Чтобы хоть чем-то утешить гостей, хозяйка показала нам образцы старинной вышивки на полотенцах и старинный наряд. В этом наряде она согласилась сфотографироваться. Фотографировались мы в саду под яблоней — и это тоже было достопримечательностью села. Старый учитель был мичуринцем и разводил яблоневый сад в местах, где прежде никаких садов не было.

— Скажите, — останавливаю я прохожего. — В вашем селе был учитель, который разводил сад. Жив он?