Крещение Руси и Владимир Святой

Огромной державой следовало управлять. И здесь Владимиру пригодились реформы Ольги. Князь еще в Новгороде отказался от громоздкого и рискованного ритуала полюдья. Теперь оно полностью ушло в прошлое. Власть Владимира над подданными, добытая силой оружия, и без того не нуждалась в подтверждениях. Все свое время Владимир проводил если не в военных походах, то в стольном Киеве. Что касается дани, то подвластные племена доставляли ее «повозом» на погосты. Туда приезжали – или даже постоянно там находились – княжеские сборщики дани, отвечавшие за доставку собранного в Киев.

Тем не менее Владимир понимал, что не все непосредственно ему подчиненные земли сохранят верность при одинаковом подходе. Новгород заслуживал поощрения за поддержку. К тому же новгородская знать, отдав своего князя Киеву, имела право рассчитывать на замену. И Владимир отправил в Новгород своего дядю, Добрыню. Судя по всему, с княжеским титулом. По крайней мере, в списки новгородских посадников Добрыню не включали, в то время как княжеский новгородский список подчеркнуто начинается только с крещения Руси. Согласно летописи, Новгородом к началу XI века уже долго правили именно «князья», платившие дань Киеву. А Владимир «посадил» в Новгороде после захвата власти именно Добрыню, и никого другого. Летописцам XI и позднейших веков наличие иных, кроме Рюриковичей, князей, тем паче по пожалованию, казалось уже неким нонсенсом. И они просто обошли вопрос о титуле Добрыни. Итак, мы можем заключить, что княжеский холоп Добрыня Малкович в итоге достиг-таки самой вершины русской общественной лестницы, встав вровень со знатнейшими и владетельными представителями княжеского дома. Достойная плата за обеспеченные им успехи.

И в то же время отчасти и ссылка. Владимир не разделял, конечно, пренебрежения отца к Новгороду и новгородцам. Но Новгород все-таки стоял от Киева очень далеко, и сообщение велось не каждодневно. Владимир, вошедший (как ни считай) уже в возраст, разумеется, тяготился зависимостью от воспитателя. Вознаграждая Добрыню сверх его мечтаний, князь в то же время освобождался от его опеки. Насколько осознанно Владимир это проделал, мы судить не можем. Но в итоге оказался не только формальным, но и фактическим правителем своей новой державы.

После гибели Ярополка и с отъездом Добрыни свободным осталось место киевского воеводы. По обычаям того времени, само собой разумелось, что новый князь набирает дружину (пусть из тех же людей) заново. Следовательно, менялся и воевода. Свенельд сложил когда-то полномочия после совершеннолетия Святослава, оставшись при нем до последних злосчастных боев лишь «воеводой отчим». Добрыня, кормилец Владимира, являлся законным его воеводой в Новгороде, но теперь получил иное пожалование. Блуд же, пусть и предавший Ярополка, оставался воеводой убитого князя – следовательно, его время в этом качестве закончилось.

Киевским воеводой при Владимире стал некто Волчий Хвост – больше похоже на прозвище, а не на имя. Скорее всего, так и есть. В двух версиях Жития Владимира киевский воевода именуется иначе – Олегом. Это древнее родовое имя могло принадлежать только потомку Олега Вещего. А прозвище отражало давнее поверье о роде, из которого вышел тот, старый Олег, – будто прибывшие из-за моря «вещуны» умеют и превращаться в волков. Назначение Волчьего Хвоста было знаком для старой киевской знати, для уцелевших после войн Святослава дружинных родов. Ни одному из них Владимир зла не чинил. Приказав убить брата, он пощадил род Свенельда. Сын Свенельда Мстиша был хорошо известен в Киеве еще и после Владимира, и летописец специально указывает при упоминании Свенельда: «А он отец Мстишин». К рассказам-то Мстиши Свенельдича, как можно судить, восходят многие летописные предания о начальных веках Руси, где главным персонажем выступает его отец.

Что же касается Блуда, то он без дела не остался. Рогнеда сопровождала мужа в походе на юг. В том же 978 году у нее родился третий сын, названный – уже как обычно – славянским именем Ярослав. В качестве кормильца к новорожденному Владимир приставил Блуда. Должность почетная, хотя и несколько более низкая, чем прежняя. Насколько был удовлетворен (и одарен помимо назначения) Блуд, неизвестно. Однако Ярославу он оставался верен до самого своего конца, а суждено ему было пережить Владимира. Должность кормильца означала в будущем должность воеводы при молодом князе, пусть на тот момент и не при наследнике киевского престола. Но Блуд уже знал, что престол сей занимают не только наследники.

Воспитание Ярослава, надо сказать, оказалось непростой задачей. Мальчик родился с легким вывихом правой ноги и долго не решался ходить из-за боли, вызванной первыми попытками. Чтобы пестовать «сидня», от бывшего воеводы требовались и сочувствие, и умение. То, что он остался рядом с Ярославом и по его возрастании, доказывает – всем этим Блуд, как бы ни рисовала его летопись, обладал.

Как было сказано, Владимир милостиво и даже благожелательно обошелся с киевской знатью, потомками древних варягов. Но одно дело – ославянившиеся Свенельдичи и Ольговичи, и другое – варяги новопришлые. С ними Владимир повел себя не слишком любезно, давая понять, что эпоха «находников» на Руси завершилась. Впрочем, виноваты были сами наемники.

После гибели Ярополка норманнские вожаки заявили Владимиру: «Это наш град, и мы взяли его. Так что хотим взять с них откуп, по две гривны на человека». Владимир, еще не обустроивший новое княжение, с кажущейся готовностью ответил: «Подождите, пока вам соберут куны, – месяц». Неизвестно, собирал ли что-то Владимир. Но варяги не получили ничего. Прождав больше месяца, они вновь пошли к князю.

Теперь ситуация была иной. Владимир заручился поддержкой киевлян и собрал новую дружину. К тому же начавшиеся набеги печенегов держали в боеготовности южнорусские ополчения. Поднимать смуту для наемников было уже очень рискованно. Получив твердый отказ в деньгах, варяги сказали князю: «Раз обманул ты нас, то кажи нам путь в Греки». В ответ прозвучало только: «Идите».

Владимир с легкостью отделался от назойливых наемников, но не желал полностью отказываться от варяжской силы. Отпустив всех, он затем отобрал среди варягов некоторое число «мужей добрых, храбрых и мудрых». Таким он «раздал грады» в кормление. Тем самым он обеспечил себя беззаветно преданными наместниками, на благо центральной власти и всему огромному княжеству.

Прочие варяги в июле 978 года покинули Киев и направились к Константинополю. Они рассчитывали наняться на службу к византийским императорам, братьям Василию и Константину. Выходцы со скандинавского и русского Севера привечались в Царьграде, в «Цесарском граде» как надежные и сильные воины. Постепенно при дворе византийских императоров складывался особый варяжско-русский корпус. Впрочем, служило в нем пока больше именно русских, чем скандинавов, и всех пришедших по пути «из варяг в греки» ромеи общо именовали «росами» или «тавроскифами».

Владимир, однако, не удовлетворился самим уходом варяжской дружины. Он решил перекрыть им саму возможность возвращения. Вперед варягов он отправил в Царьград свое посольство. Оно передало послание князя старшему императору Василию: «Вот идут к тебе варяги. Не думай их держать в граде, чтобы не сотворили тебе во граде опять зла, какое здесь сотворили. Но расточи их врозь, а сюда не пускай ни единого». Императоры выполнили просьбу русского князя – она выглядела разумно, поскольку норманны действительно славились своими разбоями по всей Европе. Особого «зла» в Киеве им, кажется, благодаря ловкости Владимира так сотворить и не удалось – но в Константинополе едва ли об этом знали. Кроме того, Византии, постоянно воевавшей на два фронта – с арабами и с так и не покорившимися болгарами, – с Русью требовался прочный, ничем не омрачаемый мир.

Проводив наемников, Владимир все же продолжал, как уже сказано, держать выходцев из Скандинавии у себя на службе. Среди них выделялся княжеский воспитанник Олав Трюггвасон. Первые годы княжения Владимира в Киеве молодой норвежец процветал. Отличившись при завоевании стольного града, он обрел новые княжьи милости и укрепился в своем положении любимца княгини. После победы Олав вернулся на Север и, обосновавшись в Новгороде или Ладоге, совершал оттуда набеги на прибалтийские земли. Теперь у него действительно был собственный корабль – и опытные воины-наставники, следившие за юным «предводителем». Иными словами, Олав превратился в типичного «морского конунга», родовитого викингского вождя.

Первые набеги Олава прибавили ему славы и обогатили Новгород. Изрядную долю добычи он поднес Владимиру и Аллогии, с которыми в Киеве проводил большую часть зимы. Сага Одда говорит о «разного рода сокровищах из золота и прекрасных дорогих материй, и драгоценных камнях». По преданию (которое может, впрочем, говорить и о более поздних походах Олава), однажды при возвращении на Русь сами паруса его кораблей и походные шатры воинов были из «драгоценных материй». Но это едва ли можно было добыть в прибалтийских селениях – разве что Олав уже тогда добирался до прибрежных крепостей датчан или ободритов. Если когда-либо такие ценности и прошли через его руки, то во время пребывания варягов в Киеве, когда воины Владимира, разумеется, запустили руки в казну побежденного Ярополка. Что же до парусов из дорогих «паволок», то эту дружинную легенду рассказывали еще о победителе Царьграда Олеге Вещем…

Да, Владимир покровительствовал «своим» викингам. Но с его приходом в Киев эпоха викингских конунгов и князей-разбойников для Восточной Европы навсегда завершилась. В этом Владимир действительно с первых шагов явился продолжателем дела Ольги. Придя к власти захватчиком и не избегая войн, он тем не менее и строил – строил Русское государство. Заходя решительнее и дальше, чем сама проложившая ему дорогу великая княгиня.

Боги Владимира

Об отношении Ярополка к христианской и языческой верам ничего достоверного, как уже говорилось, нам неизвестно. Уже исходя из одного этого можно предположить, что на самом деле наследник Святослава и Ольги остался равнодушен к обеим религиям. Но те, кто вошел в Киев ему на смену и через его труп, были язычниками ревностными. Для Владимира «отчие предания», вера предков оставались святы, невзирая на наставления Ольги. В этом одном он пока совершенно не собирался подражать ей.

Но что же представляли собой эти «отчие предания» к моменту вокняжения Владимира? Первое, что бросается в глаза исследователю славянских древностей, – удивительная пестрота верований и мифов. Религия разных племен и местностей сильно отличалась. Имена богов и их «родословные» (там, где таковые известны) тоже расходились – даже если ограничиваться рамками только восточного славянства. Хотя для исследователя-то в этом ничего удивительного нет. Многообразие, вариативность – характерные черты религий эпохи расцвета мифической картины мира, на пороге цивилизации.

Это живое многообразие, очевидное для любого серьезного специалиста, несколько затемняется иными современными «реконструкторами»-непрофессионалами, пытающимися воссоздать мифологию «не хуже древнегреческой». Однако ничего «не хуже» закоснелой литературной формы греческих мифов у славян и быть не могло. Нашим предкам неведома была нужда согласовывать множество несхожих вариантов, навязывать им новое моральное содержание, тем более изгонять из мифов диковатую архаику – ту самую, которая столь привлекает иных наших современников в мифах кельтов или германцев. Славяне и жили в мире этой архаики. В том и отличие славянской религии (или кельтской, или германской) от греческой, что это была религия мифа. Мифа как живого жанра устной «литературы», свободной от какого бы то ни было устоявшегося «канона», тесно переплетенной с обрядами и поверьями. А не мифа как «басни», как «памятника старины», уже слабо связанного с реальным, столь же косным и формализованным религиозным поклонением. Два полюса язычества – первобытные религии, фонтанирующие красками разнящихся фантазий, и чинные религиозные установления умирающих цивилизаций, которые и должны бы расстаться с фантастическим миром мифа, а не хотят этого признавать. И оба полюса оказывались одинаково слабы, но каждый по-своему, перед верой в Единого Бога, верой, свободной от мифа.

Можно сожалеть о том, что славянскую мифологию не сохранил литературный «случай». Наподобие того, который позволил еще в Средние века записать, пусть с неизбежными искажениями, мифы их западных соседей (и дальних сородичей) в Ирландии и Исландии. Но считать, что «ничего не сохранилось», и на этом основании искать утешение в домыслах, а то и в подлогах, едва ли стоит. Кропотливый труд многих поколений ученых – историков, археологов, языковедов, этнографов – позволяет с достаточной полнотой (хотя, конечно, не без загадок и расхождений) воссоздать мир языческой восточнославянской религии.

Прежде всего следует сказать, что общеславянские (и тем более общие для всех восточных славян) боги все-таки существовали. Это были божества, чья «родословная» уходила в глубь веков, к расселению первых индоевропейцев в Европе. К Х веку таким наследием древнейшей поры славянской истории оставались на Руси два основных бога – Перун и Велес.

Перун – громовержец, глава небесных богов. В священном браке с Землей он производит на свет все земное «обилие». Он – покровитель и родоначальник княжеской власти, прообраз земных князей, идеальный бог-воин. В качестве такового особым почитанием он пользовался в среде дружинников. По мере же укрепления государства неизбежно становился верховным богом.

Перун рассматривался не только как владелец «стрел»-молний, но и как их «создатель», божественный кузнец, «божий коваль». В результате его ипостасью становился легендарный князь-кузнец, победитель Змея Сварог, образ которого распространился у всех славян до Балтийского моря из древних антских земель. Через своего сына Дажьбога, бога Солнца и второго по значимости небесного повелителя, Сварог числился непосредственным родоначальником славянских князей. Другим его сыном считался Огонь – воплощение священной для славян стихии.

Велес, или Волос, являлся противником Перуна в «основном мифе» древних славян и противопоставлялся ему во многих отношениях. Велес – владыка загробного мира, даритель богатств и покровитель чародейских умений. Он – «скотий бог», покровитель скотоводства, охоты, но отчасти и земледельческого труда. Потому связан он со «всеми людьми», с простым народом, а не с князем и знатью. В древнем мифе о «ковале» Свароге «двойник» Велеса – змееподобный бог Троян, побежденный героем-кузнецом. Правитель подземного, потустороннего мира, он представлялся трехголовым – имя его является народным переосмыслением имени римского императора Траяна, воевавшего за Дунаем, в порубежье славянского мира. По «тропе Трояновой» на иную сторону бытия отправляются в полузабытьи «Велесовы внуки», песнотворцы, воскрешая перед слушателями образы минувшего. На знаменитом Збручском идоле, представляющем картину мира древних славян, троеликий бог подземного мира обречен поддерживать землю и небо с их обитателями на своих плечах.

Таковы были главные боги древних русов. Хотя имелись и другие, тоже известные на Руси повсеместно – как, например, бог и «дед» ветров Стрибог. Однако наряду с этим обреталось и немалое число мелких, местных божков. Не говоря уже о том, что для простого селянина во все времена важнее было общение с духами природы и собственного дома – лешими и водяными, домовыми и овинными, – чем с высокими «светлыми» богами жреческой мифологии.

