Помоги проекту - поделись книгой:
Но все это чушь и самообман. За те несколько субъективных минут, что им остались, что вообще они могут поделать?
Она просто сказала:
― Мы не сможем. Мы успеем разве что выдвинуть смутное предположение, проверить его на результатах эксперимента, и на этом все закончится.
Райнци расплылся в такой широкой улыбке, как если бы она ляпнула что-то чрезвычайно наивное. Прежде чем он открыл рот для ответа, Касс уже догадалась, что именно упустила из виду.
И вспомнила, кем сейчас стала.
Он произнес:
― Именно так оно и обернется для большинства из нас. Но не стоит падать духом. Каждый раз, как мы потерпим неудачу, мы поймем, что иная наша версия должна будет проверить другую идею. И всегда будет оставаться шанс, что одна из них оказалась истинной.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
4
В согласии с его собственным выбором, разум Чикайи начал работать задолго до полной подгонки тела. Как только зрение сфокусировалось, он скосил глаза, переводя взгляд с мягко освещенной крышки колыбели на пухлый воскообразный матрикс, в котором вновь воплотился. Волны органайзеров перекатывались под полупрозрачной кожей вниз-вверх, как скопища подвижных синяков. Они искали дефектные клетки, а найдя, пожирали и перерабатывали, стимулируя полезные к миграции и делению.
Боли не было, только легкая щекотка. Ощущение почти сексуальное. Впрочем, Чикайю обуяла охота заколотить по органайзерам сжатыми кулаками: он не сомневался, что, расплющив пару-тройку этих фиговин, получил бы известное удовлетворение. Вероятно, такая реакция восходила к инстинктам, помогавшим отлавливать земных паразитов; предки то ли позабыли, то ли просто не удосужились вырезать эти программы из его генома. Но ведь они могли сохранить их и сознательно, просто на всякий случай. Авось пригодятся.
Он приподнял голову: так было лучше видно. И тут же заметил непереваренный ошметок икры, покрытый остатками волос и мышечных волокон предыдущего хозяина тела.
― Ааргхх.
Звук показался ему чужим, от него саднило и закладывало горло.
Колыбель предупредила:
― Не пытайтесь говорить. Еще рано.
Органайзеры сцапали чудом уцелевший остаток икры и поглотили его.
Насчет морфогенеза с нуля он не питал иллюзий: изготовление тела из единственной клетки заняло бы не меньше трех месяцев. Это взятое взаймы тело было построено даже не на той ДНК, с которой он сам явился на свет, однако разрабатывалось так, чтобы служить удобной аппроксимацией любой телесной оболочки, достаточно близкой предковому человеческому материалу. В этом случае процесс занимал всего три часа. Путешествуя таким способом, Чикайя обычно приходил в сознание только на завершающих этапах, корректируя тонкие детали и сглаживая с помощью ментальной карты исходного тела отличия, слишком неудобные, чтобы удалять их напрямую. Но он уже давно решил, что как-то раз проснется раньше обычного и испытает все на собственной шкуре.
Он наблюдал, как медленно удлиняются руки и пальцы. Плоть сперва вылезла слишком далеко, но потом оттянулась обратно. Органайзеры проникли в рот, переделали десны, передвинули в нужные места зубы, сделали язык тоньше, отслоили избыточные тканевые слои. Он прилагал изрядные усилия, чтобы не подавиться.
― 'то вувафно, — пожаловался он.
Колыбель ответила:
― А вы только представьте себе, как бы это выглядело, если б и мозг ваш имел плотскую природу. Все нейронные пути пришлось бы переделывать и выращивать заново. Представьте себе сад с деревьями, фигурно выстриженными в виде
Колыбель, строго говоря, не обладала собственным интеллектом, однако, слушая ее ответы, Чикайя хоть немного отвлекался от неприятных ощущений во рту. Стоило признать, что реплики колыбели куда продуктивнее легковообразимых «
Когда с языка наконец счистили слизь, он заметил:
- Некоторые считают, что в цифровой форме происходит в конечном счете то же самое. Каждый раз, когда вы переконфигурируете квасп для новой задачи, сам акт запуска программы генерирует новые переживания и ощущения, причем задолго до формального начала вычислений.
― Не сомневаюсь, — дружелюбно заметила колыбель. — Но физическая природа процесса гарантирует, что вы ничего не запомните.
Как только Чикайя смог встать, колыбель откинула крышку и позволила ему пройтись по рекреационной комнате. Он вытянул руки и размял мышцы, покрутил головой, согнулся и выпрямился, проверяя позвоночник. Тем временем колыбель сверялась с показаниями кваспа, внося небольшие коррективы, необходимые для подгонки кинестетической обратной связи и синхронизации субъективного времени с базовой Реальностью. Неделю-другую он еще будет замечать некоторые отличия, но вскоре они потускнеют и развеются. И ощущение, будто его новая плоть — не более чем плохо подогнанная одежонка, наконец уйдет.
Его ожидала одежда настоящая, и ее уже проинформировали о физических параметрах тела, предпочтительных материалах, цветах и текстурах. Текущий дизайн был выдержан в фиолетовом и желтом, одеяние выглядело светлым, но не цветастым. Он не стал его менять или просматривать альтернативные варианты.
Одеваясь. Чикайя изучал свое зеркальное отражение в стене. От темных щетинистых волос до чуть поблескивавшего шрама на щиколотке правой ноги каждая деталь была воспроизведена в точности, на микрометровом уровне. В целом получилась идеальная копия его тела, каким оно было в день отбытия из родного мира. И едва ли кто-то смог бы отличить его от оригинала. Да и ему самому тело казалось знакомым, убедительным. Он не испытывал, как прежде, небольшой крепатуры в плечевых мускулах, которые разрабатывал и накачивал несколько недель перед путешествием, но, учитывая, как помяла и отформовала его ласковая колыбель, в этом не было ничего удивительного. Да, шрам не был в точности тем же шрамом, какой достался ему на память о детстве. Коллагеновые рубцы, покрывшие подзажившую кожу его собственного тела в возрасте двенадцати лет, состояли не из того же самого коллагена. Но разве в его взрослом теле они не претерпели бы изменений, даже если бы он никуда и не отправился? Организм и так меняется изо дня в день, сохраняя очень значительную, но все же неполную преемственность с предыдущими состояниями. И точно так же исподволь менялась вся Вселенная. Так или иначе все в ней было не более чем несовершенной имитацией вчерашнего аналога.
Впрочем, лишь в путешествиях и приходится делать выбор: отдать прошлое на переработку или же оставить позади его вечно растущее семя. Чикайя повернулся к колыбели и отдал приказ:
― Номер десять на вторсырье.
Он забыл, откуда взялось его десятое по
Колыбель сказала:
― Это не десятое тело, по моим подсчетам. Вы хотите переработать девятое?
Чикайя открыл было рот, собираясь запротестовать, но потом понял, что привычка его подвела. Покидая Пахнер[25] тридцать лет (и несколько субъективных часов) назад, он бы должен был отдавать себе отчет, что за время пересылки счетчик его тел и так уже уменьшится на единицу без всякого вмешательства с его стороны. Ему даже пальцем не пришлось пошевелить или слово обронить.
― Да, — сказал он. — Конечно. Девятое.
Оставив позади рекреацию, Чикайя возблагодарил судьбу за вновь обретенное чувство равновесия. Плита, на которой он стоял, была матовой, но парила внутри прозрачного пузыря диаметром около сотни метров, едва заметно качавшегося (чтобы создавать силу тяжести) на конце километрового троса. Повернувшись налево, он увидел звезды и четко осознал, что корабль вращается. Ось вращения совпадала с направлением полета. Звезды медленно поворачивались. Самые маленькие круги были окрашены льдисто-синим, но чем дальше от полюса искусственной небесной сферы, тем естественней становились их оттенки, под конец вообще отдавая едва заметной краснинкой. Что до правой половины неба, то там звезд не было. Ее заполняло однородное сияние, не подверженное допплеровскому сдвигу.[26] Настолько однородное, что глаз был бессилен зацепиться хоть за какой-то движущийся в этой среде объект. Никаких пятнышек, отмечавших усиление или ослабление яркости — их можно было бы заметить по мере вращения плиты.
Ничего.
С поверхности Пахнера Барьер мимозанского вакуума выглядел совсем иначе. Оттуда он представлялся сверкающей сферой, отливавшей в центре синевой и сталью, но сияние это по мере приближения к границе меняло оттенок под воздействием собственного допплеровского сдвига. Цветовой градиент четко очерчивал идеально сферическую форму Барьера. Впрочем, при некотором усилии воображения можно было представить себе, как по мере удаления от наблюдателя граница искривляется, расширяясь со скоростью в половину световой. Из-за этого, между прочим, относительная площадь скрытого Барьером неба не могла служить надежной мерой его близости. Переводя взор от ближайшей его точки к более удаленным, можно было совершить путешествие во времени в эпоху, когда Барьер отграничивал куда меньшее пространство. Звездный свет, задевший, окаймивший и очертивший сферу столетиями раньше, по существу не переносил к наблюдателю никакой информации о текущем ее размере. Когда Чикайя отправился в путь, Пахнеру оставалось два с небольшим года до поглощения Барьером. Впрочем, в предшествующее десятилетие форма границы не слишком изменилась. Как и раньше, при наблюдении с поверхности планеты она отделяла примерно сто двадцать градусов небесной сферы.
Чикайя отправлялся на Пахнер, чтобы побеседовать с потенциальными беженцами. Он был вынужден покинуть эту планету намного раньше, чем самые отчаянные из них (те планировали задержаться вплоть до самых последних секунд перед поглощением). Но, насколько ему было известно, из всех тех, кто собирался эвакуироваться, он был единственным, кому вздумалось подойти к Барьеру ближе, чем в момент бегства. Обреченные планеты не представляли никакого интереса как наблюдательные посты; когда интересующий объект приблизится на нужное расстояние, от него вообще-то уже надо удирать со скоростью света. «Риндлер»[27] и был таким вечным беглецом, но удирал не быстрее, чем требовалось. На скорости, равной скорости Барьера, поведение границы резко менялось: с наблюдательной плиты бесполезно было искать зловещую эмблему катастрофы, знакомую десяти тысячам обреченных цивилизаций. Барьер наконец выглядел таким, каким был на самом деле: бесструктурной, нематериальной, бескрайней стеной, разделявшей два совершенно чуждых мира.
― Чикайя! — окликнули его.
Он обернулся. Рядом находилось, пожалуй, около десятка человек, но все чем-то были заняты. Потом он заметил спешащую ему навстречу с распростертыми руками долговязую фигуру. Чикайя не узнал этого человека в лицо, но Посредник услужливо представил знакомую сигнатуру.
― Янн?
Чикайе уже много веков было известно, что Янн тоже направляется на борт «Риндлера». Но меньше всего он ожидал повстречать его здесь, на краю наблюдательной площадки. Они обменивались сообщениями через десятилетия и световые годы, и все это время Янн пребывал в бестелесной форме.
Полузнакомое существо остановилось перед ним.
― Ты как?
Чикайя улыбнулся.
― Я в отличной форме. А ты, кажется, слегка прибавил в весе.
Янн сконфуженно передернул плечами.
― Это в местной моде. Я по-прежнему нахожу это абсурдным: зафигачить миллионы тонн всякого хлама на такую орбиту взамен пары сотен килограммов оборудования и кваспов. Но приходится учитывать, что они уже опередили меня и реализовали эту идиотскую затею. Кроме того, большинство присутствующих на борту носят физические тела, и мне это тоже стоит принять во внимание. Мне надо в самую гущу событий. Иначе вообще не было смысла сюда лезть.
― В этом есть резон. — Признал Чикайя. Он терпеть не мог кого-то к чему-то принуждать или силком выводить из привычного облика. Но политические реалии оказались неумолимы.[28]
Если оптимисты правы в своих оценках, и нынешняя скорость наступления Барьера максимальна, простейшим выходом из затруднительной ситуации будет бегство. Коль скоро весь твой мир уже запущен в компактной, устойчивой к внешним воздействиям аппаратуре, разработанной специально для условий межзвездного пространства, перспектива существования под прикрытием щита, отводящего угрозу релятивистских столкновений с газопылевыми частичками, при постоянном ускорении до нужной скорости (половина световой плюс-минус сколько-то) прочь от угрозы, не представлялась немыслимой или неприемлемой. Около десятка бестелых общин и несчетное число разбросанных по всей Вселенной индивидов уже избрали такой путь.
Но людям, привыкшим существовать на поверхности планеты, состояние бесконечного бегства внушало скорее ужас. К настоящему моменту мимозанский вакуум уже поглотил больше двух тысяч обитаемых систем, и хотя большинство планетолюбивых беженцев соглашались на мгновенный перенос из одной точки перехода в другую на световой скорости, число доступных для эвакуации колоний сокращалось. Меньше чем через два тысячелетия старых, давно приспособленных для жизни колониальных миров не останется вовсе. В принципе бегство можно было длить до бесконечности. Новые пригодные для обитания миры уже были найдены и обработаны с помощью высокоскоростных спороформовщиков, за которыми проследовали колонисты-люди. Каждое из временных пристанищ прослужит немного дольше, чем предыдущее, сожранное Барьером. Люди понемногу свыкались с мыслями о неминуемой гибели каждого обитаемого мира, причем не через миллиарды лет, а в течение нескольких тысяч. Пройдет в шесть раз больше времени, чем во всей письменной истории Человечества, прежде чем вся Галактика будет потеряна. В свете таких перспектив безвидная пустота между соседствующими галактиками уже не выглядела устрашающей и непреодолимой.
Но и располагая набором спасательных кругов, нелегко было примириться с неизбежным, даром что Барьер не поглощал миры без предупреждения, и сценарий эвакуации не был окрашен кровавыми тонами. Если вообще существует физическая возможность обратить нововакуум вспять, заронить в него семя распада как противоядие семени творения, заброшенному мимозанцами, то Воплощенные единомышленники и друзья Чикайи не постояли бы за ценой, чтобы обрести ее. Не стоило даже заикаться в их присутствии о бесполезности и бессмысленности таких попыток.
Янн спросил:
― Ты только что с Пахнера?
Чикайя кивнул. Ему приятно было повидаться с Янном, но он с трудом выносил его пристальный взгляд. Крутящееся небо дезориентировало восприятие.
― А когда ты сюда прибыл?
Он не отслеживал последних перемещений Янна. Коммуникация между межзвездными странниками всегда была нелегка, сопряжена с помехами и временными лагами, а обмен информацией в непосредственной окрестности непрестанно растущей преграды сталкивался с дополнительными задержками и фрагментацией сигналов.
― Почти девять лет назад.
― Ха! Там-то я думал, что это ты не в своей тарелке.
Янн помедлил мгновение, интерпретируя эту метафору.
― Ты прежде бывал в космосе?
― Нет.
― И даже на орбиту не поднимался? — Он выглядел озадаченным.
Чикайя смутился. Для бестелого в прошлом существа Янн проявлял необычный интерес к тому, где был или не был его собеседник во плоти.
― А зачем бы мне туда путешествовать? В космос? Вакуум никогда не был особо привлекательным для туристов местечком.
Янн усмехнулся.
― Тебе придется по вкусу
― Разумеется.
Все сведения Чикайи о событиях на борту «Риндлера» безнадежно устарели — хотя и не на полновесные шестьдесят лет, какие отняло бы его тридцатилетнее в один конец путешествие в нормальных обстоятельствах. Он быстро подсчитал в уме и на всякий случай проконсультировался с кораблем; действительно, на борту прошло пятьдесят два года с момента приема последнего отчета, прочитанного на Пахнере им самим перед отбытием.
С наблюдательной площадки на прогулочную аллею вела лестница. Корабль состоял из шестнадцати разборных модулей, замкнутых в кольцо и соединенных тросами с концентратором. Передвигаться по этим тросам было невозможно, но между соседними модулями были перекинуты специальные умбилики.[30] Как только они спустились с наблюдательной плиты, Чикайя увидел двигатели, скученные в концентраторе: они темными громадами затмевали звезды в зените. Едва ли их еще придется запускать. Если Барьер внезапно ускорится, «Риндлер» не успеет спастись, и членам экипажа придется бежать той же дорогой, какой они сюда прибыли: в виде пакета данных. Даже если корабль погибнет мгновенно, большинство из них лишится воспоминаний за несколько часов, и не более того. Чикайя проинструктировал свой квасп на предмет регулярной отсылки резервных копий, и Янн, несомненно, проделал что-то в том же роде. Ему уже случилось однажды бежать от мимозанского вакуума этим путем.
Вид с узкой аллеи, по существу, мостика, дезориентировал его. В отсутствие визуальной линии горизонта, создававшейся плитой, самым заметным объектом оставался край Барьера. Чикайе показалось, будто он попал внутрь исполинской горизонтальной центрифуги, вращавшейся в плотном белом тумане на неопределимо большом расстоянии от поверхности неспокойного океана. Любая попытка отмести эту странноватую (чтоб не сказать больше) аналогию, напомнив себе, что на самом деле впереди фронт грандиозной ударной волны шириною в шесть сотен светолет, не придавала ему уверенности в своих силах.
Янн сообщил:
― У фракций появились собственные имена.
Чикайя застонал.
― Это дурной знак. Нет ничего хуже меток, скрепляющих внутригрупповую лояльность.
― И нет ничего хуже такой вот лояльности, укрепляющей нас в положении меньшинства. Мы Добытчики, а они Защитники. Так-то.
― Добытчики? А кто это придумал?
― Не знаю. Такие клички просто кристаллизуются из… вакуума.
― После ма-а-хонькой затравки, внесенной специалистами по спиновой динамике. Сдается мне, что нам оказали милость. Могли обозвать Извращенцами-Самоубийцами или Предателями-Капитулянтами.
― Нет-нет, такие прозвища тоже в ходу. Но они не имеют формальной окраски.
У Чикайи внезапно подкосились ноги. Он упал на дорожку и зажмурился.
Потом выдавил:
― Все в порядке. Секундочку… я приду в себя.
Янн мягким тоном заметил:
― Если эта картина так тебя беспокоит, почему бы нам не заменить ее чем-то более вдохновляющим?
Чикайя сердито помотал головой.
Его вестибулярный аппарат требовал прижаться к твердой поверхности, свернуться в комок, заблокировать все пути поступления противоречивых визуальных сигналов и терпеливо ждать, пока все не придет в норму. Он вытянул руки в стороны, тщательно следя за своими движениями и уговаривая себя, что сможет в любой момент вернуть равновесие. Затем открыл глаза и встал на ноги. Сделал пару глубоких вдохов.
После этого он пошел дальше.
― Но я должен отметить, что оба прозвища лишены практической ценности, — продолжил Янн. — Защитники не лучше нашего подготовлены ко встрече с мимозанским вакуумом. Но вот команда, работающая с планковскими червями, объявила о наборе новых добровольцев. У них ни дня без эксперимента. Если и есть предел гонки технологий, то, думаю, они к нему подобрались вплотную.
Поделиться книгой: