Лестница Шильда

Чикайю такие новости не порадовали.

― Тот, кто первым дорвался до власти, использует ее, чтобы навязать свою точку зрения другим? Разве это плохое определение варварства?

Они достигли другой лестницы, которая вела на следующий уровень. Цепляясь за перила, он неуверенными движениями взобрался туда. Вид обычных предметов обстановки, пускай и беспорядочно разбросанных, принес ему неимоверное облегчение.

Они очутились в саду. Но так спроектированного сада Чикайя в жизни еще не видел. Стебли растений завивались причудливыми спиралями, молодая листва поблескивала шестиугольными чешуйками, напоминавшими фасетки огромных составных глаз. Корабль пояснил, что растения разработаны так, чтобы успешно цвести и плодоносить в барьерном свете, хотя непонятно было, как могло это требование вызвать к жизни столь экзотические формы. Впрочем, садовники явно не перестарались с украшательством. Едва ли в межзвездном пространстве имело смысл выращивать обычные розы или орхидеи, потакая слащавой ностальгии.

В саду людей оказалось больше, чем на плите. Встречаясь взглядом с незнакомцами, Чикайя улыбался и, следуя подсказкам Посредника, изображал подходящие для каждого случая приветственные жесты. Но к формальным инструкциям, разделению на противоборствующие лагеря и так далее он готов не был.

― А разве нет уровня, на котором возможно сотрудничество сторон? — спросил он. — Если мы не придем к согласию относительно теории, способной придать смысл нашим ответным действиям, останется только погрузиться в скоростной вагон и по шпалам, опять по шпалам… до самой Андромеды.[31]

Голос Янна звучал примирительно.

― Разумеется. Не позволяй моей мрачной болтовне окрашивать всю картину в блеклые цвета. Мы еще не враги, к нашему обоюдному везению, поскольку опираемся на одни и те же базовые научные ресурсы. Нас разделяет лишь вопрос о цели ключевых экспериментов. Когда Тарек начал строить околобарьерные графы, призванные служить прототипами жизнеспособных червей, мы изолировали его от всех теоретиков и новостных групп — хотя никто всерьез не думал, что он рискует преуспеть. С тех пор он слегка помягчел нравом и согласился ограничиться графами, которые не идут вразнос, подтвердив ту или иную его гипотезу.

Чикайя начал было возражать. Янн велел ему умолкнуть.

― Да-да, я понимаю, что это соглашение изобилует изъянами. Много ума не нужно, чтобы признать успешный эксперимент ужасной ошибкой. Но кто я такой, чтобы отчитывать людей за результаты, которых они могли или же не могли ожидать?

Чикайя пробормотал:

― Задним умом все крепки.

Доводилось ему встречаться с людьми, которые, если верить их речам, без зазрения совести истребили бы все версии Касс и ее пособников, попадись они им на кривой дорожке. Правда, такие встречи были редки и отражали точку зрения экстремистов. Обычно считалось, что мимозанцам, конечно, следовало бы повести себя осторожней, но они не виноваты, что недооценили силу, которую выпустили на волю. Немногие осмеливались во всеуслышание заявлять, что на месте мимозанцев всерьез подвергли бы сомнению, не говоря — пересмотру, правила Сарумпета, нерушимые уже двадцать тысяч лет. Согласно последним имевшимся у Чикайи данным, среди миллиардов беженцев сыскались всего семнадцать, кто настояли на своем и приняли смерть. Он понимал, что самоубийства эти на совести Янна, как и бедствия тех, кто был вырван из дома и изгнан в неведомое. Но отношения к явлению как таковому это не меняло. О вакууме следовало судить по его собственным качествам, а не как о суррогате, обреченном принять кару или милость вместо своих создателей. Эту уверенность лишь укрепляло и представляло в новом свете заявление Янна о расколе.

― Итак, за то время, что я был в пути, существенного продвижения на теоретическом фронте не достигнуто?

Янн упомянул бы о решающем прорыве в первую очередь, и такое достижение, очевидно, не имело места, но какие-либо обнадеживающие работы он мог и обойти вниманием.

Янн пожал плечами.

― Три шага влево, четыре вниз… Мы разрабатываем сложные зондографы и запускаем их через Барьер, надеясь извлечь какую-то информацию из продуктов распада. Иногда нам везет, и мы получаем надежный набор данных. Однако для сравнительной оценки конкурирующих моделей они не годятся. Слишком косвенны.