Различия бросаются в глаза уже при изучении того, каким богам пантеона и где поклонялись преимущественно. На юге господствовал дружинно-княжеский культ действительно «светлых» богов, Перуна и Дажьбога. Именно здесь шире всего распространен и миф о ковале-змееборце, доживший даже до Нового времени. Но на Севере, у словен и кривичей, было иначе. Здесь главный персонаж в пантеоне – Велес, а Перун долго оставался на вторых ролях. Здесь поклонялись священным зверям Велеса – медведям и полумифическим огромным змеям-ящерам. Здесь же наиболее распространены культы женских божеств, воплощающих одновременно и животворные, и губительные силы природы, – культы, воплотившиеся, помимо прочего, в сказочном образе Бабы-яги.

Кроме же того, на местах богов сближали, а то и прямо отождествляли с легендарными героями, первопредками племен. Не случайно основатель Киева, Кий, носит имя, обозначавшее в древнейшую эпоху божественного кузнеца-змееборца. И именно в древней земле полян миф о «божьем ковале» сохранился лучше всего. Но на Волыни коваля отождествили с местным древним князем Радаром. Словене полагали, что Перун воплотился в основателе их племенного княжения, князе-оборотне Волхе. Наконец, кривичи считали себя потомками «Крива», «кривого» Велеса, которому приписывали еще балтийский по происхождению эпитет «Бай» – «Ужасный». Родоначальник древних кривичских князей Бой выступал сыном Бая-Велеса.

Все эти местные культы довольно сложно было привести к общему знаменателю. Уже это являлось одной из причин, порождавших естественный скепсис у людей, познакомившихся с иными вероучениями. Особенно после возникновения разноплеменной русской дружины. Для тех же скандинавов Перун, например, более-менее легко отождествлялся с Тором, а Велес – с Одином. Но попытка согласовать что-то большее, чем имена и функции богов, – скажем, связанные с этими именами мифы, – наталкивалась уже на трудности. В этом смысле Русь, на совсем иной стадии религиозного развития, оказалась неожиданно схожей с поздним Римом. Здесь тоже смешение разных народов порождало смешение и религиозное, творя новую, громоздкую и запутанную религиозную систему.

На Руси не существовало единой, централизованной структуры языческого жречества. Слово «жрец» обозначало непосредственного отправителя религиозных обрядов, того, кто приносит жертву и вкушает от нее, «жрет». Верховным жрецом считался сам князь, и авторитет его в религиозных делах был в глазах любого славянина непререкаем. На это ставила Ольга, убеждая креститься Святослава, – но страх князя перед мнением дружины не дал возможности проверить его влияние на подданных. Великий князь русский был единственной фигурой, которая связывала воедино русских язычников. Так что любая попытка «централизовать» религию могла исходить только от него.

Однако жрец был не единственной и не самой влиятельной фигурой в славянском культе. Действуя только через обслуживавшиеся жрецами общинные и племенные капища, результата трудно было достичь. Подлинными «идеологами» язычества являлись волхвы – бродячие чародеи и песнотворцы, хранители поэтической «премудрости», возводившейся к Велесу, и особого «поэтического» языка, борцы с разного рода враждебным колдовством. Волхвы пользовались после князя самым большим религиозным почитанием. Но если князь был далеко, в стольном граде, то волхвы обходили всю Русь.

На Севере, в новгородских землях, где особенно развит был культ Велеса, волхвы составляли нечто вроде влиятельной корпорации, центрами которой являлись капища «скотьего бога». Только здесь, в их тайном учении, язычество приобретало черты целостной системы. Эта «глубинная» мудрость являлась наследием южнобалтийских предков новгородцев. Тамошние славяне создавали довольно сложные религиозные построения, разветвленные пантеоны богов – правда, у каждого племени свои.

Но и волхвами славянское языческое «духовенство» не исчерпывалось. Были еще жрицы женских культов, ведьмы, потесненные новым патриархальным порядком, но еще не сдавшие полностью своих позиций, не превратившиеся просто в ночных колдуний. Тем не менее злое колдовство им издавна приписывали, и не без оснований – обряды ведьм всегда были буйны, а то и жестоки. Служителей мужских и женских божеств разделяла вражда. Летописи рисуют волхвов даже XI века, времен христианских, охотниками на ведьм. Что же происходило, пока и те и другие еще оставались в силе, но за спинами волхвов стояла военная мощь княжеской дружины? Языческий в основе своей обряд сожжения чучела «ведьмы» в середине лета – не просто невинная забава…

А на местах, в народной толще, жили и трудились сотни мелких заклинателей и знахарей, никакого отношения к жреческим иерархиям вообще не имевших. И простой славянин чаще имел дело с ними – точно так же, как чаще взывал к лешему или полевику, чем к Перуну.

Рюриковичи, обосновавшись в Киеве, восприняли почитание Перуна. Его капище на теремном дворе Олега и Игоря может с некоторой долей условности считаться религиозным «центром» древнейшей Руси. Но, с другой стороны, почитали Олег с Игорем и Велеса. Его капище располагалось не на Киевской Горе, не в княжеской крепости, а к северу, за открытым торгово-ремесленным Подолом – в Оболони. В договорах с Византией русы с равным рвением клянутся и Перуном, и Велесом. Неудивительно, если вспомнить, что в родной для многих из них Скандинавии именно Один стоял на первом месте, а Тор считался лишь его сыном.

Ольга, крестившись, разрушила «требище» на теремном дворе. Никакого сопротивлении это не встретило – лишнее свидетельство того, что основная масса даже киевского люда видела в «главном» святилище просто домашнюю молельню князей. Святослав восстанавливать капище не стал – ни когда приступил к делам власти, ни даже после смерти матери. Почему? Во-первых, князь не собирался жить в Киеве, и судьба города, в том числе духовная, была ему безразлична. Во-вторых же, и это главное, Святослав, вопреки многим толкованиям, в том числе средневековым, вовсе не являлся убежденным язычником. Древнейшие источники говорят, что он отказался креститься не из-за языческой веры, а из опасения насмешек дружины. И в этом отношении Святослав в своем поколении был, кстати, даже типичен. И на Руси, и в Скандинавии кризис старой веры порождал таких людей – отважных, самозабвенных бродяг-воителей, уверенных в том, что завоюют все блага мира только своим мечом, без всякой помощи богов. На вопрос: «Во что ты веруешь?» – такие отвечали: «В самого себя».

Тем более не взялся за восстановление капища на Горе Ярополк. То ли действительно прислушивался к западным проповедникам и раздумывал над их речами, то ли, не пойдя в отца нравом, унаследовал все же его отношение к вере. Итак, на протяжении уже двух десятков лет «главным» святилищем в княжеской столице оставалось капище «скотьего бога» Велеса в Оболони. С точки зрения искреннего язычника, каким – повторим – являлся тогда Владимир, ситуация нелепая до абсурда.

Владимир, пребывая в Новгороде, познал язычество более глубокое и цельное, чем верования южных племен. Войдя в Киев, он немедленно поставил себе задачу силой новой власти создать нечто похожее для всей Руси. Но ставку князь сделал не на новгородский культ Велеса и не на «глубинные» тайны северных волхвов, а на дружинную традицию поклонения «светлому» Перуну. При этом, по ряду признаков, он взялся еще и очистить религию от мифологических излишеств, «приподнять» Перуна над миром людей, отделить его от легендарных героев-первопредков – задача почти непосильная, разве что для современных литераторов. Но в этом скрывался вызов покойной Ольге. Принятию «чужого» Бога греков Владимир попытался противопоставить возвеличение «своего» – до уподобления Ему. Зная кое-что о христианстве и интересуясь разными религиями, Владимир пытался и из язычества сделать нечто «не хуже». Можно сказать, что уже тогда он неясно для самого себя, вопреки проговариваемому, искал Бога Единого, Бога вне людских мифов и суеверий. В этом побуждении он походил на Ольгу и опять-таки подражал ей. Но, преданный старине, не мог поверить в то, что Ольга нашла Бога там, где следует.

Владимир тоже не стал восстанавливать старое капище на теремном дворе. Вместо этого на близлежащем холме над Днепром, за городскими валами, он поставил не одного, а пять идолов, сведя воедино всех «светлых», небесных богов нового пантеона. Капище, по обычаю, обнесли глубокими рвами. Перед статуями богов горели неугасимые огни.

Все идолы представляли собой высокие деревянные столбы с резными изображениями. Но глава пантеона, княжеский бог Перун выделялся особой красотой. У него, замечает летописец, были «глава серебряная, а ус золотой». Речь, конечно, о красках, а не о том, что деревянному кумиру действительно приделали голову из драгоценного металла. На киевлян эти новые украшения знакомого божества произвели глубокое впечатление, потому и запомнились.

Громовержец Перун являлся главой «Владимирова пантеона», верховным божеством, которое новый князь предлагал всей Руси. Второе же место закономерно занимал предок князей – Дажьбог, бог Солнца. В большинстве летописей речь идет о двух солнечных божествах – Хорсе и Дажьбоге. Однако решает дело одно свидетельство Начального летописца о более поздних временах, когда упоминает он именно пять, а не шесть языческих богов. Второй из богов Владимира именовался «Хорс Дажьбог». При этом местное киевское имя Хорс, в позабытые времена воспринятое у давно сгинувших сарматских кочевников, толковалось ныне как личное имя бога. Легко же переводимое со славянского Дажьбог – как прозвище, Бог Дающий. Потомки Дажьбога, «Дажьбожьи внуки», киевские князья правили под особым его покровительством. Сохранившееся в былинах княжеское прозвание Красное Солнышко – смутное о том напоминание. Так что второе место Солнца после всевластного громовника было вполне оправдано.

Третьим богом «Владимирова пантеона» стал Стрибог. Если Перуна и Велеса знали в разных концах славянского мира, то Стрибог являлся специфически восточнославянским, древнерусским божеством. В древности, до выдвижения Перуна на первое место среди небесных богов, предки славян почитали Небесного Отца как главу и родоначальника других мироправителей. Какие-то функции этого древнего персонажа достались на время богу Роду, воплощению родового единства. Но власть над атмосферными явлениями унаследовал Стрибог, «Стрый-бог». Стрыем у славян назывался дядя по отцу, в отличие от вуя, или уя, – дяди по матери. «Отец» в этой комбинации – конечно, Перун. Таким образом, Стрибог – его брат. Стрибог в восточнославянских мифах и поверьях выступал как дед и хозяин братьев Ветров, способных нести земледельцу и блага, и разрушения.

Четвертое, среди современных ученых вызывающее наибольшее количество споров, имя во Владимировом пантеоне – Семаргл. Пришло оно тоже в глубокой древности из сарматских степей, и был Семаргл местным богом Южной Руси, Киевщины и Левобережья. За что именно он отвечал – как раз и есть предмет главных споров. То ли, подобно своему иранскому прообразу, чудовищной птице (или крылатому псу) Сэнмурву, Семаргл был хранителем водных источников. То ли слился с исконно славянским семиглавым божеством войны, тем более что бог или дух войны в облике огромной хищной птицы часто встречается в мифах кочевников. Во всяком случае, ясно, что Семаргл принадлежал к младшим богам пантеона и не был известен даже по всей Руси. Сами имена Семаргла и Хорса подчеркивали верность Владимира киевским, южнорусским религиозным преданиям.

Замыкает список пяти богов Владимира единственное среди них женское божество – Мокошь. Очевидно, это жена верховного бога Перуна. Мокошь могли отождествлять с высшим женским началом славянской религии – «Матерью Сырой Землей». Однако это лишь одна из ее ипостасей. В общеславянской мифологии Мокошь занимала довольно скромное место, почитаясь как богиня земной влаги и покровительница женского рукоделия. На Руси ее почитание возросло, но в верховную богиню превратил Мокошь, вероятно, только Владимир – в ущерб другим, более популярным ипостасям женского божества.

Вообще, масса «народных» богов и божков, связанных в языческих мифах со Средним, земным, и с Нижним, подземным мирами, дарителей плодов земных и богатств, осталось вне Владимирова сонма. Даже включение Мокоши выглядит здесь некой уступкой. Капище на пригородном холме являлось подчеркнуто княжеским, дружинным – с тем отличием от своего предшественника на Горе, что призвано было служить действительно общим и главным для всего Киева, а то и для всей Руси. Правда, Владимир не только не разрушил других мест поклонения в Киеве, но и подновил капище и идол Велеса в Оболони. Но теперь, при наличии главного святилища сразу нескольких богов пантеона, одинокое почитание Велеса окончательно уходило на второй план, превращаясь постепенно из сколько-нибудь государственного в простонародный культ.

Почитание нового созвездия государственных богов требовалось подкрепить и обосновать. Одного авторитета княжеской власти в Киеве хватило бы, но поддержавшие «реформу» жрецы, связанные со старым киевским боярством, а особенно с городскими «старцами», домогались большего. Они добивались – на будущее – укрепления собственного влияния, собственного общественного веса. И Владимир последовал их советам, поставив на страх и силу. Вправе ли кто-то был ждать иного от захватчика власти, переступившего только что через тело брата?

Славяне отнюдь не были чужды жертвоприношений. Как правило, совершались кровавые животные жертвы, которым много не только письменных, но и археологических свидетельств. Человеческие жертвы встречались сравнительно редко, но все-таки вспоминаются и в фольклоре, и в источниках. Есть их следы и среди материалов раскопок. В процессе строительства славянских государств многие древние мрачные обряды отошли в прошлое, оставшись лишь смутными воспоминаниями в календарных праздниках с сожжениями или расчленениями чучел и кукол. Но параллельно этому крепло и переполнялось новыми амбициями жреческое «сословие».

В частых жертвоприношениях Владимира, добавившего к животной крови и человеческую, часто видят «тлетворное влияние» скандинавов. Однако это не так. У норманнов обряды такого рода встречались не намного чаще, чем у славян, хоть и были более изощренными. А во времена Владимира (и, что важно, позднее «по окраинам» двоеверной еще Руси) жертвы животные и человеческие приносились по славянскому, а не скандинавскому ритуалу – только резались и сжигались. Видимо, в разных местах Руси волхвы и жрецы переходили к этому верному средству держать население в страхе самостоятельно. Владимир лишь освятил новую «традицию» своим княжеским словом и в своем новопостроенном святилище.

В обычное время богам Владимира приносились обильные животные жертвы. Перуну, например, забивали быков. Но в честь знаменательных событий или по особо важным молениям совершались людские жертвоприношения. Тогда городские «старцы» и княжеские бояре бросали жребий, определяя, какая семья должна «дать богам» неженатого отрока или незамужнюю девицу. «И оскверняли землю требами своими, – пишет летописец, – и осквернилась земля Русская кровью и холм тот».

Однако здесь жрецы просчитались, и сам Владимир вместе с ними. Киев отвык от подобных порядков, даже если они обладали прошлым за собою. В городе уже имелось достаточно христиан, и кое-кто из них не скрывал своего мнения. Рано или поздно должно было возникнуть прямое столкновение, и оно произошло, лишь на время оставив иллюзорную победу за язычниками. Но об этом после.

Более сдержанно вела себя киевская иудейская община – осколок былого величия Хазарии. Массовых обращений в иудаизм в Киеве не происходило, но община без того была велика и богата. Ни языческие, ни христианские князья ни в малом их не притесняли. В отличие от христиан, иудеям никогда не приходилось скрывать свою веру. Но их тоже не радовала ревность нового князя о язычестве. Тем паче что у некоторых хазарских раввинов уже возникла идея найти в Руси наследника рухнувшего каганата, в том числе в религиозном смысле. Это тоже проявилось позднее.

Пока что Владимир распространял «реформу» за пределы Киева. Задумывались меры по обновлению язычества вместе с Добрыней. Когда новый правитель прибыл в Новгород, то первым делом взялся за наведение именно религиозного порядка. И здесь власть действовала гораздо жестче, чем в Киеве. Хотя утверждения о том, что Добрыня сперва «огнем и мечом» обращал новгородцев в веру Перуна, а потом, дескать, точно так же обращал и в христианство, ни на чем не основаны. К обращению Новгорода в христианство мы придем в свой черед. Пока же надо отметить, что ни о каком сопротивлении Добрыне-язычнику речи в источниках нет. Авторитет княжеской воли сработал безукоризненно. Тем более что Владимир еще оставался для многих «своим» князем, сверх того – победителем и завоевателем Киева.

Издревле главным святилищем ильменцев являлось Перынское капище недалеко от Нового града, прозывавшееся еще Волховным городком. Оно располагалось на холме над Волховом, поднимающемся из соснового леска. Здесь, по преданию, жил и кудесил легендарный князь Волх, предок ильменского княжеского рода, от имени которого будто бы пошло название реки Волхов. Волх считался чародеем и оборотнем-волкодлаком, обращавшимся в разных зверей, сыном Змея. Поздние былины приписывают ему завоевание далекой южной страны. В ранних эпических сказаниях подвиги Волха немногим скромнее. Он побеждал своих врагов в пределах Поильменья, «преобразуясь, – излагает местный писатель XVII века, – во образ лютого зверя коркодила», или, как передавала менее ученая народная молва, «змияки». Добившись покорности от всех ильменцев, он утвердился над ними князем. Погиб Волх на реке, от лап волховских водяных, с которыми кровно враждовал. Тело его в змеином обличье пышно погребли близ Волховного городка, но следующей ночью его «пожрала» Земля. Для язычников это служило доказательством того, что Волх чудесным образом «в боги сел». Новгородцы почитали его как воплощение Перуна и совершали в Волховном городке жертвоприношения.

Добрыня снес старый Волховный городок, покончив – на словах, на «официальном» уровне, – с этим причудливым культом. Яму-провал, в которой исчезло тело Волха, впрочем, так никогда и не засыпали, и еще суеверы XVII века уделяли ей внимание. Но вот вместо старого «городка» Добрыня соорудил над Волховом новый, – и именно его помнили позднее новгородцы. Центром его стал столбовой кумир Перуна, вытесанный по киевскому образцу. Перун изображался как бог-воин, вооруженный огромной палицей. Площадку с идолом большим неровным кольцом опоясывал широкий, семиметровый (но глубиной лишь до 1 метра) ров в форме восьмилепесткового цветка. В «лепестках» на праздники зажигался огонь, в который бросались более скромные подношения – горшки с пищей, ремесленные изделия. В восточном «лепестке», обращенном к реке Волхов, огонь, поддерживаемый священной древесиной дуба, горел постоянно. Животные и человеческие жертвы приносились перед ликом Перуна в жертвенном круге, выложенном большими булыжниками.

Побуждения Добрыни ясны. Он насаждал культ киевского Перуна – верховного надмирного покровителя князей и дружины, а не племенного князька-полубога. Заодно, с построением и на Волхове «главного» капища, отодвигалось на задворки столь популярное на Севере поклонение хозяйственным, простонародным богам – Велесу и Земле. Однако справиться с этим Добрыне оказалось не под силу. Культ Велеса все равно остался основным для словен. Просто центр его переместился на восточную периферию, в Ростов и Тимерево, что близ позднейшего Ярославля. Здесь же скопились и хранившие верность Велесу в его прежней мощи волхвы – будущие соперники первых поколений проповедников христианства.

Часто говорят о том, что «первая религиозная реформа» Владимира не удалась из-за разнообразия местных языческих культов, а результаты ее проведения разочаровали князя. Правильнее сказать, что она как следует и не развернулась. Владимир ограничился утверждением своего пантеона в Киеве и в Новгороде. Причем новгородский результат оказался настолько двусмыслен, что дальнейших мер просто не предпринималось. Никаких. Владимир и Добрыня, люди умные и дальновидные, – насколько позволяла им в этом вопросе вера отцов – быстро поняли, что попытка свести к «общему знаменателю» племенные верования ведет в никуда. Потому они остановились в своей преобразовательной деятельности – для дальнейшего раздумья. «Реформа» застопорилась, толком и не начавшись.

Это, однако, не означало еще разочарования в самой отчей вере – или прекращения жертвоприношений в Киеве. Между тем среди киевлян, как уже говорилось, со времен Ольги существовала христианская община. Владимир не устраивал явного гонения. Но после Ярополка киевские христиане, как и на пике славы Святослава, предпочитали веру «держать в тайне». Недовольны были христиане – но недовольны доходившим до изуверства религиозным рвением князя оказывались и новые «безбожники». Те самые, «верующие в самих себя». Таких в княжеской дружине имелось немало – и славян, и оставшихся норманнов. Больше, чем христиан, убежденных врагов язычества, которым Владимир вряд ли доверял. Точку зрения именно этой колеблющейся дружинной массы, скептичной и раздраженной жуткими новшествами, вкладывает монах Одд в уста своего героя, княжеского воспитанника Олава Трюггвасона. К чести будущего крестителя Норвегии. Хотя вовсе не обязательно подобные речи вел с будущим крестителем Руси именно он. Повторим, это вполне мог быть и иной славянин из ближней дружины. Норманны, совмещавшие своих богов с местными, легче, конечно. впадали в скепсис. Но если бы скепсис не выходил за пределы небольшого круга чужеземцев, то вся история Руси сложилась бы иначе. Здесь же важна сама более или менее достоверно воспроизводимая преданием точка зрения, а не ее «автор».

Итак, Олав, никогда никаким богам не молившийся (собственно, в рабском детстве его некому было учить, а потом привыкать оказалось поздно), обычно ходил с Владимиром лишь до «дверей» «храма». Там он останавливался и ждал, пока князь завершит свои обряды. «Храмов», наподобие западнославянских или скандинавских, у славян восточных никогда не водилось, но это как раз объяснимая условность. Однажды обеспокоенный Владимир попросил приемного сына: «Не делай так больше. Может случиться так, что боги разгневаются на тебя, и ты погубишь цвет своей молодости. Я бы очень хотел, чтобы ты смирился перед ними. Боюсь, что они обрушат на тебя сильный гнев, коему ты себя сам подвергаешь». Но Олав ответил: «Никогда я не испугаюсь богов, не имеющих ни слуха, ни зрения, ни сознания, и я могу понять, что у них нет никакого разума. И из того я могу сделать заключение, господин, какова их природа, что ты мне представляешься всякий раз с милым выражением, за исключением того времени, когда ты там и приносишь им жертвы. Тогда, когда ты там, ты мне всегда кажешься несчастным. И из этого я заключаю, что те боги, которым ты поклоняешься, должно быть, правят мраком».

Безотносительно к тому, велись ли с князем подобные разговоры, он имел все основания для мрачности. И дело даже не в кровавых ритуалах, призванных умилостивить богов. Владимир определенно не находил в язычестве ответа на мучившие его вопросы. Пусть убийца князя – князь по закону. Но распространяется ли закон на «робичича»? На братоубийцу? Владимир-то знал, что его оправдание местью являлось уловкой. Но можно ли скрыть это от богов? Тем более от тех могущественных, надмирных, которых он хотел видеть? Что «по ту сторону»? Помогут ли усердные жертвы – в главном, в конечном? Князь быстро стал раскаиваться во многом из совершенного, видеть в себе преступника против закона крови – и вообще против закона человеческого. Мягкие нравы, привитые Ольгой, начали брать верх над свирепостью междоусобной брани, как только она завершилась.

Но, не отказываясь от «отчего предания», раскаиваться смысла не имело. Древние боги сурово и неумолимо стояли на страже древних законов. Ни на земле, ни на небе преступление не могло обернуться страшной ошибкой, не могло быть зачтено за помрачение. «Убьет муж мужа – так мстит брат за брата или сын за отца…» Так гласил русский закон еще в середине XI столетия. Иначе ли судили боги, предки князей и исток княжеского суда? А сын Ярополка между тем подрастал в княжеском доме…

Кто же и каким образом способен понять и простить? Выхода Владимир не видел. Искал и не находил. Не находил в пределах своей веры и не смел пока обратиться к другим. Оставалось забыться, жить настоящим – явление частое на закате язычества. Благо новая власть открывала новые возможности.

Жены Владимира

Во время княжения в Новгороде Владимир, сколь нам известно, оставался верным мужем единственной жены – «чехини» Аллогии. Но затем в его доме появилась Рогнеда, а следом, в Киеве, – «грекиня» Таисия. Что же касается Аллогии, то она долго после вокняжения Владимира на новом месте не прожила. Это видно и из того, что князь имел от нее лишь одного сына, и из того, что положение главной, «старшей» жены великого князя уже в начале 980-х годов перешло к Рогнеде. Это закономерно – она к тому времени родила князю четверых сыновей (четвертым стал Всеволод, родившийся в 979 или в 980-м) и, возможно, старшую дочь. С другой стороны, смерть первой жены, матери сына-наследника Вышеслава, позволяет лучше объяснить случившееся затем.

Сын наложницы, Владимир определенно в наложничестве ничего дурного не видел. Ни один из его браков (за вычетом первого, о заключении которого нам ничего не известно) не являлся «чинным». Владимир сначала брал себе «жену», а потом милостиво признавал ее в этом качестве. Он едва был виноват в этом – князя влекли злосчастные обстоятельства, «логика событий», неизбежная в ту эпоху. Рогнеда отвергла чинный брак и унизила его, навлекши на свой род страшную месть. Захватив же Киев, Владимир оказался сражен красотой вдовы брата, находившейся теперь в его власти (и на его ответственности), – и взял ее себе.

При всем том князь искал достойный выход из положения. Ничто ему не мешало оставить своих пленниц наложницами – но он всех родивших ему признавал женами. Даже мать родившегося «от двух отцов» Святополка. В отличие от многих современников и единоверцев, Владимир – «любил» он Святополка или «не любил» – и не подумал избавиться от ребенка и его матери, хотя бы спровадив из страны. Поступил же с точностью до наоборот. Повторим – в отличие от многих своих современников и единоверцев, хотя бы в той же Скандинавии.

Но два заключенных силою «брака», смерть первой жены да ко всему новая, необъятная власть киевского «единодержца» не могли не изменить нрав Владимира. Был он, следует помнить, еще молодым или относительно молодым, на заре полной зрелости, человеком. Возраст его на момент захвата великого княжения определяется от 23 до 36 лет, причем последнее наименее вероятно. Страшные, расходившиеся с его внутренним складом деяния, совершенные под давлением советников и обстоятельств, больно ранили сердце. Кто-то забывается вином. Владимир шумные пиры с дружинниками любил. Но временное утешение нашел в ином соблазне. Он, очутившись на киевском столе, очень скоро «побежден был похотью женской».

«Несытовством» на блуд новый киевский князь превзошел всех своих предков. У Игоря наложниц было всего-то сорок. Счет наложницам Владимира пошел на сотни. Игорь держал своих при себе в Киеве. Владимир превратил княжеские «грады» под Киевом и еще одну резиденцию, село Берестово, в серали. 300 наложниц обитало в Вышгороде, помнившем еще в своих стенах святость Ольги. Еще 300 в другой княжеской крепости – Белгороде. В неукрепленном Берестове жило чуть меньше – всего 200.

Но Владимиру в его непокое и этого было мало. «И был несыт на блуд, – рассказывает Начальная летопись, – и приводил к себе мужних жен, и девиц растлевал». Даже былинный эпос, древнейшие, к киевской эпохе восходящие песни которого, как правило, добры к Владимиру Красное Солнышко, сохранил память об этой нечистоте. В одной из былин сказывается, как князь по наущению коварного советника, боярина Вечары Лазорьевича, увел жену у своего богатыря Данилы Ловчанина, а самого Данилу сгубил. При общей любви большинства подданных к Владимиру «мужних жен и девиц» народ ему не прощал.

Не слишком плохо в общем-то относившийся к Владимиру немецкий хронист Титмар Мерзебургский в описании «великого и жестокого распутника» детален до скабрезности. «Упомянутый король, – смакует он, – носил венерин набедренник, усугублявший врожденную склонность к блуду». Наиболее любознательные исследователи до сих пор гадают, что имеется в виду… Впрочем, и Титмар завершает рассказ, подобно русским авторам, удостоверяя подлинность их свидетельств для самых безнадежных скептиков – полным перерождением Владимира во Христе. При таком исходе в устах современника-иноземца и вольности звучат совсем иначе.

Русские же летописцы и агиографы повествуют о блуде великого князя целомудренно, без излишеств. Сухо перечисляют княжеские резиденции и число наложниц, в них содержавшихся. Приводят речения из Писания, осуждающие распутство, – и тут же восхищаются случившимся позднее преображением Владимира: «Был ведь женолюбец, как и Соломон, у коего было, говорят, жен семьсот, а наложниц триста. Мудр был тот, а под конец погиб. Этот же был невежественен, а под конец обрел спасение. Велик Господь наш, и велика крепость Его, и разуму Его несть числа».

Пока, однако, до спасения еще не один год. Пока Владимир взял себе еще одну жену. В летописи при перечислении детей Владимира говорится: «От чехини – Вышеслава, а от другой – Святослава, Мстислава». Некоторые летописцы уже в XV–XVI веках толковали: «Другой чехини». Но логичнее заключить, что речь идет просто о «другой жене», скорее всего, из местных, имени которой историческая память не сохранила. Или сохранила? В поминальных записях начала XI века о смертях членов княжеского дома, вошедших в Начальную летопись, наряду с Рогнедой упомянута некая «Малфредь», Мальфрид. Это скандинавское имя не поддается (хотя попытки делались) отождествлению с матерью Владимира славянкой Малушей. Не поддается оно и отождествлению с любой «чехиней» (хотя Татищев высказал именно такую догадку, и мы ожидаемо находим ее «подтверждение» в Иоакимовской летописи). А вот боярская дочь из Киева, происходившая из рода вроде Свенельдова, варяжских кровей, имя такое вполне могла носить.

Сыновья ее как будто получили имена в честь покойных членов княжеского дома – деда Святослава и умершего в детстве Мстислава «Рогнедича». Но возможен и другой вариант – старший назван действительно в честь князя Святослава, а второй в честь не столько покойного сводного брата, сколько живого родича Мстиши Свенельдича. Мстиша, представитель знатнейшего боярского рода, годился князю и в тести, и в шурья. Возможно, от той же Мальфрид родилась одна из дочерей Владимира – Премислава.

Владимир вступил в брак с Мальфрид уже после рождения у Рогнеды четвертого сына, Всеволода. У любимой жены великого князя появление новых княгинь не могло не вызвать недовольства. Брак с «грекиней» казался просто оскорбительным. Неужели жена для Владимира – это просто родившая сына, к тому же неизвестно чьего, наложница? Рогнеда чувствовала себя униженной. Но женитьба на Мальфрид (если наши предположения о ее происхождении верны) унижала гордую полоцкую княжну совсем иначе, более того, была опасна. Владимир впервые за последние годы заключил полноправный «чинный» брак со свободной, не зависящей от его меча женщиной. Рогнеда поняла, что ее положение пошатнулось.

Была, конечно, и обычная ревность, обида на мужа, делившего себя между тремя женами и сотнями наложниц. И превыше всего – память о крови родни, которая по-настоящему взывала к Рогнеде лишь теперь, когда она ощутила себя покинутой победителем. Княгиню охватывал гнев. В конечном счете она решилась отомстить убийце своего отца и неверному мужу за все.

Однажды, когда Владимир спал рядом с ней, Рогнеда выхватила нож и попыталась зарезать князя. Но Владимир вовремя проснулся и перехватил руку жены. «Опечалилась я, – сказала Рогнеда, – ведь ты отца моего убил и землю его полонил ради меня. А ныне, вот, не любишь меня и с младенцем этим». Она имела в виду своего первенца Изяслава. Тот уже достаточно вырос, чтобы ходить, разговаривать и даже держать легкий меч.

Владимир разгневался. Никакой правоты за Рогнедой он не видел, позволять ей покушаться на себя вновь не желал. А потому решил казнить жену. Князь велел ей одеться в свадебный наряд и сесть на чистой постели в хоромах – с тем чтобы он пронзил ее мечом. Она покорилась, но перед приходом Владимира подозвала Изяслава и, вложив ему в руку обнаженный меч, сказала: «Когда войдет твой отец, выступи и скажи: “Отче, думаешь, что один тут ходишь?”» Мальчик сделал все так, как наказала мать. Разозленный Владимир воскликнул: «Да кто думал, что ты здесь?!» – и бросив меч, ушел прочь.

Созвав своих бояр, князь поведал им о происшедшем. Бояре рассудили, что убивать Рогнеду несправедливо, а держать в Киеве опасно. «Уже не убивай ее ради этого ребенка, – сказали они, – но восстанови отчину ее и дай ей с сыном своим». Владимир так и поступил. Но сначала он отдал Рогнеде и отправившемуся с ней Изяславу не Полоцк, а новый, построенный специально для того град – Изяславль. Изяславль «срубили» на самых южных границах Полоцкой земли, между верховьями Немана и Вилии. Место, вероятно, выбирала сама Рогнеда. Совсем близко к югу лежали владения Туры, спутника и, вполне возможно, родича ее отца. Владимир с Туровом не враждовал и потому согласился с выбором. Младших сыновей он с Рогнедой разлучил. Ярослав и Всеволод остались в Киеве при отце, старший, как мы знаем, – на попечении Блуда.

Лишив на время Рогнеду младших сыновей, Владимир сам во всех смыслах лишился старшего от нее сына. Рогнеда, пестуя свои обиды, растила Изяслава в нелюбви к отцу и братьям. И он, и все его позднейшие потомки твердо знали, что род их – Рогволодовичи, а не Рюриковичи. Только «Рогволожими внуками» считали себя они, и в роду Владимира пробился росток новой, на этот раз вековой кровавой распри. Так оба основанных на силе языческих брака Владимира принесли его потомству горькие плоды. Но жатвы князь уже не увидел.

Легко рассуждать обо всем изложенном выше с позиций сегодняшнего дня. Человека современного грехи средневековых и тем более «варварских» предков, как правило, потрясают (почему-то больше, чем уничтожение миллионов современными правителями). Но попробуем ответить на несколько простых вопросов. Видел ли во Владимире злодея хотя бы кто-то из современников, будь то русских или иностранных? Нет ни одного однозначно негативного свидетельства. Русские летописцы, Иаков Мних, Титмар бичуют языческое прошлое князя – но лишь в противопоставление его дальнейшему раскаянию. Холодноваты краткие свидетельства византийцев, но это и объяснимо, да там и какой-либо прямой негатив отсутствует.

Другой вопрос: был ли Владимир плохим правителем, «тираном»? Тоже ведь нет. Разве что в том смысле, что получил власть беззаконно. Смерть Ярополка от рук наемников брата ужасна и легла кровавым пятном на судьбы Рюриковичей. Но во вред Руси она не пошла. Владимир с первых шагов являлся строителем, а не разрушителем. Даже в своих учиненных во имя единения страны языческих жестокостях. Никто, кстати, не обвиняет его в их «политическом» использовании. Ни один из язычников жертвоприношениям князя не воспротивился. Почти весь нехристианский Киев внешне принял их как должное.

Был ли Владимир по характеру «злым», черствым человеком? Из данных всех до единого описывающих его нрав источников ясно, что нет. К подданным князь всегда был добр и щедр, воспитал «двуотчича» Святополка, как родного сына, пусть и не без борьбы с самим собой, Рогнеду не только простил, но и пожаловал, а позже примирился с нею, не раз искренне раскаивался в содеянных поступках. Кажется лишь, что князь был резок в своих порывах до полного помрачения, но «отходчив». Не здесь ли корень сотворенного им в междоусобицу и сразу после за ней зла, как и скоро наступавшего глубочайшего раскаяния?

Владимир совершал преступления – и пытался бежать от них. Он не находил опоры ни в законах людских, ни в додумывавшейся им самим божеской «правде». Стараясь забыться на ложах любви, он встречал там рабскую покорность, холодный расчет или нож мстительницы. Пустота и бессмысленность усилий обступали душу князя, терзали ее все больше и больше.

Правы были летописцы, не скрывая пороков великого князя, не затушевывая темных пятен в его языческом прошлом. Без них невозможно понять, как Владимир Святославич стал Владимиром Святым, что подтолкнуло его измениться до самых потаенных сердечных глубин. Владимир искал спасения потому, что знал, от чего спасается. И страх перед бездной, разверзавшейся за спиной, гнал его к верному исходу. Но горькая память – она осталась навсегда.

А между тем приходилось править страной, и править достойно. Иначе Владимир не умел. А еще требовалось доказывать дружине, что новый великий князь русский достоин своего титула и своих великих предков. Доказывать – успешными войнами.

Войны Владимира

Войн Владимир не любил и потому с охотой подчинял «окрестных» миром. Так, миром, без всякого упоминания о военных действиях, подчинились Киеву на первых порах волыняне, а возможно, и туровские дреговичи. Долгое время покорно великому князю было и чернигово-северское Левобережье с собственным княжением.

Правда, одна война преследовала Владимира с самого восшествия на престол – и до конца его дней. Наведенные Варяжко печенеги терзали своими набегами русское пограничье. Владимиру кое-как удалось завязать сношения с дружинником-мстителем. В конце концов, после сложных уговоров, Варяжко опомнился и скрепя сердце согласился принести «роту», клятву на верность новому князю. Однако для печенегов месть Варяжко за Ярополка была лишь первым поводом, открывшим дорогу на Русь. Они продолжали набеги и после его возвращения в Киев. Владимир вынужден был держать на рубежах значительные силы – гарнизоны в укрепленных «градах» и отдельные разъезды-«заставы», воспетые позже в былинах. Для этих целей он не только набирал воинов по племенам. Князю приходилось нанимать и новых варягов. Благо Ладога ими полнилась.

Оборонительная война отнимала силы. Но долг князя – кормить дружину. Подражать и здесь образу действий Ольги для недавнего завоевателя престола было бы смерти подобно. Да Владимир и понимал, что миром не восстановить прежних границ Руси. Ольга сохраняла верность своему миролюбию после победы над древлянами неукоснительно. Но в результате накопилось немало потерь. Святослав вел себя прямо противоположным образом. Но побед не закрепил, а наследник утратил часть и этих завоеваний. К тому же Святослав не возвращал утраченного своего, а боролся за новые земли. Полоцк вернул под власть Рюриковичей только Владимир. Теперь требовалось продолжить дело. Владимир поставил своей задачей включить в состав строящегося государства все земли, которые когда-либо платили Рюриковичам дань.

Начать он решил с запада. Здесь стремительно усиливалось молодое, христианское уже государство – гнезненская Польша князя Мешко. Он сплачивал вокруг своего княжения западнославянские племена, готовясь бросить вызов сильнейшему из их княжеств – Чешскому, владевшему тогда и частью южных, «ляшских» земель. Главным яблоком раздора Польши с Русью являлись «Червенские города». Стояли они в землях племенного союза червян, которых западные славяне считали своими общими предками. Потому для «ляхов» обладание Червнем, Перемышлем и другими градами к западу от Западного Буга имело огромный смысл. Но прямые потомки древних червян, лендзяне (от названия коих, кстати, и произошла некогда усеченная форма «ляхи»), долго сохраняли полную независимость. При Игоре они стали платить дань русскому князю. После Игоря – перестали.

Ни Святослав, ни Ярополк не озаботились восстановлением власти над лендзянами. Святослав мечтал о Чехии и Венгрии, но не о Польше и не о Червенских градах. К тому же земли лендзян были отделены в те годы от Руси отпавшими дреговичами и набиравшими силу независимыми волынянами. Ситуация была создана как будто специально для Мешко. Он не замедлил подчинить лендзян своей власти. Когда это произошло, с точностью неизвестно. Но к 981 году Червень, Перемышль и прочие Червенские грады были уже градами «ляхов» – об этом свидетельствует летопись, а других данных у нас просто нет.

Владимир выступил в поход на запад в 981 году. По пути он миновал землю волынян, не встречая сопротивления. Силы у волынян определенно были – об этом можно судить по размерам их укрепленных «градов», раскопанных ныне археологами. Но они не поднялись на Владимира. Из этого мы и заключаем, что именно их покорил он «миром», о каковых мирных покорениях вспоминал позднее митрополит Иларион. Волыняне впервые тогда уплатили дань Киеву. До Владимира ни одному Рюриковичу это не удавалось.

Но за Бугом о мирных решениях речи уже не шло. Грянула война. Власть Мешко в столь отдаленных от Гнезна районах не успела еще утвердиться. Владимиру сопутствовал успех. Один за другим Червенские грады пали. Взяв их с боем, Владимир вновь обложил земли данью. Местное племенное княжение уничтожил еще Мешко, так что теперь лендзяне лишились всякой автономии. Само имя их исчезло со страниц источников, а прежние лендзянские земли стали зваться «Червонной Русью». Дань они платили непосредственно Киеву. Следуя примеру Ольги, покорительницы древлян, Владимир подчинил себе первое завоевание напрямую.

Итоги первого похода Владимира оказались впечатляющими. Руси покорились Червень и Перемышль – надежные оплоты на левобережье Буга. Граница Польши сместилась далеко на запад. Граница же Руси, по свидетельству договора Мешко с римским папой, описывающего рубежи Польши, теперь «протягивалась до Кракова». Краков принадлежал Чехии, и Русь обрела довольно протяженное пограничье с ней. Чешские князья владели, хотя зыбко, территорией восточнославянских хорватов по Верхнему Днестру и в Закарпатье. Перемышль стоял на самом рубеже хорватских земель. Владения Владимира широким клином вошли между землями польского и чешского князей, оставляя хорватов к югу, почти недосягаемыми для поляков.

Итак, войну с Владимиром Мешко проиграл. Однако никакого мира заключено не было. Пограничье по-прежнему оставалось зоной вялотекущего противостояния, частых военных тревог. Потому польский князь, должно быть, обрадовался случившемуся в том же году приобретению. К врагу своего воспитателя в год начала войны примкнул – правда, весьма условно – Олав Трюггвасон.

Первое время, как мы уже знаем, у знатного норвежца на Руси дела шли совсем неплохо. Со временем, однако, пребывание северного викинга при дворе великого князя начало раздражать киевскую знать. Варяги из Скандинавии все уже казались ей опасными чужаками. На Олава стали наговаривать, «клеветать», если верить саге. Только довольно поздние версии считают возможным конкретизировать «клевету». Князю будто бы советовали более не возвышать Олава. «Такой человек, – говорили Владимиру, – для тебя всего опаснее, если он захочет посвятить себя тому, чтобы нанести вред Вам или Вашему государству, особенно поскольку он обладает такими физическими и духовными совершенствами и его так любят. И не знаем мы, – добавляли наушники, – о чем они с княгиней постоянно разговаривают».

Автор саги не хочет, чтобы Олава даже клеветники обвиняли в чем-то однозначно дурном, и тут же открывает нам – оказывается, у княгини имелась своя, равная княжеской, дружина, на ее содержание собиралась дань, и Владимир соперничал с женой из-за родовитых воинов. Заподозрив Олава в том, что тот хочет перейти на службу к его жене, князь оскорбился. Если мы желаем увидеть здесь историческое зерно (что, как часто с поздними подробными сагами, совсем не обязательно), то можно допустить, что после покушения Рогнеды Владимир заподозрил Олава в каком-то сговоре с ней.

Так или иначе, Олав уехал на север. Только что цитированная версия вводит трогательное прощание с княгиней и намерение Олава отвоевать родные земли. Но так далеко замыслы норвежского королевича пока не простирались. Поступил он в конечном счете так же, как поступали многие норманны: не получив признания у одного государя, отправился к его врагу. Если Олав действительно был «скептического» исповедания и его раздражали киевские религиозные порядки, то и это могло подтолкнуть его к отъезду на запад.

В Ладоге Олав собрал под свое начало многих викингов из разных скандинавских племен и отправился с ними искать удачи. Летом 981 года, одновременно с выступлением Владимира в поход, Олав отплыл в Балтику. На Русь он не возвращался более трех лет. Разорив по пути берега Прибалтики и разграбив датский Борнхольм, Олав нашел новый приют в Волине, норманнском Йомсборге – столице славянского племенного княжения в устье Одры, незадолго до того захваченной и облюбованной разноплеменными викингами. Отсюда он немедленно завязал контакты с Мешко. Тот, желая привлечь Олава себе на службу, даже выдал за него, формально язычника, одну из своих дочерей. Но Олав в условиях начавшейся войны между Русью и Польшей не хотел открыто выступать против воспитателя. Норвежец предпочел остаться самостоятельным «морским конунгом». Его флот еще более увеличился за счет «йомсвикингов» и разного рода изгоев – как норманнов, так и славян. В то же время, поддерживая отношения с Мешко и разбойничая из Йомсборга по всем северным морям, Олав демонстрировал Владимиру свою силу и полезность.

Владимиру, однако, пока было не до того, чтобы оценивать размеры сей утраты. Думается, он просто на какое-то время выбросил неблагодарного питомца из головы. У него имелись пока иные заботы. Разгромив «ляхов», князь не сидел в Киеве. Тут же, не дав дружине отдыха, он бросил войска на другой конец Руси, к порубежью вятичей.

Вятичи в свое время с относительной легкостью покорились Святославу, избавившему их от хазарского ига. Но все же, когда освободитель облагал данью и их, они воспротивились, и их пришлось «побеждать» на обратном пути в Киев. Киевская дань по размеру не отличалась от хазарской, а киевлян вятичи воспринимали почти как таких же чужаков. После смерти Святослава они сочли себя ничем не обязанными его наследникам. Ярополк и не пытался исправить дело.