Помоги проекту - поделись книгой:
— Жив, стар только очень… Да вот он сам.
Навстречу нам двигался высокий сухощавый старик в темных очках. Несмотря на жаркий день, одет он был в черный костюм, в белую рубашку с галстуком. С ним здоровались, он всем отвечал, но чувствовалось, что никого не узнает. Поздоровались и мы, он нам ответил и тихо, словно ощупью, как слепой, прошел мимо…
Я побрел назад к пристани, окидывая прощальным взглядом такую знакомо-незнакомую улицу села. Возле домов разбиты палисадники, растут в них смородина и малина, а у некоторых домов вижу я и яблоньки. Значит, сад учителя недаром цвел, не зря он был посажен, пошли от него «отростки» и, думаю, в душах людей тоже…
И с этой мыслью легче и бодрее было идти по накатанной луговой дороге. Да, приезжая на прежнее место много лет спустя, мы все находим новым, но и остается что-то прежнее: в природе ли, в людях, в зданиях. И я все оглядывался назад на удаляющиеся островерхие шатры.
Двинской Березник
Двадцать пять лет назад ходили по Двине колесные пароходы, и мы с другом знали их по именам: «Карл Маркс», «Иван Каляев», «Желябов», «Добролюбов»… Уютно и неторопливо было ехать на пароходе. Медленно проплывали берега, мерно шлепали по воде плицы, черный дым валил из трубы. Днем мы сидели на верхней палубе, любовались просторами, ночью устраивались возле машинного отделения, где ехали такие же, как мы, пассажиры четвертого класса. Сидишь на своем рюкзаке, рядом снуют шатуны, от машины исходит тепло, пахнет нагретым машинным маслом, сотрясается железный пол… так и задремлешь сидя, в шуме и тепле…
Теперь на скоростной линии Котлас — Архангельск ходят четыре прекрасных теплохода, и я тоже знаю их имена: «Индигирка», «Олекма», «Неман», «Пинега». Ходят и «ракеты», и «зари», и «омики». «Ракета» пролетает всю реку за двенадцать часов. Для человека путешествующего это слишком быстро — летит она со скоростью шестидесяти километров в час, и не успеешь ничего рассмотреть, да и остановок делает немного. Если же вы не особенно спешите, то нет ничего лучше теплохода, большого, вместительного, с зеркальными окнами салона, с полированными дверьми кают, с начищенными до блеска медными поручнями, со всеми удобствами, во всем блеске и чистоте. Нет, я не скажу плохо о старых двинских пароходах, тем более что некоторые из этих «старичков» до сих пор честно дослуживают свой век: кто как плавучий пионерский лагерь, а кто и как рейсовый на отдельных участках реки. Но их заслуги — в прошлом. Новые суда на реке, новые на них капитаны и команда, и никто из молодых речников не знает тех пароходов, на которых довелось нам плыть четверть века назад.
И капитан «Индигирки» Аркадий Иванович Аршинов не помнит, он в то время еще «салагой» был, в речном училище учился, а уж команда и тем более: она вся как на подбор из ребят комсомольского возраста — комсомольско-молодежный экипаж.
Половину пути по реке я проехал, и получилось невольно так, что каждый раз продолжал свой путь на «Индигирке». Удивительного в этом нет: пассажирскую линию вверх-вниз обслуживают четыре теплохода, значит, через три дня на четвертый придет тот же теплоход, который привез вас на эту пристань. Видимо, один и тот же пассажир, который входит и выходит на многих пристанях, явление не столь частое. Да и сам пассажир проявляет любознательность, просит разрешения зайти в рубку, расспрашивает. Завязывается знакомство, и пассажир уже становится отчасти причастным делам и заботам команды и рад, что его принимают за своего.
Вот и сейчас с верхней палубы мне, улыбаясь, машет рукой первый штурман, а матросы у трапа приветливо спрашивают:
— Опять к нам?
Боцман протягивает руку, делится хорошей новостью:
— Вымпел получили от ЦК профсоюзов.
Второй штурман приглашает:
— Идемте наверх.
В рубке постоять всегда интересно. Здесь рулевое управление, которое ничем не напоминает прежнего штурвального колеса, эхолот, фиксирующий проходимую глубину, локатор, по которому ведут судно в тумане, рация, дающая возможность связываться с встречными судами и ближними пристанями. А какой вид открывается во все стороны! Сейчас мы в среднем течении. Идет река в песках, широкая, но мелководная. Тянется правый высокий коренной берег, красноглинистый, лесистый, по левому — долгие заостровские луга, откуда веет запахом свежескошенного сена. Вот по правому берегу выдается мыс Лыжин Нос. За ним пристань Троица под высоким откосом. Дальше плывем, следуя прихотям фарватера. Могла бы «Индигирка» на глубокой воде давать свыше двадцати километров в час, а сейчас дает едва пятнадцать.
