Крещение Руси и Владимир Святой

Владимир, вдохновленный первым успехом, решил завершить основные дела еще до исхода года. Пройдя через северские земли и набрав, должно быть, здесь еще воев, он вторгся в пределы непокорных вятичей. В победе сыграла роль и внезапность появления воевавшего только что далеко на западе киевского князя. Разгромив, он обязал их платить дань «от плуга», которую они давали Святославу.

Владимир вернулся на зиму в Киев. Однако решить с одного маха вятичскую задачу ему не удалось. Вятичи «заратились» снова. Отказавшись платить положенную дань, они стали готовиться к войне, собирая племенное ополчение. Они могли рассчитывать на поддержку своих союзников и «братьев» – радимичей, также упорно не желавших покоряться Киеву. Весной 982 года, получив вместо «повоза» с северо-востока тревожные вести, Владимир снова выступил в поход. Он вновь вступил в земли вятичей и вновь нанес им поражение. На этот раз окончательно – в свое правление. Позднее вятичи доставят еще немало беспокойств Рюриковичам, но сейчас они покорились Руси и впоследствии платили дань неукоснительно.

Итак, Владимир в течение четырех лет разом восстановил границы Руси Игоря и Руси Святослава, да еще с небольшими приращениями. Но этого казалось мало. Теперь на очередь становилось расширение пределов власти Киева. Еще не пределов «страны» – едва ли сообщество платящих дань Руси племен подходило тогда под такое определение. Но уже скоро, очень скоро под властью Владимира сообщество это начнет в единую страну превращаться.

Пока же продолжалось покорение соседних земель. Весной 983 года Владимир выступил из Киева на северо-запад. Целью его были земли ятвягов – балтского племенного союза, занимавшего земли между Неманом и Западным Бугом. Воинственные ятвяги представляли постоянную угрозу для восточнославянских и западнославянских княжеств, время от времени совершая опустошительные набеги на земли соседей. Те, разумеется, в долгу не оставались, и поход Владимира стал одним из актов в длинной цепочке ожесточенных войн. С другой стороны, ятвяги и смешивались со славянами, особенно по Бугу и в верховьях Немана – с расселявшимися на север дреговичами. В результате к северу от дреговичского Полесья постепенно складывалось население будущей Черной Руси. Но в описываемое время ятвяжские земли Русью еще далеко не числились.

Как именно шел Владимир на ятвягов, неизвестно. Судя по тому что он не враждовал с Туровом, можно допустить, что и через земли дреговичей, вдоль Припяти. Но вероятнее, что княжеское войско поднялось по Бугу. Приняв под свою руку волынян, Владимир принял и ответственность за их внешнюю безопасность. Между тем северные волынские земли являлись главной мишенью для ятвяжских набегов. Для защиты от этих врагов и возник опорный пункт Руси на стыке рубежей ятвягов, дреговичей и волынян – Берестье, нынешний Брест. Идти по Припяти или по Бугу, – Берестье в любом случае являлось лучшим перевалочным пунктом для киевского войска, вступающего в эти края.

По-разному складывались войны с ятвягами у славянских князей, русских и польских. Заболоченные просторы, среди которых возвышались хорошо укрепленные ятвяжские грады, таили немало ловушек для врага. Но Владимиру, как и всегда, сопутствовала удача. Летопись кратка в описании этой победы, как и большинства других походов Владимира: «И победил ятвягов, и взял землю их». Точно то же – «и ятвягов взял» – сообщает Иаков Мних. Судя по этим формулировкам, Владимир не просто собрал с ятвягов дань, а на какое-то время уничтожил их племенные княжества, напрямую подчинил противника Киеву. На какое-то время – поскольку уже сыну Владимира Ярославу вновь пришлось, и безуспешно, иметь дело с независимыми ятвягами.

Победы Владимира многое давали Руси, обогащая ее, расширяя ее пределы, делая безопасными границы. Этим они отличались от преходящих побед лихого Святослава. Но одно омрачало многим радость от успехов князя. Воинские доблести становились поводом для особо торжественных жертвоприношений. И животной кровью дело не ограничивалось. Киевская знать по жребию определяла человеческую жертву, и с каждой победой какой-нибудь столичный дом лишался своего ребенка. Речь при этом шла отнюдь не о подольском люде, а о богатых дворовладельцах Града. Владетельные киевляне истребляли собственные семьи. Это была и благодарность за посланную удачу, и молитва о новых победах.

И в этот раз, после победы над ятвягами, князь приступил к «требе кумирам с людьми своими». Вступил он в Киев в начале июля 983 года. Утром 12 июля собравшиеся бояре и «старцы» «метали жребий об отроках и девицах». «На кого падет, – говорилось при этом, – того зарежем богам».

В этот раз жребий пал на сына одного из киевских христиан. Варяг, в крещении звавшийся Феодором, прибыл в Киев из Византии. Там он служил или торговал – о том точно неведомо. Двор его стоял в стенах княжеского града, в широком полукольце, образованном княжескими теремами разных лет, неподалеку от могилы княгини Ольги. Феодор, конечно, служил в княжеской дружине, но притом «втайне» исповедовал христианство. Для князя он вполне мог сойти за неизбежное зло, за еще одного варяга-«безбожника», так что неучастие в жертвоприношениях богам Феодору прощалось. Сына Феодора звали – опять же в крещении – Иоанном. «Красен телом и душою», – говорит о нем летописец. В ту пору Иоанн уже входил в юношеский возраст.

Феодор, разумеется, не присутствовал на совете высшей знати, решившем его судьбу. Строго говоря, и не по чину это было пришельцу-варягу. Порешив (с умыслом или «честно») об Иоанне, «старцы» и бояре отправили к Феодору вестников. «Пал жребий на сына твоего, – поведали те, – поскольку изволили его себе боги наши. Да сотворим требу богам».

«Не боги это, а дерево, – твердо и прямо ответил ошеломленный такими вестями Феодор. – Сегодня есть, а утром сгниет. Ведь боги не едят, не пьют, не говорят – сделаны они из дерева руками, секирою и ножом. А Бог един, Ему служат греки и поклоняются, Он сотворил небо, землю и звезды, солнце, луну и человека, дал ему жить на земле. А ваши боги что сделали? – сами сделаны. Не дам сына своего бесам».

Пораженные богохульством и открывшимся христианством Феодора, посланные тут же удалились. Его слова они передали киевским аристократам. Те немедля вооружились и созвали на вече киевлян. Собрав огромную толпу язычников при оружии, они вломились на двор к Феодору и «обступили» его терем. Феодор с сыном вышли на сени. Ясно было, что сдаваться они не собираются.

«Дай сына своего, а мы отдадим богам!» – закричали варягу. «Если это боги, то пусть пошлют одного из богов и возьмут сына моего, а вы зачем пришли сюда, – зачем вы им требуетесь?!» – ответил Феодор. Тут «народ кликнул великим гласом», под варягами подрубили столбы деревянных сеней. Упавших добили. Тела не стали подносить богам, а закопали неизвестно где.

О том, принимал ли какое-то участи в происшедшем князь, ничего не известно. Мимо Владимира эта трагедия, свершившаяся в связи с его победой и в его дружине, пройти не могла. Однако и он считал жребий в воле богов, и он ничего не мог – при тогдашней своей вере – в событиях изменить. И вместе с тем для религиозной обстановки в Киеве гибель Феодора и Иоанна стала жестким, кровавым рубежом. До сих пор, даже во времена Святослава, не было явных гонений на христиан. Правда, те, кто доверяет рассказу Иоакимовской летописи о крещении «огнем и мечом», должны верить ее же свидетельствам о Святославе – гонителе христиан, разрушителе церквей и даже братоубийце. Очень поздние редакции Жития Владимира, кстати, приписывают почти точно те же злодеяния ему. Но все эти сведения не находят никакого подтверждения в достоверных памятниках. Повторим – согласно подлинным древним источникам, ни Святослав, ни Владимир настоящими гонителями не были. Просто христианам в описываемые годы жилось в Киеве неуютно.