Сразу после катастрофы легко было выбирать из имевшихся кандидатов те наборы метаправил, что придавали одновременную устойчивость и старому вакууму, и новому. Но в эти дни основной проблемой теоретиков было губительное разнообразие возможностей. Спектр излучения Барьера помогал отбросить некоторые из них. Даже счастливая особенность Барьера — скорость ниже световой — стала в конце концов краеугольным камнем класса теорий, по которым выходило, что катастрофа просто изменила величины масс некоторых частиц и запустила старый, набивший уже всем оскомину процесс коллапса поля Хиггса.[32] В этом случае мимозанский вакуум был низкоэнергетической версией обычного, и для объяснения его физики следовало лишь подобрать верные значения нескольких параметров в старых уравнениях. Более основательный анализ, однако, подтверждал точку зрения, многими принятую инстинктивно: любая разновидность вакуума, даже коллапсирующая таким образом, должна была вести себя одинаково в глазах любого наблюдателя снаружи. Принцип этот назывался лоренцевой инвариантностью[33] и восходил к эпохе, когда была опровергнута концепция мирового эфира.[34] Единственно подходящей скоростью распространения переходного процесса оставалась скорость света.

С тех пор, как «Риндлер» стал надежной платформой для экспериментального зондирования Барьера и не замедлил отправить на базу весть о том, что Барьер не является лоренц-инвариантным, богатство возможностей рассеялось, как дым. Как только появилась возможность проверять вновь сформулированные теории, все они были опровергнуты, за исключением только тех, что, уж слишком дурно скроенные, не предлагали никаких четких выводов. Такая неопределенность не обязательно была их недостатком. Вполне возможно, что долгожданное великое обобщение правил Сарумпета просто нельзя получить, руководствуясь единственным примером, где совместно рассматриваются стабильный вакуум и бледная тень его аналога. Разумней бороться с этим препятствием и искать путей его обхода, нежели повторно клюнуть на удочку иллюзорной безопасности.

Янн задумчиво проговорил:

― Мне кажется, что мы в любой момент могли бы оставить эти попытки перепрыгнуть через Барьер и приступить к воссозданию Квиетенера. — Он с энтузиазмом хлопнул в ладоши. — Несколько старомодных, тщательно продуманных экспериментов — и, о чудо, путь в сердце всего сущего открыт.

― Превосходная мысль. Почему бы не воплотить ее прямо здесь?

Второе семя нововакуума взошло бы в точке, стремительно летящей в том же направлении, что и любой беглец от первого. От него будет вдвое труднее скрыться! Сардоническое предложение Янна, однако, не лишено смысла, ведь описанный способ усугубить последствия катастрофы был отнюдь не единственным. Как бы осторожно и с какими бы целями ни ставится эксперимент, всегда можно наломать таких дров, что мало не покажется.

― Мы отошлем новый зонд в течение следующих двенадцати часов, — сообщил Янн. — Если тебе интересно, я его накачаю.

― Накачаешь чем?

― Ты сможешь полететь на нем.

―Э — э… — у Чикайи сжалось горло. — Ты хочешь сказать, что вы сами туда путешествуете? Лично?

― Вот именно.

― Но зачем!!

Янн рассмеялся.

― Ты меня спрашиваешь! Это ж ты один из них, плотский фетишист. Я думал, ты их лучше поймешь. Так здесь заведено, а я просто следую общим правилам.

Чикайя взглянул мимо собеседника прямо в жемчужно-матовое сияние, бесформенней любой виденной им в жизни тьмы. Глаза выискивали малейшие пятнышки мрака, на которых можно было бы передохнуть взору. Но все тщетно. Сияние Барьера заливало его поле зрения неопровержимой белизной.

И он верил, будто в этом свете можно выжить? Он считал, что Воплощенные должны прекратить бегство, оставить сопротивление и дружными шеренгами устремиться прямиком в эту слепящую пустоту?

Свет Барьера был всего-навсего поверхностным эффектом, обманчиво совершенной вуалью, под которой могло прятаться нечто столь же богатое формами и структурно сложное, как известная ему доселе Вселенная.

Он проговорил:

― С этим надо переспать.[35]

* * *

Из шестнадцати модулей «Риндлера» половина была отведена под жилые каюты. Корабль указал Чикайе местоположение его собственной, однако от подробной навигации он отказался, поскольку Янн изъявил желание его проводить.

― Сперва, — начал Янн, — я покажу тебе, где живу сам. Это по дороге, и я всегда буду тебе рад, если ты вздумаешь зайти в гости.

Жилые отсеки были разбросаны по многим уровням и размещались вдалеке от краев, откуда открывался вид на звезды. От этого возникала иллюзия пребывания в высотном здании. Когда они перебрались с лестничной клетки в нужный модуль, Янн прибавил шагу, быстро преодолел коридор и указал комнату.

Сердце Чикайи упало. Каюта оказалась поделена на две секции узких коек шириной около метра и вполовину меньшей высоты. На некоторых койках уже лежали их безучастные хозяева. Между этими голубиными гнездышками он заметил ряды поручней, очевидно, чтобы обитателям было легче взобраться и пролезть на место.

Янн поймал его взгляд и молвил:

― Не так уж это и трудно, если привык.

И он тут же подкрепил свои слова личным примером, взобравшись по импровизированной лесенке на койку и плюхнувшись в ее гробоподобное лоно. Койка была пятой из восьми в своей секции.

Чикайя обреченно произнес:

― В запросе на мое ревоплощение был стандартный пункт: если на борту для меня не найдется полноценной каюты, корабль обязан предложить наилучшую доступную замену ей. Мне, наверное, стоило уточнить для себя некоторые термины.

За четыре тысячелетия странствий по планетам он испытал на себе самые разные бытовые условия, признавало ли их местное население приемлемыми по обычаю или по необходимости. Изредка ему приходилось обживаться в сравнительно неудобной обстановке. Но никогда еще он не видел, чтобы люди так сбивались в кучу, как здесь.

― Хмм.

Ответ Янна был весьма уклончив, как если бы задним числом он не очень-то удивился стенаниям новичка, но при этом ему и впрямь не пришло в голову, что гостю «Риндлер» покажется настолько тесным. Он вывернулся из койки, проделал те же манипуляции в обратном порядке и присоединился к Чикайе.

― Я бы им предложил уменьшить нагрузку, избавившись от садика, — пробормотал Чикайя себе под нос, — но это мало что изменит, поэтому они, скорее всего, сохраняют его просто затем, чтобы остаться в здравом уме.

Янн протиснулся мимо него в коридор. Чикайя уныло поплелся следом. Он не паниковал, просыпаясь в колыбели, но, признаться, не мог себе представить, что в скором времени вынужден будет еще потесниться.

Последнюю дорожку он преодолел, глядя прямо перед собой, но по-прежнему останавливаясь каждые десять-пятнадцать метров, когда игнорировать фальшивый горизонт становилось совсем невмоготу. Его злило, что такие незначительные испытания уже поколебали его уверенность в себе. Он ведь счастливчик: давно уже привык странствовать и меняться. Не стоило бы ему обращать внимания на такие мелочи. Большинство беженцев с Пахнера, эвакуированных перед самым подходом Барьера, прожили там всю жизнь, и внезапная перемена порядка жизни была им чужда поистине метафизически. И неважно, что там, по ту сторону Барьера. Эти люди знали каждый камешек, каждую скалу на тысячу километров в округе, и даже очутись они каким-то волшебством в мире, поразительно сходном с их родиной в планетологическом отношении, все равно они будут испытывать отчуждение и растерянность.

Поднимаясь по ступенькам, Чикайя пошутил:

― Пошли обратно в сад. Я могу вздремнуть в кустах.

У него заранее заныли плечи при одной мысли о том, каково это будет — лежать, вытянувшись в струнку. Он мог изменить себя, убрать привычку ворочаться во сне, но одна только эта перспектива уже вызывала у него приступ глубинной клаустрофобии. Можно заглушить в себе сотни таких мелочей, не упуская и окончательно не теряя ни одной, а потом в один прекрасный день проснуться и понять, что добрая половина воспоминаний уже бессмысленна, любая, сколь угодно малая, радость или трудность поблекла, утратила аромат свежести и значимости.

― Д-37, так ведь? — весело спросил Янн. — Это тут. Поверни налево, потом четвертая дверь по правой стороне. — Он остановился и пропустил Чикайю вперед. — Мы с тобой еще потолкуем насчет отсылки зонда, но сперва я должен убедиться, что никто не возражает.

― Угу, спасибо большое. — Чикайя поднял руку и помахал ему на прощание.

Он потыкался в несколько дверей, но они не открывались. Только четвертая узнала его и отъехала в сторону.

Перед собой он увидел стол, два стула и несколько полок. Ступив внутрь, он заметил еще и кровать — по счастью, достаточно просторную. За перегородкой оказались туалет, ванная и умывальник.

Он побежал за Янном. Тот полушутя пустился было наутек, но потом остановился и расхохотался еще пуще.

― Вот мерзавец! — Чикайя сгреб его в охапку и так крепко хлопнул по плечам и спине, что с удовлетворением услышал сдавленный кашель.

― Будь же снисходителен к чужим обычаям! — взмолился Янн. — Боль не входит в мой обычный gestalt![36]

Непохоже, чтобы он и правда ее ощутил. Даже среди Воплощенных считалось признаком замшелого консерватора сохранять у себя чувство настоящего дискомфорта как реакцию на преходящий структурный ущерб.

― Особый простор тоже.[37]

Янн потряс головой и постарался придать лицу серьезное выражение.

― He-а. У меня всегда была мудреная карта взаимосвязей личности с окружением. Мы, бывшие бестелые, просто не заморачиваемся насчет корреляций этой карты с физической Реальностью. Как бы это ни выглядело с твоей точки зрения, быт наш в той забитой народом каютке на десять порядков роскошнее, чем любые когда-либо доступные тебе услады.

В словах этих не было ни злорадства, ни высокомерия. Не были они также преувеличением или попыткой выдать желаемое за действительное. Это была правда.

― Слушай, ты вообще в курсе, что я подумывал дать задний ход и убраться с корабля?

Явно не поверив ни единому его слову, Янн так и покатился со смеху.

Чикайя исчерпал свой запас подходящих для расставания угроз, так что в ответ ему пришлось всплеснуть руками и убраться к себе в каюту.

Он постоял в центре комнаты, оглядывая несколько отведенных ему квадратных метров. Взгляд с непривычки метался, как у идиота. По площади это жилье едва дотягивало до тысячной части его дома на Пахнере, но большего ему, по существу, и не требовалось.

― Вот мерзавец!

Он плюхнулся на кровать и с головой ушел в сладостные мечты о возмездии.[38]

5

Челнок отделился от «Ринддера», и у Чикайи ухнуло в животе. Он глядел, как удаляется стыковочная платформа, понимая, что летит по касательной, в обратном ее движению направлении, но для внутренностей иллюзия свободного падения с платформы была так сильна, что его чувства равновесия и направления отказывались повиноваться, пускай даже силуэт дока уходил в поле зрения вдоль всей траектории полета, обрываясь только в зените; еще немного, и ему бы пришлось поворачивать голову, следя за ним. Поначалу ему казалось, будто кто-то его толкает назад, и это хотя бы отчасти объясняло испытываемые ощущения. Но внутренним ухом это перемещение не подтверждалось, и постепенно иллюзия пропала. Впрочем, лишь на мгновение, после чего весь цикл повторился сначала. Мнимые рывки и толчки, последовавшие за этим, вызвали у него куда меньшую тошноту, чем полагалось бы в действительности. Но неспособность обуздать свихнувшиеся органы чувств беспокоила его куда сильнее, нежели любой прямой, физически обоснованный эффект невесомости.

Он кое-как взял себя в руки, только увидев корабль целиком. Сперва с ребра, но уже через минуту судно ужалось до жалкого ожерельица как бы из стеклянных бусин. Новая система условно неподвижных звезд, по которой уже можно было всерьез ориентироваться в пространстве, проявилась в его восприятии. Бескрайнее белое поле, занимавшее правую половину пространства, походило на пустынную поверхность Луны. Сияние просачивалось даже сквозь полусомкнутые веки. Он вспомнил, как однажды на Пельдане[39] взял глайдер и пустился в полет высоко над дюнами; тогда ему временами тоже казалось, что он падает через тонкую воздушную пелену. У той планеты луны не было, но звезды сияли почти так же ярко, как эти.

Сидевший позади Янн следил за ним.

― Ты как, в порядке?

Чикайя кивнул.

― Там, в тех пространствах, где ты рос, — начал он, — было понятие вертикали?

― В каком смысле?

― Я знаю, что ты не чувствуешь гравитации, ты об этом говорил однажды… но есть ли там нечто плоское, протяженное и объединенное, как, например, земля? Или все изотропно и трехмерно, как на хабитате с нулевой силой тяжести, где возможно перемещение и соединение в любых направлениях?

Янн вежливо ответил:

― Самые ранние мои воспоминания относятся к СР4 — это кэлерово многообразие,[40] локально идентичное векторному четырехмерному комплексному пространству, но с абсолютно иной глобальной топологией. Но рос я в действительности не там. Я много странствовал вокруг него в детстве, просто чтобы добиться гибкости восприятия. В таком оторванном от остального мира окружении, как это… — он пренебрежительно обвел рукой окружавшее их пространство, более или менее отвечавшее евклидовой геометрии, — я погружался лишь для решения физических задач специального рода. И то, даже базовая ньютоновская механика легче воспринимается в симплектическом многообразии.[41] Располагать отдельной видимой координатой для позиции и момента каждой степени свободы гораздо проще, чем корячиться, пытаясь свести воедино все данные в простом трехмерном пространстве.

Неплохо для праздношатающегося.

Чикайя не то чтобы завидовал вышемерным способностям Янна, но нельзя было отрицать, что для него мир за Барьером, очевидно, куда менее экзотичен, чем для маленького Чикайи окрестные джунгли. Его уверенность в себе заметно поколебалась от мысли, что под определенным углом зрения весь его многотысячелетний опыт покажется смехотворно узкопрофильным.

Но примирить оба пути развития было невозможно. Не мог он на голубом глазу утверждать, что Воплощенные так уж нуждаются в потрясениях и странностях непрестанно ширящейся Вселенной вокруг, а потом исполниться желания, чтобы все эти тяготы оказались не более значительны, чем путешествие по поверхности самой рядовой планетенки.

Кадир обернулся к нему и испытующим тоном вставил:

― Я вот могу анализировать потоки на симплектическом многообразии, не внедряясь туда на постоянное место жительства. Для этого нам и нужна математика. Воображать, что ты должен кидаться, как в омут с головой, в любое абстрактное пространство, оказавшееся пригодным для физических теорий, — это, знаешь ли, отпетый буквализм.

Янн улыбнулся — эта реплика вряд ли задела его.

― Я не стану с тобой пререкаться. Я сюда явился не для проповедей заблудшим о бестелесности.

Зифет, сидевшая перед Чикайей, пробормотала:

― А что толку, если Воплощение кажется тебе столь бессодержательным?

Чикайя прикусил язык. Его предупредили, как любят поехидничать на борту. То и дело кто-нибудь из экипажа «Риндлера» отважно кидался вброд в поисках консенсуса по пояс в излитой оппонентами отраве, но импровизированная дискуссия в столь замкнутом пространстве не способствовала продуктивной дисгармонии отношений.

Двигатель челнока будто взбрыкнул; по счастью, Чикайя смог интерпретировать этот легкий толчок в рамках идеи о стремительном погружении, не допустив для себя полной перемены земли и неба местами. Он шарил взглядом по выжигавшей глаз белизне, отыскивая пункт назначения, но сияющее полотно было непроницаемо. Ему было удивительно вот так шнырять в нескольких километрах над объектом, занимавшим значительную часть небосклона уже много веков — и не сгореть дотла, как случилось бы, рискни он подлететь так близко к обычной звезде. Но лишь огромные размеры позволяли наблюдать Барьер настолько издалека. Каждый квадратный километр границы в целом сверкал не ярче рядовой сверхновой. Обычный допплеровский сдвиг не оказывал воздействия на этот свет, не увеличивал его мощности, так что отсюда, глядя прямо на Барьер словно бы через камеру-обскуру, Чикайя мысленно оценил его яркость как раза в три меньшую, чем при наблюдении с поверхности любой из посещенных им планет. Поражало другое: объект заполнял все поле зрения, не оставляя места ни для чего. На Пахнере Барьер большую часть года затмевало местное солнце, и даже при наибольшем угловом расстоянии от светила где-то на горизонте оставалась каемка линялого мрака, и там глаза отдыхали на паре-тройке бледных звездочек.

Включился задний ход, и он наконец различил силуэт Пера графопостроителя. Прикрыв докучливое сияние рукой, он смог увидеть и больше; проявились детали структуры. Устройство венчала радужная сфера. Он знал, что на самом деле этот рябивший узор сложен из триллионов микродвигателей, способных перемещать с прецизионной точностью в любом направлении объекты размером с атом. «Риндлер», изменяя скорость относительно барьерной, легко перемещался в новое требуемое положение, а вот стилус Пера парил так близко от границы, что без постоянной компенсации его бы сбило с нужного места: не столкновениями с межзвездным газом, так давлением собственного излучения Барьера. Вероятно, возмущение, созданное их прибытием, лежало в пределах собственных компенсационных возможностей устройства, но Чикайе было и странно, и смешно видеть, как легко Перо уживается с ними. Так мог бы гравер-каллиграф невозмутимо вырезать символы слова «ГРАВИТАЦИЯ» на булавочной головке, пока четверо увальней-недорослей, взобравшись мастеру на плечи и сдавив шею, намылились выяснить, кто кого сборет.

Челнок еще приблизился к машине, и стало ясно, что размеры Пера довольно скромны. Оно было меньше среднего модуля «Риндлера», сорока или пятидесяти метров в диаметре, и сфера микродвигателей покоилась на возвышении у самого кончика плоской платформы. Движок челнока внес последнюю поправку в курс, и после серии маневров настолько деликатных, что едва ли стоило принимать их во внимание, они опустились на платформу.