— Вы весной приезжайте, — говорят ребята-штурманы. — Тогда посмотрите, как мы ходим! На три-четыре часа вперед расписания, есть время в футбол поиграть.
— А сейчас?
— А сейчас — в расписание бы уложиться. Вниз еще так-сяк, а вверх опаздываем…
Пять месяцев они в пути, работают повахтенно без выходных. Даже дня не простаивает судно в навигацию: пришло оно в один из двух конечных пунктов, несколько часов постояло и в назначенное время снова вышло в путь. Да и на стоянке бывает некогда порой сойти на берег: надо убираться, проверять машину, устранять неполадки.
Так и ходят они: тридцать шесть часов вниз, сорок восемь часов вверх и снова, и снова, начав путь за ледоходом, полой водой, что, бывает, поднимается на Двине метров на десять — двенадцать и разливается необъятно. Потом зазеленеют верхушки затопленных кустов, начнет спадать вода, войдет в берега, лес оденется, и луга густо зазеленеют — придет лето. Обнажатся пески, уже и мельче будет речной фарватер, а на теплоходе станет шумно, людно, тесно — отпускная пора. Потом пройдут дожди, прибудет вода в реке, все чаще будут хмурые дни, холодные туманы, а на теплоходе, прежде переполненном, веселом, станет немноголюдно. Придет осень, первый снег будет сечь в стекла кают, в редкий солнечный день заполыхает яркое убранство прибрежных лесов, потянут над рекой птичьи стаи. Потом вовсе станет серо и хмуро, опадут листья, забелеют берега нетающим снегом, пойдет по реке шуга — вот тогда кончится их речная вахта. Тогда и жены их дождутся, и дети, и невесты, и друзья, а пока они, как и старшие братья их, моряки, числятся в дальнем плавании по одной реке через три времени года… Поздней осенью, когда встанет судно в Лимендский затон, начнутся у речников длинные отпуска, столь длинные, говорят, что и надоест. После отпусков будут они ремонтировать суда и снова ждать начала навигации, потому что хоть и нелегок их труд, а любят они свое дело, любят свою реку, вахты у штурвала, суетно-праздничную обстановку рейсов, то радостное оживление, которое встречает теплоход на каждой пристани, то уважение, с которым относятся пассажиры к ним, от капитана до матроса, — и во всем ощущать себя полезным людям, ощущать, что ты делаешь настоящее дело.
Так плывем мы просторными плёсами. Встретилась нам «Олёкма», идет она вверх, прогудела нам приветственно, и мы ей ответили, самоходная баржа-сухогруз прошла, впереди большой плот занял фарватер, и вахтенный ведет с капитаном буксира переговор по рации, каким бортом будет обходить. Трудятся река и речники.
А вот бакенщики на реке почти перевелись, совсем мало осталось. Теперь речную обстановку обслуживают бригады на теплоходах, да и обстановка — створные знаки, бакены — снабжена самозажигающимся устройством. Но здесь, в среднем течении, невдалеке от деревни Тулгас увидел я все-таки избушку бакенщика и обрадовался этой прежней примете наших рек.
Бакенщики, милые люди! Сколько их мне встречалось! Обычно так бывало, что стояли их избушки у хороших речных мест, вдали от жилья, и была рядом и охота и рыбалка, а у гостеприимного хозяина — и ночлег, и свободная лодка. В большинстве своем были они людьми пожилыми, степенными, жизнь у воды настраивала их на созерцательный лад…
…А теплоход плывет спокойно и споро по плёсам, широким, как озера, среди низких берегов, мимо островов. Хороши плёсы, хороши песчаные острова, хороши луга! Так много простора, такие неоглядные дали — их не опишешь, словом не обрисуешь, а смотришь изумленно на эту ширь и думаешь: ох, и велика Россия, и какие в ней реки!
И дальше все то же: плёсы, острова, луга, деревни на пологих невысоких берегах, и, кажется, без устали можно смотреть на эти картины, и сердце полнится восторгом…
Повышается правый берег, и меняется прежний колорит реки: наверху дома поселка, на берегу огромные штабеля бревен, рядом с пристанью — сплоточная запань — приметы промышленной жизни реки. Это — Рочегда, центр одного из крупнейших леспромхозов Виноградовского района.
Как почти на всех двинских пристанях, здесь многолюдно. Одни едут, другие провожают, третьи встречают, а иные, особенно молодежь, пришли просто так. Хоть и не в диковинку, а все ж таки приятное это зрелище: подходит красивое, белоснежное судно, мягко встает борт о борт с дебаркадером, четко производится швартовка, идет высадка и посадка пассажиров…
За Рочегдой тянется крутой красноглинистый правый берег с деревнями наверху. Далее высокий берег переходит в низменный. Место это так и называется — Конецгорье. Название не следует понимать буквально, но на некоторое расстояние обрывистые высокие берега и в самом деле кончились и появятся снова значительно ниже, за Моржем. А места конецгорские — просторные и веселые. За «горами» идут широкие луга со стогами, река не сжата, не стеснена, и хороша она в солнечный день.
И опять чистые плёсы, окаймленные золотистыми полосами песков, низкие песчаные острова, луга. Вот, кажется, реку вдали совсем закрыли пески, но так только кажется. Мы плывем вперед, приближаясь к устью Ваги.
Те места, мимо которых мы проплываем, дышат миром и тишиной, и нет, пожалуй, спокойнее и приветливее мест на реке, и трудно сейчас представить, что были эти места свидетелями драматических событий на Двине, что деревни эти когда-то упоминались в сводках гражданской войны.
Гражданская война на Севере… Далеко от нас отстоят события тех лет, мало осталось живых очевидцев. В ту нашу поездку, двадцать пять лет назад, еще встречались старики, помнившие былое, и, бывало, когда мой друг раскуривал трубку, говорили усмешливо:
— Духовит у тебя табачок, Володька. Англичане такой курили. Дай-кось свернуть.
Печник Данила Синцов из Заостровья рассказывал:
— Большая война была. По всей реке стреляли, из пушек били, что было!
— А у вас воевали?
— У нас не было, а под Сельцом большой бой шел. Досель изба там стоит, снарядом поврежденная.
Упоминалось в рассказах имя Хаджи-Мурата, воевавшего под Шенкурском. Не зная истории гражданской войны в подробностях, мы поначалу недоумевали: откуда на Севере имя героя повести Льва Толстого? Оказалось, что речь шла о Хаджи-Мурате Дзарахохове, герое гражданской войны, красном коннике, отличившемся в боях на Ваге.
Рассказывали старики, как сгоняли мужиков в белую армию. Помнили, какое там было обмундирование и какое довольствие. Шинель давали английскую, и харч тоже заморский был. Да не пошел народ за ними, не стал воевать в чужих шинелях против своих братьев…
Многое рассказывали старики, но не все мы по неопытности записывали, а теперь жаль… Другая война — Великая Отечественная заслоняла прошлые события — пять лет, как она кончилась, и хоть не гремели бои на среднедвинских плёсах, а как с косой прошлась по деревням…
Да, далеко отошли события гражданской войны от наших дней, и теперь мы знаем о них по книгам. И хотя многократно описаны они и подробно исследованы, здесь, близ устья Ваги, нельзя не вспомнить о них, и прежде всего о Павлине Виноградове: здесь он дал первый бой врагу, здесь и погиб.
Павлин Федорович Виноградов не северянин родом — он пскович, питерский рабочий. Был он вовсе не пожилым человеком, как может показаться, глядя на его памятник в Архангельске, а, вернее, молодым — двадцативосьмилетним, в очках, рано начавшим лысеть — последствия каторги. Был отнюдь не военным человеком. И не был он членом партии формально, но на деле — беспартийным большевиком.
П. Ф. Виноградов был послан в Архангельск из Петрограда в начале 1918 года в составе продовольственной комиссии. Здесь его избрали заместителем председателя губисполкома. В июле Виноградов с вооруженным отрядом направляется в Шенкурск на ликвидацию контрреволюционного мятежа. Мятеж был подавлен, и 3 августа 1918 года отряд прибыл из Шенкурска в Двинской Березник. Здесь Виноградов узнал, что Архангельск занят интервентами и советские учреждения эвакуированы. На буксирном пароходе со своим небольшим отрядом он вышел вниз по реке и, встретив первые суда противника, обстрелял их. Затем Виноградов устремляется вверх по реке, в Котлас и дальше в Устюг, где находился эвакуированный губисполком. На экстренном заседании губисполкома Павлин Федорович критикует порядок эвакуации, настроения растерянности, говорит о немедленной организации боевых отрядов.
В считанные дни создается Северодвинская флотилия. В Устюге и Котласе были переоборудованы буксирные суда — их обшивали стальными листами, обкладывали палубы мешками с песком. Заместителем командующего войсками Котласского района и командующим Северодвинской флотилией назначается П. Ф. Виноградов. 7 августа Виноградов возвращается из Устюга в Котлас, 10-го отплывает навстречу противнику, 11-го дает бой у Двинского Березника. Три авангардных судна красной флотилии подошли к пяти пароходам противника и расстреляли их в упор.
12 августа 1918 года В. И. Ленин направил телеграмму на имя командующего Северным фронтом М. С. Кедрова:
«Вред Вашего отъезда доказан отсутствием руководителя в начале движения англичан по Двине.
Теперь Вы должны усиленно наверстывать упущенное, связаться с Котласом, послать туда летчиков немедленно и организовать защиту Котласа во что бы то ни стало.
В ответной телеграмме от 13 августа 1918 года М. С. Кедров сообщает В. И. Ленину о первых боевых успехах: «Наш отряд судов под командованием товарища председателя Архангельского губисполкома Павлина Виноградова встретился с превосходящими силами противника в устье Ваги и нанес противнику поражение. Из пяти неприятельских судов судно «Заря» взято нами в плен со всеми припасами и грузами и четырьмя пулеметами». На этой телеграмме В. И. Ленин написал: «В печать. Крупная победа над англичанами и белогвардейской сволочью»[3]
Бои на Двине продолжались с большим ожесточением. Красные отряды отходили под натиском превосходящих сил противника и, собрав силы, получив подкрепление, переходили в контрнаступление. В начале сентября отряд Виноградова снова подошел к устью Ваги. Штаб его размещался в деревне Тулгас на левом берегу Двины.
8 сентября 1918 года отряд Виноградова вышел к деревне Шидрово, на правом берегу Ваги, вблизи ее устья, и вступил в бой с вражескими судами. «Заметя, что в критический момент боя пушки, стоявшие близ деревни Шидрово на правом берегу Ваги, умолкли, Виноградов сам кинулся к единственному уцелевшему орудию и завязал бой с двумя кораблями противника. Один из них он подбил и вывел из строя. Но орудийный залп, произведенный вражеской канонеркой с реки, поразил героя насмерть»[4].
Вот о чем вспоминается сейчас, подплывая к устью реки Ваги.
Полтора года продолжалась гражданская война на Севере. В восемнадцатом году красным отрядам не удалось удержать устье Ваги, но стратегический план врага — выйти в Котлас к Вятской ветке железной дороги на соединение с армиями Колчака — был сорван. В. И. Ленин отмечал, что Северный фронт «…был особенно опасным, потому что неприятель находился там в наиболее выгодных условиях, имея морскую дорогу…»[5]. Несмотря на все усилия врага, неоднократно пытавшегося прорваться к Котласу в 1918 году и летом 1919 года, ему это не удалось. На северодвинском участке фронта красные части закрепились у Нижней Тоймы, а на железнодорожном участке — на станции Емца, откуда перешли в контрнаступление. В сентябре 1919 года, спустя год после гибели П. Виноградова, Вага была освобождена. Союзники покинули белогвардейцев, и теперь разгром их был неминуем. 21 февраля 1920 года части Красной Армии вступили в Архангельск.
Оценивая подвиг П. Ф. Виноградова в начале боев за Двину, командовавший в 1918 году Северным фронтом М. С. Кедров вспоминал: «Без преувеличения можно сказать, что Павлин спас положение на Двине… Громадная его заслуга заключалась в том, что в минуту всеобщей растерянности он не только не растерялся, но имел мужество революционным путем объявить себя временно командующим Котласским районом и флотилией… заставил признать свой авторитет, установить железную дисциплину и, заражая личным примером, повести других в бой, организовал первый отпор врагу»[6].
Вот почему столь почитаема память Павлина Виноградова на советском Севере. Берега великой реки, мимо которых мы проплываем, с деревнями, селами, лесопромышленными поселками, относятся к Виноградовскому району Архангельской области. В районном центре — Березнике — главная улица имени Павлина Виноградова. И в областном городе — Архангельске — центральный проспект его имени. Имя его носят улицы других городов, речные и морские суда.
…Тянутся все те же привычные речные виды: широкие плёсы в окаймлении золотистых песков, деревни, луга, зубчатые полоски лесов. Все больше судов и моторных лодок попадается навстречу. Впереди песчаный остров. Он делит реку на два рукава, и, как часто бывает, самый широкий оказывается несудоходным. Узкий и мелкий фарватер здесь, близ устья Ваги. Работает земснаряд. Суда проходят в промытом им канале.