Но притеснения, опасность насмешек или неправого суда – одно. Прямая смертельная опасность – совсем другое. Феодор и Иоанн погибли потому, что исповедовали христианство. Так это было в действительности, и так это поняли все иноверцы в Киеве. А значит, русское язычество стало другим. При Святославе оно только ревниво оборонялось от чуждых влияний. Теперь оно претендовало на единственную истину, безжалостно уничтожая несогласных. Как в Древнем Риме. Как во многих других странах, освященных христианским мученичеством.

Да, Феодор и Иоанн, не поступившиеся христианской верой, исповедавшие ее открыто перед лицом смерти, явились первыми мучениками Русской Церкви. Единственными за языческую эпоху. Древние и прочные, укрепленные государственным правом языческие культы могли выстаивать против такого смиренно-твердого противления веками. Но и прежний Рим в конце концов пал. Языческой Руси, на счастье русов, хватило нескольких лет. Феодор и Иоанн дали пример. Проверять, насколько другие христиане готовы следовать ему, язычники более не осмеливались. Счет христианам шел не на единицы, и жрецы могли опасаться настоящих волнений. Владимир же еще раз оценил преданность христиан своему Богу – и ему прибыло раздумий.

Начальный летописец заключает рассказ о первых мучениках Руси словами: «Были ведь люди невежественны и поганы; и дьявол радовался сему, не ведая, что близка уже его погибель. Так ведь прежде тщился погубить род христианский, но прогнан был крестом честным в иных странах. Здесь же, мнил окаянный, – “здесь мне жилище, здесь ведь апостолы не учили и пророки не прорицали”. Не ведал пророка, глаголющего: “И нареку не людей моих людьми моими”. И об апостолах сказано: “Во всю землю изошли вещания их и в конец вселенной глаголы их”. Если телом апостолы и не были здесь, то учения их, как трубы, звучат по вселенной в церквах, их же учением побеждаем супротивного врага и попираем под ноги, как попрали его и эти оба, принявшие венец небесный со святыми мучениками и с праведниками».

А Владимир между тем снова шел на войну, не оставляя себе времени на сторонние размышления. Князь продолжал доказывать дружине свое право на власть, и доказывал успешно. За ятвягами настала очередь радимичей. Настала логично – после покорения вятичей оставлять их вернейших союзников независимыми было неразумно. Тем более что радимичи жили гораздо ближе к Киеву. Уже при Игоре они находились почти в замкнутом кольце покоренных Русью племен, но полюдье обходило их стороной. Вроде бы когда-то радимичей обложил данью Олег. Во всяком случае, предание о давней, чуть ли не с появления радимичей в начале IX века, зависимости их от Руси жило в Киеве. Но то предания, в область которых уже отступало понемногу и княжение Олега Вещего. Игорь и даже Святослав покорением радимичей не озаботились. Это, конечно, добавляло смелости вятичам в их отложениях. Для защиты от киевских войск лесистые земли радимичей годились не хуже вятичских или древлянских.

Владимир выступил в поход вверх по Днепру весной 984 года. Впереди себя, в авангарде, он выслал часть дружины во главе с воеводой Волчьим Хвостом. Волчий Хвост справился с задачей и сам. Углубившись в радимичские леса по Сожу, где располагались главные поселения врага, воевода прошел его земли почти до самых кривичских рубежей, не встречая сопротивления. Наконец, на реке Пищане, одном из притоков Сожа, киевлян встретило племенное ополчение радимичей. Волчий Хвост вступил в битву и разгромил их наголову. После этого радимичи покорились Владимиру и обязались доставлять «повоз» наравне с вятичами. Это сохранило им некоторую самостоятельность на полтора века. Притом обитатели Киевщины еще долго издевались над северными соседями, так и не дождавшимися главной княжеской рати, присловьем: «Пищанцы от волчьего хвоста бегают».

Теперь Русь Владимира охватывала почти все восточнославянские земли. Где-то земля находилась под прямым княжеским управлением, где-то сохранялись племенные или удельные княжения. Но верховную власть Владимира признавали все. Полностью независимыми от нее (и зависимыми от Чехии) оставались только белые хорваты. На западных границах покорены были лендзяне и ятвяги. Сверх того, дань Владимиру по-прежнему платили финские племена – эсты, вадьялы, вепсы, меря. Ни один прежний русский князь не добивался такого могущества. И ни один из них не пользовался в полную мощь отлаженным государственным механизмом, основы которого заложила княгиня Ольга.

Но Владимир не успокоился на достигнутом. Он снова готовился к войне, и она отличалась от предыдущих. Свою способность править на рати он дружине доказал. Но идеальным вождем для дружины в прежние века был князь, завоевывающий добычу в богатых края Юга и Востока. Наверняка немало мысливших так пережило походы Святослава – хотя в целом новое поколение дружинников по неизбежности стало более здравомыслящим и больше ценило достойную защиту ближних рубежей, чем дальние походы. Но сейчас Владимиру представился случай уподобиться отцу. И случаем этим он воспользовался, тем более что повод граничил с необходимостью.

Здесь опять придется сказать о политических просчетах великого завоевателя Святослава. Расчистив было Волжский путь от хазарских поборов, он не задумался о дальнейшей его судьбе. Дон и Керченский пролив – путь к Византии – он крепостями прикрыл, но и не пытался закрепиться в низовьях Волги. Более рачительные соседи через некоторое время обнаружились.

Святослав, разумеется, не истребил хазар полностью и не хотел этого делать. В Крыму и в самой русской Тмутаракани осталось немало хазар. Они продолжали исповедовать иудаизм, а к западу от Керчи сохранили независимость. Позднее местные хазарские князьки приняли каганский титул, отреклись от прежней религии и уже как христианские правители сохраняли за собой власть до первых десятилетий XI века. При этом часть их подданных, как и хазары под русской властью в Тмутаракани, все равно оставалась иудеями.

Основная масса волжских хазар бежала на юг, в подвластные им некогда земли Дагестана. Часть осела в горах и смешалась с местными жителями. Другие ушли вдоль Каспийского моря еще дальше, к границам стран ислама. Сильнейшим мусульманским государством Закавказья и всего Кавказа в Х столетии стал Ширван, на землях нынешнего Азербайджана. Ширванские правители, ведшие род от древних иранцев, приняли титул персидских царей – шах, ширваншах. Ширван находился в стороне от оживленной русской торговли с Востоком. Она обогащала в основном земли к югу и к востоку от Каспия. В том числе главного соперника Ширвана на крайнем севере мусульманского мира – среднеазиатский Хорезм. Хорезм исстари являлся основным торговым партнером Руси и Хазарии. Именно по этой стране, «Хвалисам», на Руси и Каспийское море именовали Хвалисским.

Итак, особых прибылей от русской торговли Ширван не ждал. А вот с воинской силой русов закавказские мусульмане спознались еще в IX веке. Здесь еще помнили многократно описанный и в хрониках, и в эпических поэмах поход русов на Берда в 943–944 годах, который только внезапная эпидемия обратила в неудачу для завоевателей. Появление в низовьях Волги, а затем и в предгорьях Кавказа Святослава, крушение Хазарии и превращение Самкерца в Тмутаракань заставило властителей прикаспийских земель побеспокоиться. Обосновавшиеся в Тмутаракани русы проникали оттуда на восток, расселялись по горам, вступая в союзы и браки с христианами-аланами и язычниками-горцами. Уже в ХI веке жители некоторых горских селений считались «чистыми русами» по происхождению. Вплоть до Дагестана горские общины искали союза с Русью, с нею «делили поровну добро, зло, важные дела». Русь подступала вплотную к границам Ширвана, даже если новых вторжений с севера не происходило.

Ширваншах Мухаммад, вступивший на престол в 981 году, решил взять под свой контроль Волжский путь и одновременно поставить заслон русскому влиянию. Для этого он собрал рассеянных по Ширвану хазарских беженцев. Мухаммад предложил вернуть их на места прежнего обитания при условии признания его верховной власти. Он даже не требовал обращения в ислам. Воссоздание волжского каганата позволяло ширваншаху ущемить не только Русь. Еще серьезнее оно било по интересам арабского Дербентского эмирата – главного оплота ислама в Дагестане, но и главного врага Ширвана в пределах Кавказа.

При помощи ширваншаха хазары возвратились в низовья Волги, разбили обосновавшихся здесь кочевников огузов, или торков, былых союзников Святослава, и восстановили Итиль. Волжский путь оказался под контролем Ширвана и его новоявленных подданных-союзников. Когда возрождение каганата обнаружилось на Руси – а после победы над вятичами сообщение с Востоком облегчилось и для Киева, – от князя потребовались решительные действия.

Весной 985 года Владимир выступил из Киева на север. Из земли вятичей, по Оке киевляне шли в ладьях. В устье Оки их встретила новгородская рать под командованием Добрыни. Первым последствия ширванской политики ощутил на себе именно Русский Север, да участие всех сил в столь масштабном походе просто было необходимо. В средневолжских степях Владимира ждали союзники – торки, желавшие вернуть себе доходные земли низовий.

На пути к Хазарии стояло еще одно государство – Волжская Болгария. Волжские «серебряные болгары» приходились дунайским весьма отдаленной родней. Если дунайские насельники давно смешались со славянами, то на Средней Волге исконные тюркские язык и культура сохранялись столь же хорошо, как и древнее имя народа. Столицей Болгарии был богатый торговый порт на Волге – город Болгар, или Булгар, как называли его арабы. На Руси этих болгар, в отличие от дунайских, называли еще «низовскими», поскольку жили они ниже славян по Волжскому пути. Звали их еще и «болгарами веры бохмичей» – по причине, о которой сейчас скажем.

С Хазарией волжские болгары находились в застарелой вражде. Хазарские каганы наследовали титул и амбиции своих предков, древних тюркских каганов, пытавшихся покорить кочевых болгар. Именно хазары некогда прогнали «серебряных болгар» в холодные приволжские лесостепи из благодатного Приазовья. Оставшиеся там, на месте, черные болгары долго зависели от каганата. Вражда усугубилась после того, как болгарский царь в 920 году принял ислам и обратился (бесплодно) за помощью против «иудеев» хазар к новым единоверцам. Хорезм все же поддерживал тесные связи с «булгарами», вызывая ревность кагана и не давая ему решиться на большую войну.

Тем не менее и с Русью отношения у «серебряных болгар» в последние десятилетия не сложились. С одной стороны, немалая часть русской торговли и в IX, и в X веках шла через Булгар. Русские купеческие караваны останавливались в городе по пути в «Хвалисы», купцы жили здесь подолгу, тесно общались с местными. С другой стороны, особых льгот у них не было. В 965 году болгары оказались на пути идущих на Хазарию войск Святослава. Тот, не ища свободного прохода, разбил их, разорил Булгар дотла и двинулся дальше. Тем самым он на некоторое время освободил русских купцов от лишних пошлин – и заодно от «лишнего» рынка сбыта. Самое же главное – мир с болгарами оказался расторгнут. К середине 980-х Булгар восстановился. А восстановление и Хазарии при помощи ширваншаха давало надежду на успешную борьбу с Русью. Если хазары сокращали для русов Волжский путь, то болгары своей враждебностью просто его уничтожали.

Так что в первую очередь Владимир шел именно на Волжскую Болгарию. Цель его заключалась не в том, чтобы повторить сомнительный подвиг отца. Он намеревался действительно встать на Волге твердой ногой, обложить волжских болгар и хазар постоянной данью. Это надолго закрепило бы Волжский торговый путь за Русью. Так что поход Владимира только внешне напоминал прежние далекие рейды Олега и Игоря за добычей в богатые страны. Все-таки это был поход в его собственном духе, направленный на расширение государства, а не только на обогащение киевской дружины.

Владимир вступил в пределы Волжской Болгарии по реке «в ладьях». По берегу шла торческая конница. «И так победил болгар», – кратко отмечает летописец. Болгары не обладали навыками войны на воде, а речная пристань Булгара, сооружавшаяся для торговых целей, была едва защищена. Слаженный натиск с реки и с суши парализовал всякое сопротивление. Владимир захватил множество пленных. Он собирался продиктовать побежденным свои условия, обязав их Киеву данью.

Но вскоре после победы к Владимиру пришел Добрыня. Он по-прежнему оставался его ближайшим и доверенным советником. Расстояние между Киевом и Новгородом усиливало независимость Владимира – и, как часто бывает, только способствовало взаимной теплоте. Добрыня, как передает летопись, сказал воспитаннику следующее: «Осмотрел колодников, и все они в сапогах. Этим нам дани не давать. Пойдем искать лапотников».

В этой странной на первой взгляд, короткой летописной тираде заключена целая политическая программа, принципиально новая для Руси. Она обозначает один из важнейших поворотов истории, переворот в мышлении целого сословия. И недаром выразителем этих новых идей стал не боярин заморских кровей, а бывший холоп Добрыня, за которым не стояли многовековые обычаи и предрассудки.

Мир людей здесь как бы делится на две части. Одна часть – те, кто «в сапогах», богатые народы Юга и Востока, прежде служившие главной целью лихих дружинных налетов. Другая, «своя» по праву часть – «лапотники», многочисленные племена Восточной Европы. Славяне, балты, финно-угры, объединенные общими историческими судьбами и схожим жизненным укладом.

Прежние князья считали не зазорным, а почетным «взять дань на греках». Добрыня не первым взглянул на вещи трезво, но первым ясно выразил их суть. Не станут «греки» или «низовские болгары» платить Руси постоянную дань. А значит, и войны с ними, затеваемые лишь ради этого, будут только разбойными набегами, растрачивающими столь необходимые силы. Ничего почетного и полезного в таких войнах нет, и завершаются они в итоге в лучшем случае справедливым договором, безо всякой «дани». А договора с разумным соседом можно достигнуть и без войны. Для этого и нужны сберегаемые силы. Чтобы закрепиться среди сложившихся сопредельных государств, чтобы явить им себя достойным соревнователем, нужно сплотить вокруг Киева разрозненные еще «роды» «лапотников». Выстроить подлинное государство самим.

Насколько мудрый Добрыня выражал общее мнение, неизвестно. Впрочем, загубленный Святославом на Балканах цвет русского воинства все еще помнился, и едва ли возражавших нашлось бы много. Владимир же прислушался к дяде сразу, тем более что совет согласовывался со всей его политикой. Он освободил пленных болгар и предложил их властям предержащим мирный договор на равных. Естественно, побежденные с радостью приняли предложение мира и союза. Болгары и русские поклялись друг другу в вечной дружбе. «Тогда не будет между нами мира, – гласила клятва, – когда камень начнет плавать, а хмель тонуть».

Итак, с Волжской Болгарией был заключен мир. Но начатое следовало завершить. Хазария была врагом настоящим, заклятым, а ее восстановление Мухаммадом – прямым вызовом Киеву. К тому же союзные торки не остались вполне удовлетворенными, а Владимир помнил судьбу Святослава, погибшего от рук недовольных союзников. Русская рать, оставив за спиной дружественную теперь Болгарию, двинулась на Итиль. Ее по-прежнему сопровождали торки, наиболее заинтересованные в удаче.

За происходящим в Поволжье внимательно следил Мамун, эмир северной части Хорезма. Свежая информация постоянно шла на Восток из Булгара. Так что Мамун знал и о договоре болгар с русами, и о дальнейшем движении войск северных язычников. Когда русы подступили к границам Хазарии, эмир понял, что пришел его час. Хорезмийское войско, миновавшее к тому времени приуральские степи, вторглось в Хазарию с востока. Мамун потребовал от хазар подчинения себе и немедленного принятия ислама.

Помощи из Ширвана не последовало. Ширваншах представлял, какие последствия может иметь для него заступничество за иудейских союзников – не против язычников, а против ведущих войну за веру мусульман. Сами хазары даже с одним из врагов справиться не могли. Русы со своими торкскими соратниками дошли до волжских низовий. Тогда хазарский бек, или «царь», глава военной знати и второе лицо в каганате после кагана, обратился за милостью к хорезмийцам. От Руси он по старой памяти пощады не ждал – а, возможно, зря. Владимир вполне мог предложить мягкие условия мира.

Мамун же остался неумолим. Он обязался защитить хазар от нашествия язычников – при условии ввода в их города хорезмийских гарнизонов и принятия ислама. При полном разгроме ничего иного не оставалась. Все волжские хазары под водительством бека отреклись от иудейской веры и приняли мусульманство. Остаться иудеем позволили на время лишь кагану – но после этих событий каганат волжских хазар исчезает со страниц истории. В Итиле, Семендере и в других отстроенных при ширванской помощи городах обосновались хорезмийские солдаты и чиновники. У выхода Волжского пути в Каспий появился новый хозяин.

Владимир не собирался ссориться с Хорезмом, основным партнером Руси на мусульманском Востоке. Более того, он воспользовался случаем, чтобы завязать прямые сношения с «хвалисским» правителем. Между Хорезмом и Русью был заключен союз. Кое-кто же из дружинников обратил тогда внимание на достоинства исламского «джихада меча», священной войны на пути Аллаха. Что касается хазар, то они обязались выплатить Владимиру разовую «дань». Основная ее часть, несомненно, причиталась отработавшим ее торкам. Им же в результате хорезмийского завоевания досталась вся степь вне городских стен. Большего кочевники и не добивались.

Владимир вернулся в Киев. Здесь ожидал он прибытия на следующий год послов из Болгарии и Хазарии для утверждения заключенного мира. Возвращением в Киев и завершает русская летопись рассказ о войнах Владимира-язычника, поскольку встречи его с этими послами касались иного, гораздо более важного для летописца вопроса. О договорах он в связи с этим уже не вспоминает.

Вне поля зрения летописцев остался, однако, еще один внешний конфликт, в который оказалась вовлечена Русь. Причины этому достаточно ясны. Древнейшие летописи составлялись в Киеве, а эти события развернулись всецело на новгородском Севере. Владимир в ту пору был занят иными заботами, и его вмешательства не потребовалось. А летопись, как и дружинное предание, следует за князем и его дружиной. Поэтому в воссоздании происходившего мы вынуждены идти за отрывочными сведениями никак не связанных между собой саг.

Еще в 984 году обратно в Ладогу из Йомсборга перебрался Олав Трюггвасон. В том году он овдовел. Внезапная смерть молодой Мешковны повергла викинга в скорбь. «Печаль» привела его к мысли покинуть страну. Впрочем, «печаль», при всей искренности горя, имела и иную очевидную причину. Мешко так и не смог использовать Олава против Владимира, а теперь, после смерти дочери, ничто его с Олавом и не связывало. Владимир же так и не прислал за Олавом покаянного посольства – так что оставалось самому «идти с повинной». Олав справедливо рассудил, что лучше всего вернуться с большим войском и добычей. Он собрал весь свой немалый флот и первым делом совершил налет на Данию. Здесь, однако, его войско чуть не погибло. Проживший с женой-христианкой три года и не крестившийся Олав дал обет принять христианство – и спасся. Впрочем, до исполнения обета оставалось еще девять лет.

Вернувшись на Русь, Олав вновь предложил Владимиру свои услуги и был привечен с радостью. Одарённый и популярный среди собратьев викингский вожак пришелся как нельзя кстати. По мере усиления державы датских Кнютлингов, а при их поддержке и норвежских Халейгов на Балтике становилось все беспокойнее. Пути норвежских и датских викингов, отправлявшихся за добычей, а то и «данью» в Швецию, на Готланд, в Эстланд пересекались с маршрутами их ладожских «коллег». Но могли, сверх того, и пересечь дорогу княжескому сборщику дани где-нибудь в чудских землях. Богатый «Восточный путь» никогда не ускользал от алчущего взора норманнских конунгов. Главным врагом и датчан, и норвежцев пока являлась Швеция, но Русь явственно брезжила на горизонте.

Олав вернулся к прежнему времяпрепровождению, принявшись совершать набеги на западные берега Балтики. При этом он зимовал чаще на Руси, чем в Йомсборге, а то и посещал Владимира в Киеве. Вскоре в нем настала нужда.

Викинги из Ладоги, как мы и видели на примере Олава, заплывали достаточно далеко в Балтийское море. Их суда достигали на западе известных викингских стоянок у островков при устье Лабы. Летом 985 года здесь пристала флотилия из пяти кораблей под водительством некоего «Рандвера из Хольмгарда». Если имя не додумано рассказчиком саги, то это был славянин-новгородец из знатнейшего рода. «Рандвером» (явно попытка саг передать славянское имя) некогда звали сына ильменского князя «Радбарда», родоначальника датской и шведской королевских династий. Потомки древних князей вполне могли еще процветать у словен.

К той же естественной гавани подошли и два норвежских корабля, которыми командовал молодой викинг Сигмунд Брестасон, фаререц по происхождению. Сигмунд, лишившийся родины из-за семейной распри, служил в дружине норвежского ярла Хакона. До недавнего времени Хакон служил датскому конунгу Харальду Гормсону, но теперь порвал с ним – не в последнюю очередь из-за своей верности язычеству. Хакон стремился укрепить свою власть. Сигмунд – заслужить доверие и поддержку своего ярла. Тем летом он отправился на двух кораблях в Балтийское море. Викинги много и успешно грабили по побережьям. Затронули, должно быть, и подвластные Руси берега эстов.

Встретив на стоянке у устья Лабы Сигмунда, Рандвер изготовился к бою. По требованию противника он представился и заявил: «Предлагаю на выбор две возможности. Отдайте свои корабли и самих себя в мою власть. Либо, напротив, защищайтесь». Едва ли речь о каком-то «патриотизме». Скорее просто о викингской распре за добычу – явление частое в те века. Сигмунд с готовностью принял бой и выиграл. Часть вражеских кораблей он захватил, часть пустил ко дну. Рандвер погиб.

Следующим летом, в 986 году, Сигмунд по воле ярла Хакона отправился в викингский поход на Швецию. Там он захватил «много добычи». Но, ища большей и вспомнив прошлогоднюю обиду, вернулся в Норвегию не сразу. Вместо этого он из Швеции поплыл дальше на восток. Викинги достигли берегов Финского залива или даже вошли в Ладожское озеро. Подвластное Новгороду побережье было разграблено. Приумножив добычу, Сигмунд безнаказанно вернулся восвояси.

Со времени построения Новгорода и утверждения в нем Рюриковичей это первый упомянутый где-либо викингский набег на рубежи словен. С одной стороны, он был дерзким предприятием вожака-одиночки, даже не «морского конунга». С другой – закономерным итогом предшествующих событий. На счастье, у Руси было чем ответить. С этого же 986 года Олав переместил поле своих набегов дальше на запад, за Данию. Теперь он чаще пиратствовал в «Западных землях», в Англии и Ирландии, подспудно угрожая Хакону в Норвегии. Дании временно можно было не опасаться. Там разразилась междоусобица, стоившая конунгу Харальду жизни. Чтобы подчеркнуть свою связь с русским князем Владимиром и его «поддержку», Олав на Западе называл себя не иначе как «Али Гардский». Хакона не меньше, чем войны с датчанами и шведами, начали беспокоить слухи об удачливом «морском конунге», претендующем на норвежский престол.

Итак, северные рубежи в те тревожные годы вполне обходились без прямого вмешательства Владимира. Уместно – ибо для него близилось время решений, переменивших всю его (и не только его) жизнь. Дела военные и политические предшествующих лет были лишь прелюдией к этому главному акту жизненной драмы великого князя киевского. Драмы, ведущей к прославлению.

Поиски на востоке

История крещения Руси подробно описана в летописи, многократно изложена в объемных научных трудах, в прямом смысле вошла в учебники. Тем не менее до сих пор в ней есть неясности, порождающие споры среди специалистов. Одна из главных, как ни странно, касается хронологии. После ситуаций с рождением Владимир и его восшествием на престол основной вопрос прозвучит вполне привычно: когда именно происходили описанные в источниках события?

В Начальной и всех последующих летописях история крещения страны четко разбита на три смысловых блока. Каждому отведено по погодной статье. Под 6494 (мартовским 986/87 по древнерусскому счислению) годом рассказывается о посольствах к князю от представителей разных религий, о знаменитом «выборе вер». Под 6495 (987/88) – об ответных посольствах, об «испытании вер», и о решении Владимира принять крещение. Под 6496 (988/89), наконец, – о походе Владимира на Корсунь (греческий Херсонес), принятии там крещения, брачном договоре и союзе с Византией и о «крещении Руси». Причины внезапной войны с Византией никак не объяснены. Начальная летопись, однако, под 988/89 годом вновь кратко сообщает о крещении Руси, подробно рассказывая о создании духовной иерархии и крещении Новгорода. Объясняется дублирование просто. Источником так называемой «корсунской легенды» является не историческое сказание о первых князьях, а особый, сохранившийся до нас житийный памятник – «Слово о том, как крестился Владимир, взяв Корсунь». В Повести временных лет двойная датировка исчезла. Но осталась отсылка к ошибочным, по мнению летописцев, версиям крещения – будто Владимир крестился на Руси, в Киеве или в Василеве. Те, кто так считает, названы «не ведающими права».

Но, по многим признакам, «не ведал» сам наш Начальный летописец. Уж слишком авторитетны свидетельства «не ведающих». Повествование Иакова Мниха укладывается в несколько строк, но выглядит гораздо стройнее. Согласно ему, сам Владимир крестился на Руси в конце 987 или в самом начале 988 года. Поход на Херсонес имел место в 989-м, и после него произошло общее «крещение Руси». Так же как Иаков, датирует крещение Владимира и Нестор в «Чтении о Борисе и Глебе». Вопреки Повести временных лет, одним из авторов или редакторов которой являлся.

Это прекрасно согласуется со свидетельствами иностранных современников. У Титмара последовательность почти та же: сначала брачный договор и крещение князя, а потом война Владимира с греками. Лев Диакон, византийский историк конца Х века, четко относит взятие Херсонеса к 989 году. Из свидетельств же других византийских и арабо-христианских авторов становится совершенно ясно, что переговоры с Византией о браке и крещении велись только с осени 987 года и в 988-м вылились в союз. Правда, со слов сирийского хрониста XI века Йахъи Антиохийского можно понять, что война с Византией предшествовала этому союзу. Но это место не очень четко, и больше оснований – в том числе чисто хронологических – вслед за Иаковом и Титмаром говорить о временном разрыве. О причинах такого разрыва высказывались вполне достоверные гипотезы, и здесь как раз русские летописцы проливают свет на реальность. Такая хронология в целом не противоречит общеизвестной дате крещения Руси, восходящей к Начальной летописи. Но позволяет уточнить некоторые важнейшие детали. Изложим, однако, всю последовательность событий – именно в деталях.

Летописная повесть о «выборе вер» во многом легендарна. Главная слабость летописной разбивки заключается в том, что каждый рассказ – о «выборе», «испытании» и Корсунском походе – вполне закончен. В конце каждого принимается одно и то же решение – о принятии христианства. И без всякой даже чисто психологической мотивировки дважды оно не имеет продолжения. Колебания в столь серьезном выборе более чем естественны, но то-то и оно, что в летописи этих колебаний нет. Отсюда несообразности. Так, в «выборе вер» Владимир отвергает все иные варианты единственными хлесткими фразами – но после этого при «испытании» все веры вновь для него равноценны. Далее, как уже ясно, доверившийся Корсунскому преданию Начальный летописец ради цельности изложения по той самой разбивке несколько сместил хронологию. В кратком Древнейшем житии последовательность иная, более согласная с иностранными источниками и более логичная – сначала отказ от ислама и от крещения с Запада, а затем уже контакт с Византией. Наконец, летопись, сосредоточившись на главном, совершенно снимает весь политический фон важнейших событий.

А таковой у них был. Послы из Булгара и Итиля прибыли к Владимиру в 986 году для скрепления мирных договоров прошлого года. Посольство от волжских болгар, кроме того, решило еще одно дело – верный способ упрочения мира. Как раз в это время Владимир вступил в свой последний языческий брак. И была его жена «болгарыней».

Здесь, правда, возникает определенное противоречие. Младший сын «болгарыни», последнее дитя, зачатое Владимиром до брака с византийской царевной, носил древнее северное имя Глеб – единственное, кстати, неславянское по происхождению среди Владимировых сыновей. Но старший, родившийся, вероятно, еще до крещения, стал Борисом. Это славянское имя именно в такой «краткой» форме – чисто дунайско-болгарское, его носил первый болгарский князь-христианин. Могло ли оно быть занесено в Болгарию Волжскую? Собственно, имя Борис вкупе с попытками некоторых поздних средневековых писателей приписать святым Борису и Глебу происхождение от христианской жены Владимира Анны породило разные «дунайские» гипотезы. После того как ошибочность «подкрепленных» Псевдо-Иоакимом догадок В.Н. Татищева о болгарском происхождении самой Анны обнаружилась, возникла идея расторгнутого ради Анны первого христианского брака с болгарской царевной. Никакого следа этого, однако, ни в одном источнике, даже критичном к Владимиру, нет.

А вот на вопрос – могло ли быть занесено в Волжскую Болгарию имя Борис? – ответ положительный. Могло. После Болгарской войны Иоанн Цимисхий уничтожил Первое Болгарское царство, уже порушенное Святославом. Из Болгарии в другие славянские страны (в том числе и на Русь) потянулись беженцы. Те, кто остался на родине, возродили государство и организовали сопротивление. Но многие представители знати, конечно, бежали. Бежали не обязательно к славянам. У болгар была и иная родня, и это долго помнилось на Балканах. Болгары не могли не осознавать себя единокровными с далеким народом того же имени. О связях Волги с Дунаем нам ничего не известно, но сомневаться в них не приходится. Принятие одними болгарами христианства и другими ислама разделило древнее единство. Но кое-кто мог попытаться его воскресить. Так что разбивать связь между болгарским посольством 986 года и последним языческим браком Владимира с «болгарыней» смысла не имеет. Эта жена его вела род в первом или втором поколении от недавних беглецов с Балкан, которые вполне могли и сохранить верность христианству.

Итак, послы прибыли в Киев. Политические дела не требовали долгих разговоров и завершились быстро. Все порешили еще в минувшем году. Болгары и принявшие ислам хазары, впрочем, наверняка хлопотали еще и о хорезмийских интересах. Владимир шел навстречу, рассчитывая завязать с богатой среднеазиатской страной прямые связи.

Во время пребывания в Киеве послы стали свидетелями языческих ритуалов – и клятвы русов перед своими кумирами на верность новым договорам, и княжеской свадьбы. Так что разговор с князем о вере возник легко. Другое дело, что ревностный еще недавно язычник внезапно проявил гораздо большее, чем обычную вежливую любознательность. Владимир не просто расспрашивал послов об их воззрениях – он выбирал воззрения себе по вкусу. Поняв это, послы прямо принялись проповедовать, «учить».

Мы не можем точно сказать, когда именно привитая Ольгой широта духовных интересов по-настоящему заставила Владимира усомниться в язычестве. Возможно, воспоминания об Ольгином единобожии возбудили душу князя после созерцания мужественной гибели Феодора и Иоанна. Владимир не мог не видеть, что его боги оставили моральную победу за служителями Бога греков. Может, процесс шел гораздо медленнее, и сомнение просто само собой вырастало из долгих размышлений о собственной судьбе, о собственных проступках и преступлениях. Языческие боги не обещали милосердия – но, похоже, не торопились и карать. Владимир мало-помалу начинал понимать, что не обильные жертвы, а собственные ум и доблесть приносят ему победы. Начинал «верить в самого себя», подобно многим дружинникам. Наконец, возможно, что отказ от прежней политики при заключении мира с болгарами дал новое направление мыслям князя. Дружинная жизнь-война с ее разбойной доблестью освящались не только вековой традицией, но и столь милым недавно князю культом Перуна. Невозможно было отказаться от одного, не отказываясь от другого. Здесь, если угодно, тот самый «политический» мотив принятия единобожия, который столь тщательно искала нехристианская наука.

Впрочем, конечно, и политические события наводили на раздумья. Другое дело, что в глазах человека средневекового все окружающее неразрывно было связано со сверхъестественным. Владимир видел, что языческой Европе приходит конец. Одно за другим и славянские, и скандинавские княжества и королевства принимали христианство. Болгария, Сербия, Хорватия, Чехия, Польша, Дания… Слово Бога победительно шествовало до самого Севера, а языческие боги славян и норманнов оказались бессильны перед ним. С юго-востока же наступал ислам, и теперь, вслед за волжскими болгарами, мусульманами стали уже и хазары. Принять христианство или ислам означало войти в огромную, все расширяющуюся семью народов. Хранить верность древним богам – оставаться на стороне проигравших. Может, Владимир и верил еще в сам факт существования языческих богов, но уже признал их слабее Бога Единого. Потому и задумался он о «выборе веры», потому разговор его с послами единобожников склонился к вопросам религии.

Первыми решительно взялись за дело болгарские мусульмане. Но от них не отстали приехавшие в хазарском посольстве итильские раввины. Мамун обратил своим мечом хазар в ислам, но, в согласии с нормами Корана, не стал выгонять из Хазарии евреев. Они пока входили в окружение кагана и могли помочь хорезмийским торговым делам на западе. У самих иудеев имелся свой интерес. Вернее, он возник во время пребывания хазарского посольства в Киеве. Наблюдая ровную, зажиточную жизнь обосновавшейся в этой важнейшей точке трансъевропейского пути еврейской общины, приезжие раввины решили попытаться во имя своей веры и своего народа найти в славянской Руси замену тюркской Хазарии.

Но, повторим, сначала и смелее взялись за дело «болгары веры бохмичей». Иудейская Хазария только что окончательно сгинула. Тогда как за спиной Волжской Болгарии воздвигалась огромная мусульманская держава, с которой Владимир искал союза. Разговор предстоял действительно серьезный.

Несомненно, в посольстве имелся мусульманский ученый, который сумел хотя бы в общих чертах изложить Владимиру основы ислама. Летописец здесь пересказывает устами болгар свои, немного искаженные представления о мусульманстве. Хотя общая мотивация, предложенная послами Владимиру, звучит вполне убедительно: «Ты, князь, мудр и разумен, а закона не ведаешь. Прими закон наш». Владимиру, разумеется, поведали об Аллахе как единственном боге и о Мухаммаде как «венце пророков», познакомили с основными предписаниями ислама, в том числе с обязанностями и правами правоверного. Владимира, хоть он и спрашивал: «Какова вера ваша?» – прежде всего интересовало не богословие, а как раз особенности повседневной жизни, «закон». Он легко свернул разговор именно на эту тему и так же старался поступать в дальнейшем.

Владимира поначалу привлекло в исламе совмещение веры в единственного Бога с относительной простотой нравов. Летопись сосредотачивается на многоженстве, и недаром. Из всего последующего ясно, что это превратилось для Владимира едва ли не в основную проблему на его духовном пути. В христианстве его настораживала необходимость иметь одну жену. Как кажется, не только в силу похотливости, которую он медленно, но преодолевал. Владимир по-своему любил своих жен, да и отвечал за каждую женщину, родившую ему сына. Можно отпустить наложниц. Но расторгнуть браки с княгинями, матерями своих детей, – нечто совсем иное. Надо отметить, что привезшие князю очередную невесту болгарские послы наверняка понимали его и действительно, как и представляет летописец, уделили вопросу немало внимания.

Однако насколько Владимиру понравилось в исламе привычное для славянина-язычника, настолько же не понравилось непривычное. Причем дело касалось не столько основ веры – их еще предстояло обдумывать, – сколько требований опять-таки бытовых. Обрезание, отказ от свинины и вина не соответствовали ни его внутреннему строю, ни обычаям его народа. Летопись вкладывает в уста князя бойкое присловье, с которым он будто бы и отправил болгар восвояси: «Руси есть веселье пить, не можем без того быть». На самом деле, как увидим далее, дело обстояло чуть сложнее. Но то, что Владимир взял некоторые связанные с исламом трудности на заметку уже при первых переговорах, не вызывает сомнений.

Между беседой с болгарами и хазарами летопись вклинивает посольство «немцев из Рима», «от папы». Проблема в данном случае заключается в том, что никаких следов переговоров Владимира с Западом именно в эти годы ни в одном западном источнике нет. Поэтому мы не можем сказать, действительно ли как раз к переговорам с болгарами удачно прибыло еще одно посольство, или события имели место позже. Одно несомненно – крещение с Запада рассматривалось как реальная альтернатива.

В том, что именно посланцы Римской церкви, а не Византии очутились в Киеве первыми, нет ничего удивительного. Приходится признать, что в те годы Восточная империя мало уделяла внимания миссионерству. Разочарование в великих достижениях IX века – в крещеной Болгарии, в первом крещении Киева – сказалось на дальнейшей политике. Западные же проповедники именно в Х веке были на пике активности. Далеко не все они вели себя подобно нерадивому Адальберту. После Польши и Дании до Руси очередь доходила естественным образом.

Так что, вполне возможно, на самом деле не было никакого специального посольства от папы. Просто в Киеве при Ярополке и Владимире работала небольшая немецкая или итальянская миссия. Ее члены поддерживали киевскую христианскую общину, а заодно пытались привлечь ее к римскому обряду. Последовал ли кто-нибудь за ними, неизвестно. Но надо учитывать, что со времен Ольги прямая связь с Константинополем была утрачена, а значит, не было и канонического поставления священников. Какое-то время местных, русских священников в Киеве просто не могло быть. Определенно имелись болгары – но среди них были как православные, так и враждебные любой церкви еретики-богомилы. Об этом можно судить по характеру начавшей проникать на Русь в те годы христианской литературы, но прямых данных нет никаких. О миссионерах же с Запада при Ярополке у нас есть хотя бы смутные сведения.

Приезд болгар-мусульман и брак князя с «болгарыней» не являлись, конечно, государственной тайной. Быстро просочились и сведения об учительных беседах с князем. В дружине хватало людей, симпатизировавших христианству, даже если Феодор был единственным тайным христианином. Весть о возможном принятии великим князем ислама должна была стать для любого киевского христианина страшным шоком. Тем более для упорно работавших слуг Святого престола. Достаточное основание для того, чтобы добиться встречи с князем и изложения своего учения.

Владимир не отказался встретиться и с западными учителями. О Римской церкви он, конечно, знал давно. Едва ли он вникал в медленно накапливавшиеся богословские разногласия между Римом и «Царьградом». Напомним, что к церковному расколу разногласия эти приведут почти семь десятилетий спустя. Пока же, в отсутствие представителей греков, от которых Ольга принимала крещение, «немцы» (к которым она прибегла затем) представляли христианскую альтернативу наставлениям мусульман. Чтивший Ольгу Владимир решил наконец уже в зрелом возрасте выслушать ее единоверцев.

«Земля твоя, – сказали, по летописи, посланцы Рима, – такая же, как и земля наша, а вера ваша не такая, как вера наша. Ведь наша вера – свет. Поклоняемся Богу, который сотворил небо, землю, звезды, месяц и всякое дыхание, а ваши боги деревянные». С этим Владимир внутренне уже согласился. Но особых разночтений с обдумываемым исламом пока не мог увидеть. Он стал расспрашивать подробнее – и остался неудовлетворен. Чем именно – понять трудно. Летописец сам точно этого не представлял. Он заставляет Владимира, только что отказавшего мусульманам из-за вина и свинины, осудить латинян за их умеренность в посте, за «пост по силе»!

Корень сомнений Владимира в той загадочной фразе, которой он, по летописи, спроваживает «немцев». Загадочной, поскольку летописец ничего не знал о миссии Адальберта. Очевидно, мысль Владимира сохранило достоверное дружинное предание: «Идите вы к себе – отцы наши этого не приняли». Печальный опыт, о котором он слышал или свидетелем которого стал в детские годы, настраивал против «латинства». Слабые места такого выбора к тому же лежали на поверхности – монархический авторитет папы и господство латинского языка. Конечно, принцип «священство выше царства» еще не звучал во всю мощь. Но зато папство было тесно связано со Священной Римской империи, а та уже с разной степенью удачи требовала политического подчинения и от Чехии, и от Польши, и от Дании. Славянская церковная служба и славянская книжность не были еще под полным запретом на Западе. Но латынь преобладала безусловно, а Владимир считал себя вправе внимать словам веры, звучащим на его родном языке.

Выслушав мусульман и христиан, Владимир позволил себе для полноты картины пообщаться и с иудеями. Явно не для того, чтобы принять иудаизм, – скорее чтобы выслушать «критику со стороны». Здесь он не обманулся. Если верить летописи, то раввины начали именно с критики предшественников. Помянув в доказательство слабости и смертности Христа его распятие («А христиане веруют в того, кого мы распяли» – точка зрения, отраженная ярче всего в полемическом иудейском сочинении IV века «Тольдот Иешу»), они подчеркнули древность и исконность своей веры: «Мы, – говорили они, – веруем во единого Бога Авраамова, Исаакова и Иаковлего». Владимир, как и у других, спросил: «Что есть закон ваш?» В изложении летописи иудеи кратко перечислили: «Обрезаться, не есть ни свинины, ни зайчатины, субботу хранить». Учитывая, однако, разработанность в среде тогдашних проповедников иудаизма проблемы «обязательных» и «необязательных» для обращаемых неевреев заповедей, да и саму важность Закона, можно смело утверждать, что сказано было гораздо больше.

Услышанное Владимира, похоже, не только не устроило, но и привело в ироническое расположение духа. Дальнейшему летописному диалогу вполне можно поверить. Владимир совершенно не собирался принимать иудаизм, тем более после уничтожения на его глазах древней Хазарии. Иудаизм позднее и не всплывает при «испытании вер» ни в летописи, ни в житии.

«Где земля ваша?» – спросил Владимир у итильских раввинов. «В Иерусалиме», – отвечали те. «Да там ли она?» – переспросил он. «Разгневался Бог на отцов наших, – прямо, в полном согласии с талмудической доктриной «последней казни» ответили ему, – и расточил нас по странам грехов ради наших, и предана была земля наша христианам». Владимир, как, конечно, и намеревался, с торжеством заявил: «Так как же вы других учите, а сами отвержены от Бога и расточены? Если бы Бог так закон ваш любил, то не были б вы расточены по чужим землям. Или мыслите, чтобы и мы то же зло приняли?!» Намек на горькую судьбу Хазарии был очевиден. Иудеям и далее пришлось полагаться только на терпимость, но не на симпатию Рюриковичей.

Что касается болгар и «немцев», то их предложения требовали серьезного обсуждения. Если следовать принятой нами хронологии, то еще в том же 986 году Владимир созвал на совет бояр и «старцев». Князь сказал им: «Вот, приходили ко мне болгары, говоря: прими закон наш. Потом пришли немцы, и те хвалили закон свой. Еще потом приходили иудеи. Что вам на ум приходит, говорите».

Переговоры князя о вере не были тайной для приближенных, и каждый составил свое мнение. Однако характерно, что возражений не прозвучало. Недавние вожаки вечевой толпы, убившей Феодора и Иоанна, теперь смиренно ответили князю: «Знаешь, княже, что своего никто не хулит, но хвалит. Если хочешь разницу между ними испытать, то имеешь у себя мужей. Послав, испытай каждую службу – кто как служит Богу».

Конечно, здесь сработал авторитет князя как верховного священнослужителя. Но было и иное. Киевская знать не была убежденно-языческой поголовно. Как только князь ясно высказал свои мысли, тайные доселе единобожники и склонявшиеся к ним «скептики» тоже выступили открыто. Те же, кто действительно находил радость в поклонении богам и кого не напугали даже события трехлетней давности, предпочли промолчать. Таковых, однако, и становилось все меньше – и теперь этот процесс шел все быстрее. То, что князь, спокойно пустившийся в рассуждения о вере, не навлек на себя никакой кары, само по себе убеждало в слабости богов. Не один Владимир раздумывал наедине с собой о подобных вещах годами. Не он один и беседовал в последние месяцы с чужеземными вероучителями.

Итак, весть о возможной смене веры оказалась встречена знатью на удивление спокойно. А за знатью и старшиной, как прежде, следовал и уверенный в их мудрости киевский люд. Но вот дальше начинались разногласия.

Русские источники излагают мотивы интереса самого Владимира и к исламу, и к христианству. Гораздо более скупо они отражают аргументы тех дружинников, кто выступал за принятие христианской веры. Судя по всему, для советовавших Владимиру принять именно христианство самым важным доказательством были ссылки на авторитет Ольги. Доводы же противной стороны, склонявшейся к исламу, подробно рассмотрены средневековыми мусульманскими авторами. Доводы эти выглядят излишне рационально, даже корыстно – не только для современного читателя. Очевидно, что они не вымышлены исламскими учеными, которые нашли бы более патетические ноты.

У противников христианства перед глазами тоже стояло крещение Ольги. Но если для сторонников веры греков и латинян это само по себе свидетельствовало за крещение, то для других все было с точностью до наоборот. За ислам выступила та часть дружинников, которая хотела сохранить верность прежней, завоевательной политике. Мирное правление Ольги казалось им бесславным и скудным. Единственный достойный способ добывать пропитание, – говорили они, – нападать на соседей. Только-только вернулись они к удачным походам после поражений Святослава и Ярополковой смуты – а теперь вновь встает вопрос о принятии миролюбивой греческой веры. Тем более что это означало вероятный долгий или даже вечный мир именно с христианами-греками. Вновь зазвучало нечто вроде погубившего некогда Игоря «Мы наги!» – правда, сейчас без достаточных на то оснований. Следует, – утверждали судившие так дружинники, – принять ислам. Тогда Русь получит освященное им право вести войну за веру. Следует помнить, что свидетелями удачного «джихада меча» русы только что оказались в Хазарии.

Чьей именно победой являлось решение отправить послов на «испытание вер», сказать трудно. Очевидно, оно потому и прошло, что давало отсрочку и временно удовлетворяло обе партии. К тому же большинство, очевидно, на тот момент составляли как раз «скептики», отвернувшиеся от язычества, но не сделавшие дальнейшего выбора. Обеим сторонам было на что рассчитывать. Посольство на Запад могло как подтвердить, так и опровергнуть справедливость неприязни к латинянам. К тому же последнее обстоятельство, в глазах сторонников христианства, ничего не решало. Ольга в конце концов принимала «закон греческий». Для сторонников мусульманства, мало что о нем знавших, исход посольства на Восток тоже мог оказаться двояким. К тому же, зная мало, они и сами хотели бы просветиться.

На Восток отправилось четверо придворных бояр Владимира, столько же, вероятно, – на Запад. Западное посольство вернулось быстрее. Скорее всего, оно не уехало дальше Чехии – потому память о переговорах и не отложилась в хрониках Священной Римской империи. Принесенные вести подтвердили разочарование князя в речах латинян внешними впечатлениями: «Пришли в Немцы. Видели их в храме, творящими службу, а красоты не видели никакой».

Отправленным на Восток предстоял путь более дальний. Не задерживаясь в Болгарии, они отправились по Волжскому пути дальше, до низовий, а оттуда или от восточного берега Каспия – в Хорезм. Мамун пришел в восторг от русского посольства и от его цели. Ему уже грезилось приращение земель ислама до мифических границ мира на дальнем Севере. После покорения Хазарии такая победа на пути веры навсегда бы прославила его имя, приравняв к древним воителям Халифата, превратившим мусульманство в мировую религию.

По приказу Мамуна русских подробно ознакомили с мусульманским богослужением. Он подтвердил верность союзу с Владимиром – и, вероятно, какие-то права русских купцов в «Хвалисах». Это было ценным приобретением. Но к увиденному послы отнеслись по-разному. Итог всей миссии достаточно ясен. Но там, в Хорезме, по меньшей мере кому-то из бояр исламский обряд пришелся по вкусу. Во всяком случае, убежденный в успехе Мамун отправил с посольством в обратный путь на Русь одного из придворных имамов. Он должен был принять от Владимира и всех русов исповедание истинной веры и учредить общину. Благодаря этому самоуверенному акту мусульманские историки позднейших веков не усомнились, что старания хотя бы на время увенчались успехом.

На самом деле сложилось иначе. Посольство вернулось в Киев, скорее всего, уже в первых месяцах 987 года. По возвращении послы представили Владимиру свой отчет. В летописи он выглядит крайне удручающе для ислама – взгляд из совершенно иной культурной традиции на незнакомое и непонятное: «Пришли сначала к болгарам и посмотрели, как кланяются в ропате, стоя без пояса. А поклонившись, сядет и глядит туда-сюда, как бешеный. Нет веселья у них, но печаль и смрад великий. Не добр закон их». Думается, глас послов был не единодушен, а может, и более мягок. В конце концов, кто-то же привез на Русь имама. Даже если то была уступка радушному и настойчивому Мамуну, появление готового обращать хорезмийца следовало как-то обосновать перед скорым на гнев князем.

Но, что бы ни сказали послы, летописный текст верно отражает выводы, сделанные князем. Если христианство он не мог решиться принять с отвергнутого уже Русью римского Запада, то ислам принимать просто отказался. И для него, пока еще нехристианина, главным здесь было именно общее впечатление от чего-то чуждого всему образу жизни русов, чего-то бесконечно от их нравов далекого.

То, что при этом имам не был тут же возвращен с позором на родину, тоже вполне объяснимо. Владимир мог быть спокоен за его действия – без княжеской воли ислам приняли бы разве что самые дерзкие. С Хорезмом же он ссориться не хотел. Слухи о возможности принятия князем ислама бродили по прикаспийским землям, и он решил воспользоваться этим в торговых и политических целях. Не исключено, что хорезмийский имам прожил в Киеве до самого крещения Руси, а то и до конца своих дней. Может, кого-то ему даже удалось склонить к своей вере.

Между тем Владимир под прикрытием переговоров с Хорезмом решил предпринять еще одну попытку закрепиться на Каспии. После утверждения хорезмийцев в Хазарии Руси нужно было искать – на всякий случай – обходные пути в Каспийское море. Такие пути открывало расселение тмутараканских русов в кавказских горах. Отдельные «роды» осели в горах Дагестана, на подступах к Дербенту. Дербент, «Железные Врата», как звали эту древнюю иранскую крепость на Руси, оставался в ту пору самостоятельным эмиратом. Правившие им арабские эмиры отстояли свою независимость от посягательств ширваншахов. Дербент являлся и надежными «воротами» между северной степью и Закавказьем, и оплотом ислама в Кавказских горах, и важнейшим каспийским портом. Овладение Дербентом дало бы Владимиру свой ключ к Каспию даже при господстве хорезмийцев в низовьях Волги. Сплошная полоса союзников и даже сородичей Руси связывала бы Дербент с Тмутараканью. Но владей Русь Дербентом, никто не посмел бы закрывать от нее и Волгу.

Разрабатывая комбинацию, Владимир вряд ли задумывался о ее последствиях в случае ясного отказа от ислама. Видимо, мысль пришла ему на ум еще тогда, когда он не сделал окончательного выбора. А может, колебания продлились чуть дольше, чем кажется нам. Во всяком случае, в 987 году он выслал по Волге флот из 18 больших ладей. Поход начался в ответ на мольбы Маймуна, дербентского эмира. За несколько лет до этого его заточила в узилище городская старшина, которую весьма удачно натравливал на своего соперника ширваншах. Узнав о том, что у русов появились серьезные интересы в Прикаспии, Маймун сумел обратиться к ним за помощью, обещая щедрую награду.

Русский флот подошел к Дербенту. Воины с одной из ладей высадились и освободили эмира из тюрьмы. После этого русы совершили набег на прикаспийские области за Кавказским хребтом, опустошив Ширван и соседний с севера Арран. В своем набеге они достигли Мугани между Курой и Араксом. Тем временем в Дербенте вновь вспыхнул мятеж, и освободившие эмира русы были перебиты до единого. Но уже в 988 году Маймун с помощью русов (вероятно, вернувшихся с юга) закрепился в городской цитадели. Русы оказались храбрыми и умелыми воинами. На пару лет они обеспечили Маймуну повиновение горожан. С другой стороны, Маймун сам находился в зависимости от своих новых телохранителей – и их князя. Фактически в Дербенте появился русский гарнизон.

Итак, Владимир получил от поисков веры на Востоке сиюминутную политическую выгоду. Но искал он вовсе не этого. Отказавшись от идеи принять ислам, не решался он склониться и к христианству. Латинский «закон» его настораживал и отпугивал. Выход напрашивался сам собой. И он пришел безо всяких усилий Владимира. Ранней осенью 987 года, неожиданно – и закономерно для тех, кто видит в истории не только дела людские, – в Киев прибыло императорское посольство из Константинополя.

Обращение