Слева открывается широкая важская речная долина. Вага впадает в Двину двумя руслами, разделенными островком. Правое русло обсохло в межень.
Вага — второй по величине приток Двины после Пинеги. Не только событиями гражданской войны прославлена она. Велик ее вклад в освоение Севера. Земли по Ваге в давние времена принадлежали Новгороду и назывались «важскою десятиною». В XIV веке владели ими богатые новгородские бояре Своеземцевы. Известна была Вага как житница Севера — хлеб здесь хорошо вызревал, снабжалось им двинское низовье и Поморье. Знамениты были встарь и важские плотники. Далеко по городам и весям расходились артели «ваганов», как называли жителей Ваги. В давнее время было вверх по Ваге три городка: Шенкурск, славный городок, назван так потому, что стоит у речки Шеньги на курье, Вельск — стоит на устье Вели, Верховажье — в самом верховье. Населена была Вага густо, шел вдоль нее тракт на Вологду и Москву. И сама речка хороша, только очень петляет. Рассказывают, что в прежнее время, когда ходили по ней пароходы (теперь только весной до спада воды, в остальное время — самолет и автобус), так бывало: высадит капитан народ на берег, а сам мег, то есть речной нос, огибает, верст десять и больше, а поперек — всего верста, народ вдоволь нагуляется, цветочков нарвет на лугу да еще парохода наждется…
Сегодняшний облик Ваги — промышленный. Хотя по величине она вторая, но по объему сплавляемого леса первая в Двинском бассейне. Сплавные пути Ваги и ее притоков насчитывают восемьсот километров. Двинско-Важская сплавконтора — самая крупная в области — три миллиона кубометров леса приплавляет она на лесозаводы Архангельска. С шести районов области идет лес по рекам Важского бассейна. Ныне Вага — край леспромхозов и сплавучастков.
Все это придает особый колорит березниковскому участку реки. Двина здесь неширокая, идет прямым плёсом, без островов, в низких берегах. Всюду, куда ни взглянешь, увидишь сплоточные рейды.
Пристань Двийской Березиик вспоминается по прошлой нашей поездке. Стояли мы здесь долго, часа два: наш грузо-пассажирский пароход грузился и разгружался. Была ночь, но народу на пристань тянулось много. С нашего парохода сошла группа рабочих, приехавших по оргнабору. По низкому берегу везде лежали груды бревен.
Теперь берег чист, а возле дебаркадера устроен пляж. Но жизнь пристани стала еще интенсивнее. Стоят различные суда и баржи, работает плавучий кран, шумит землечерпалка. Подъезжают грузовики. Многолюдно на дебаркадере, не прекращается движение между пристанью и поселком. По-прежнему Двинской Березник — ворота в Важский край.
У пристани на возвышенной гряде стоят дома приречного поселка. От райцентра его отделяет километровая луговая полоса, затопляемая в половодье. Случается, что вода подходит и под дома. Здесь находятся портовые учреждения и сплавконтора. Возле Двинско-Важской сплавконторы на флагштоке поднят флаг. Раз флаг поднят, все знают: сегодня дневной план по сплаву выполнен.
Поселок городского типа Березник вырос на месте деревень Семеновской и Ефимовской, назван по ручью Березовка. Главная улица имени Виноградова обсажена березовой аллеей. Прежнее село Семеновское было без зелени, и аллея разрослась недавно. В сквере стоит обелиск над братской могилой матросов парохода «Дедушка», потопленного белыми, в числе погибших жена капитана и двое детей… И как в каждом городе, поселке, селе — обелиск в память павших в Отечественную войну.
Облик Березника многим схож с другими районными центрами Подвинья — асфальтовое шоссе, каменные дома среди преобладающей деревянной застройки. Особый ритм его жизни придает выполняемая им роль транзитного центра на пути между Двиной и Вагой, а все, чем славен район, — это там, на полях и лугах семи совхозов, на делянках и нижних складах десяти лесопунктов, принадлежащих трем леспромхозам, на запанях и сплоточных рейдах.
Своеобразно красива река в ночной час — вся она блестит огоньками: сверкают вереницы огней на сплоточных рейдах в Пенье, Пянде, Хетове, движутся разноцветные огоньки проходящих судов, и до позднего часа стоит над рекой рабочий гул: не красуется здесь река, а трудится.
Усть-Морж — Звоз
…На пристань Усть-Морж мы с другом прибыли в ранний сумеречный утренний час, когда до одури хочется спать, все равно где, хоть рядом с машинным отделением, все равно как, хоть сидя. А ты выходишь от машинного тепла на зябкую утреннюю свежесть с ломотой в голове и «засыпанными» сонным песком глазами.
Дебаркадер стоял в пустынном месте, под леском. На берегу, как на всех двинских пристанях, лежали ящики и бочки, пахло соленой треской. Кучка людей сидела у костра. К ним мы и подошли. Были это моржегорские мужики, работавшие здесь на разгрузке баржи. Они с любопытством нас рассматривали. Узнав, кто мы такие, подобрели и стали ласково называть нас: студенты! Мы объяснили им цель своего путешествия: в нашем списке были отмечены Моржегоры, здесь находились памятники деревянного зодчества. Мужики удивлялись: живем, мол, все время, а вот оказывается, какие вещи у нас есть, что до них люди приезжают.
Поговорили. Мужики сели на телегу, взяли и наши рюкзаки и поехали по дороге, которая и здесь называлась волоком, хотя и напрасно. Дорога была сухая, песчаная, лошадка побежала резво, мы не поспевали за ней, и один из мужиков, местный балагур и ерник Федя Елсуков, смеясь, кричал нам: «Студенты, за мной!»
Двигались не скучно. Федя Елсуков, с козлиной бородкой, щербатым ртом, пел озорные частушки, причем некоторые импровизировал на ходу. Самым молчаливым в компании был карел Ареф, он равнодушно посасывал трубку. Но ближе к деревне и он затянул непонятную протяжную песню.
Моржегорами называется целый «куст» деревень, а не одна деревня, как и Заостровье и Конецгорье. Названы они так потому, что стоят на высоком берегу у речки Моржовки, впадающей в Двину. По местной легенде, будто бы некогда видели на устье речки непонятно как заплывшего сюда моржа, что, конечно, сомнительно. Здесь, на Моржегорах, у села Вакорино и стоят две замечательные деревянные церкви начала XVIII века, увидеть которые мы и приехали…
И вот снова я вижу их, поседевших, замшелых, стоящих особняком у деревенской околицы. Сейчас, конечно, никого из местных жителей не удивляет приезжий человек с фотоаппаратом: туристские тропы по Северу твердо проторены, и в Моржегоры тоже.
А само село, растянувшееся по горе на несколько километров, знакомо и незнакомо. Старых домов, таких, как стояли в Заостровье, тут и прежде не было. Здесь преобладает тип избы с «вышкой», как называют летнюю чердачную комнатку. На такой «вышке» мы и жили тогда у добрых хозяев. Но в каком доме — не вспомнить. Много в селе похожих изб, и все они теперь приукрасились: обшиты тесом и покрашены. Нет, не найти, и фамилия хозяев за давностью утерялась, но осталось чувство благодарности этим людям. С каким неподдельным радушием принимали они нас, странствующих студентов, и, догадываясь о нашем затрудненном денежном положении, потчевали нас нехитрым деревенским угощением: разваристой картошкой с грибками и чаем с сухариками.
И еще замечаю я, оглядываясь окрест, какие здесь красивые места! Широкий окоем раскрывается с Моржегор. Внизу, за неширокой луговой полосой, голубеет Двина, на реке лесистый остров, за рекой — дали лугов, полей, замыкаемые по горизонту зелеными холмами. Там, над холмами, темнеет небо, вонзаются в землю золотые иглы и долгое время спустя доносятся грозные раскаты. И с противоположной стороны, из-за леса, идут сизые тучи с белым гребнем, там тоже гремит и сверкает. Еще ослепляет солнце, и природа дышит полуденным зноем, ни ветерка, все притихло, застыло в просторной округе — на великую двинскую ширь находит гроза.
И разразилась гроза. Густые ливневые потоки скрыли дали, дождь заливал ветровое стекло попутной машины, которая оказалась так кстати. Дороги впереди почти не было видно. У сельского кладбища машина притормозила. Промокшие насквозь люди зарывали могилу. Шофер, сам не местный, но о беде знал и рассказал: трое парней поехали кататься на моторке, перевернулись, двое выплыло, а третий… Третьему было девятнадцать лет.
А ведь не злая река Северная Двина, не бурливая она, не губительная, тихая и добрая. Вот отгремела гроза, пролилась, ушла вверх по реке, и еще краше засияли речные плёсы, еще чище заголубело небо, зазеленела зелень, и привольно дышится освеженным луговым воздухом, природа покоится во влажной неге, и ликует все живое в ней. Не алчет река жертв, ласковы и приветливы ее плёсы, и, если случается несчастье, то по человеческой неосторожности или из-за нелепого ухарства…
Дебаркадер в Усть-Морже не стоит теперь пустынно. На берегу выстроились дома поселка, по дороге идут машины, под берегом стоят буксиры, плоты, готовые к отправке. И здесь река сохраняет облик лесопромышленного порта.
Тогда, помнится, уезжали мы отсюда вечером. Подвозили нас на подводе те же знакомые: пел всю дорогу частушки Федя Елсуков, достойный потомок скоморохов, посасывал неизменную трубку карел Ареф. Ехали они принимать груз с парохода, а мы — дальше вниз. И оттого, что пароход пришел в темноте, так и не увидели мы речных мест, мимо которых проплыли. А надо было их видеть!
Кончились плоские берега за Березником, и снова украсили их горы, а реку — острова. Минуем слева лесистый остров, называемый Вятским. Справа тянется другой долгий песчаный остров. На песке стоят журавли, десять их. С катера в бинокль можно рассмотреть их неподвижные фигурки, серое перо, измазанные илом голенастые лапы. Не боятся они проходящих судов, привыкли. Речники знают это место и обязательно выйдут посмотреть на журавлей.
Из истории вспоминается, что где-то «у Моржа на острове» в 1417 году произошла битва новгородцев с московскими людьми за обладание Заволочьем. Москвичи потерпели тогда поражение, но это был последний военный успех новгородской республики. У какого острова столкнулись московские и новгородские ладьи, теперь не скажешь. Не оставалось неизменным двинское русло за пять с половиной веков, появлялись и исчезали острова, подмывались берега, даже на памяти одного поколения заметны изменения на реке. Менялось русло, но всегда была прекрасна Двина, и то, что двести лет назад сказал о ней М. В. Ломоносов, можно и сейчас повторить:
Ниже еще один остров — Монастырский, здесь мелководный перекат. На левом высоком берегу — продолжении Моржегор — стоял когда-то монастырь. Каждое место на Двине имеет интересную историю.
Краса Севера — не одни деревянные церкви и статные избы. Природа Севера — тоже художественная сокровищница. Есть на Двине такое место — Звоз, что ниже Почтового. Мы с другом и тогда знали про него, но не видели — проплывали ночью. Гипсовые звозовские берега издавна известны как красивейшие. Еще в древнем описании русской земли «Книге Большому Чертежу» (1627 год) сказано: «А промеж Пушенги (Пукшеньги) Двинской и речки Ваенги (Ваеньги) и реки Двины растет древо листвица да камень оловастр (алебастр)».
Уже у Почтового в срезе берега проступает гипсовая розовая прослойка, ниже по реке толще становится пласт, выходит скалистым мысом по правому берегу, переходит на левый и несколько километров до деревни Звоз тянется скалами, еще ниже снова обнажается на правом, у Липовика. Картины прекрасные: обрывистые бело-розовые скалы с лесом на вершине. Тихие, славные здесь плёсы. На высоком берегу выстроились деревенские избы, за рекой — луга, лес. У гипсовых скал стоит дебаркадер, стоит по-деревенски уютно…
Я прибыл в Звоз на попутном катере. На дебаркадере было пустынно: рейсовые суда прошли. Вечерело. Нагретый за день июльским солнцем дебаркадер издавал приятный смолистый запах, этот знакомый запах речных странствий! Теперь на реках на смену старым деревянным дебаркадерам приходят новые, с железным днищем. Речники их хвалят: к ним удобнее швартоваться, и для пассажиров удобнее светлый просторный зал. Но симпатичнее мне все-таки старые дебаркадеры с их негулкой палубой, с «дежуркой», где в холодную погоду топится обшитая листовым железом круглая «голландка», с их приветливыми разговорчивыми шкиперами. Дебаркадеры теперь, конечно, не как прежде — с вывешенным на борту керосиновым фонарем. Теперь есть электричество и рация, возле которой постоянно дежурят. Но прежний уют в них остался.
На этом дебаркадере поразили меня идеальная чистота и порядок, и, хотя соринки, кажется, не было, женщина подметала палубу. Я спросил ее, нельзя ли мне устроится на пристани — не раз так получалось в прежних странствиях.
— А вот Павел Васильевич придет, — сказала она с оттенком почтения к этому неизвестному человеку.
Я понял, что это и есть начальник пристани, и, глядя на заведенный им порядок, у меня составилось заочное представление о нем, как о сухаре, черством формалисте, который неукоснительно следует инструкции и выговаривает за каждое пятнышко на палубе. А пришел пожилой добродушный человек, обычный речной шкипер, и все мне стало ясно. Сам он здешний, деревенский, и та чистота, которая поддерживается на его дебаркадере, — это опрятность северных изб, уважение к себе и к людям. Он и на работу вышел в отглаженных рубашке и брюках, чисто выбритым, с той подтянутостью, которой отличаются моряки и речники.
А никогда он не плавал, Павел Васильевич, всю жизнь почти, с 1938 года, исключая войну, работал здесь в береговой службе. «Матрос на берегу», как он себя называет.
Как мало мы замечали людей тогда, когда плавали с другом на пароходах! Нет тех прежних пароходов, но еще несут вахту старые шкипера на некоторых дебаркадерах в Пермогорье, Усть-Морже, и Павел Васильевич в ту пору работал. Я уже говорил о речниках, о тех, кто водит суда, и как моряки находятся в долгом многомесячном плавании. Теперь я хочу сказать о «береговых» речниках. Кажется простой их малозаметная работа — встречать и провожать теплоходы. Но каждую работу можно делать по-разному: и хорошо и плохо. Старый шкипер, стоящий у причалившего теплохода, первый, кого мы видим на пристани. С ним здороваются капитаны и матросы, ему пожимают руку приехавшие в родные места отпускники. Невелико, кажется, дело, но тот порядок и уют, который встречает всех прибывших, уже передает вам определенный душевный настрой, создает атмосферу доброты и приветливости. Проезжий вы человек или местный, вы запомните фигуру человека у сходен и поблагодарите в душе «берегового» речника, который работает, чтобы всем нам, пассажирам, было хорошо.
И проезжему человеку хорошо пожить немного на тихом дебаркадере, куда нечасто приходят теплоходы, посматривать со стороны на неспешную речную жизнь и самому не торопиться. Ранним ясным утром чисты и свежи краски природы, и двинский плёс лежит гладью, как озеро. Весельный ботик легко скользит вдоль розовых скал, и неописуемо прекрасен этот сказочный каменный мир. Над скалами на тонкой прослойке почвы выросли деревья и кустарник. Деревьям не хватает почвы, и стоят они, березы, осины, искривленные, низкорослые. Каждый год подмывает река берег, и кое-где нависают угрожающие глыбы. Иные рухнули, загромоздив берег, иные лежат в воде. Сглаженная речной струей, нежно-розовая глыба здесь, в сказочном мире камней, выглядит столь фантастично, что кажется — ей только русалки не хватает. Есть в толще гипсовых скал и таинственные пещеры…
А какое разнообразие камней по береговой полосе, гипсовых осколков разных цветов и форм! Больше всего розоватых, похожих на мрамор. Есть куски белоснежные, есть почти красные, есть белые с красными прожилками. Одни как куски рафинада, другие ноздреватые, как сыр, иные — как потаявшие льдинки.
Взберешься наверх по ущелью, выйдешь в поля. Полями придешь в деревню. Увидишь могучие двинские пятистенки, которые нам уже встречались в пути, в два этажа, с резьбой на причелинах, с коньком на охлупне. И во все глаза смотришь на открывшиеся с косогора виды. Красивые, привольные здесь места!
Две трети пути по реке уже пройдены, и как ни хорошо жить у розовых скал, а много нового, интересного ждет впереди. И я пожимаю руку Павлу Васильевичу, а местный катерок увозит меня дальше.
Проходим правый гипсовый берег у Липовика. Возле пристани стоят баржи с гипсовой крошкой. Здесь карьер, где добывают гипс. Гипсовый пласт, по данным геологов, простирается широко, запасы ценного строительного материала исчисляются многими миллионами тонн.
За Липовиком гипсовый пласт правого берега утончается, а за Двинским — новым лесопромышленным поселком — исчезает. Дальше встают мохнатые утесы — красноглинистый мыс с лесистой вершиной напоминает очертания лежащего медведя. Красив сосновый бор над красным откосом, и хочется назвать это место «Красногорск» или «Красноборск», но называется оно иначе — Хаврогоры.
Тянутся деревни по правому коренному берегу. Много мелей, песчаных островов на реке. Потянуло запахом свежескошенного сена, налетел он теплой волной, навеял старые воспоминания. Огромный луг открывается слева, памятный по прошлой поездке емецкий луг.
Емецк-Луг
Двинские теплоходы не заходят в устье мелководной Емцы к старинному городку, ныне селу Емецку, а причаливают к лугу, потому и называется пристань Емецк-Луг. Накатанная дорога ведет по обширному лугу мимо стогов и пойменных озерков к перевозу через Емцу, за которой на холме в зелени деревьев по-своему живописно расположился этот городок-село, отчасти напоминающий уже виденный нами Красноборск и другие, давно обжитые старые северные селения.
Поделиться книгой: