- Ю - ный у-бий- ца!

Он хватает меня за грудь и трясет как тюк с бельем, при каждом выговариваемом слоге.

Мне не приходит в голову сопротивляться или даже вырвать- ся и убежать: теперь я слаб, как крохотный изможденный зве- рек. То, что ч смотрю на него6 но не могу сказать ни единого слова, он понимает как признание моей вины. Но мой язык онемел. Даже ес- ли бы я захотел, я все равно не смог бы описать ему то потрясение, которое я пережил.

Слова, которые он выкрикивает мне в лицо, как безумный, с пеной на губах и потрясая кулаками перед моим лицом, глухо и отдаленно отдаются в моих ушах. Я слышу и вижу все, Но я не двигаюсь, я застыл, как загипнотизированный.

Я понимаю, что он все знает... что он видел, как мы вышли из лодки... как мы целовались... что он угадал, что я хочу убить старика, "чтобы его ограбить", как он кричит.

Я не защищаюсь, я больше не боюсь того, что он узнал о нашей тайне. Должно быть, так чувствует себя птица, кото- рая в объятиях змеи забывает свой страх.

VII

К Р А С Н А Я К Н И Г А

Ночью, во сне, меня бъет лихорадка. Внешний и внутренний миры переплетаются друг с другом, как море и воздух.

Я беспомощно раскачиваюсь на волнах моей бушующей крови, то теряя сознание и погружаясь в зияющую воронку черной безд ны, то взлетая в ослепительный свет раскаленного добела солн ца, сжигающего все чувства.

Чья-то рука крепко сжимает мою руку; когда мой взгляд соскальзывает с нее, и, утомленный множеством тонких петелек в кружевном манжете, начинает ползти выше по запястью, до мо- его сознания доходит туманная мысль:

"Это мой отец сидит здесь, рядом с моей постелью". Или это только сон? Я более не могу отличить реальность от галлюцинации, но всякий раз, когда я чувствую на себе его взгляд, я опускаю веки в мучительном сознании своей вины.

Как же все это произошло? Я никак не могу вспомнить. Нить памяти оборвалась в тот момент, когда я еще осознавал, что актер кричит на меня.

Мне ясно только одно: где-то, когда-то, при свете уличного фонаря по его приказанию я написал расписку и скрепил ее поддельной подписью моего отца. Подпись была настолько похо- жей, что когда я глядел на бумагу, прежде, чем он сложил и убрал ее, одно мгновенье мне казалось, что мой отец подписал ее своей собственной рукой.

Почему я это сделал? Мне кажется это настолько естест- венным, что даже сейчас, когда меня терзают воспоминания о содеянном, я уверен, что поступить иначе я просто не мог.

Сколько времени прошло с тех пор - одна ночь или целая жизнь? Сейчас мне кажется, что актер кричал на меня не несколько минут, а в течение целого года, украденного из моей жизни. По- том, когда он наконец по моей реакции понял, что дальше кричать бесполезно, он каким-то образом сумел убедить меня, что под- деланная подпись может спасти Офелию.

Единственный луч света сейчас, в моей лихорадке - это моя твердая уверенность: я никогда не сделал бы этого лишь для того, чтобы снять с себя подозрения в замысленном убийс- тве.

Когда я затем вернулся домой, я не могу вспомнить: было ли уже утро или еще ночь?

Мне кажется, что я сидел в отчаянии на могиле, сотряса- ясь от рыданий, и, судя по запаху роз, который я ощущал даже теперь, это была могила моей матери.

А может быть, запах исходит от букета цветов, который лежит там, на одеяле моей постели?

Но кто мог его туда положить?

"Боже мой, ведь мне нужно еще идти гасить фонари, - хлестнула меня внезапно, как плеть, мысль. - Разве уже не раз- гар дня? "

И я хочу подняться, но я так слаб, что не могу пошеве- лить ни одним членом. Я вяло опускаюсь назад. "Нет, еще ночь, " - успокаиваю я себя, потому что сразу перед глазами встает глубокая тьма.

Затем снова я вижу яркий свет и солнечные лучи, играющие на белой стене; и вновь на меня нападает чувство вины за не- исполненный долг.

"Это волны лихорадки бросают меня в волны фантазии" - го- ворю я себе, но я бессилен перед тем, что над моим ухом все громче и отчетливее звучит ритмическое, выплывающее из сна, такое знакомое хлопанье в ладоши. В такт ему все быстрее и быстрее сменяется день и ночь, ночь и день, без остановки, и я должен бежать... бежать..., чтобы вовремя зажечь фонари... погасить... зажечь... погасить...

Время несется за моим сердцем и хочет схватить его., но всякий раз биение сердца опережает время на один шаг.

"Вот сейчас, сейчас я утону в потоке крови, - чувствую я, - она вытекает из раны в голове точильщика Мутшелькнауса и бьет ключем между его пальцев, когда он пытается закрыть рану рукой".

Сейчас я захлебнусь! В последний момент я хватаюсь за жердь, торчащую из бетонного берега, крепко за нее цепляюсь и стискиваю зубы, напрягая гаснущее сознание:

"Держи свой язык за зубами, иначе он выдаст в лихорадке то, что ты подделал подпись своего отца! "

Внезапно я становлюсь более пробудившимся, чем обычно я бывал в течение дня, и более живым, чем обычно в своих снах.

Мой слух так обострен, что я слышу малейший шорох - как вблизи, так и вдалеке. Далеко-далеко, по ту сторону деревьев, на том берегу, щебечут птицы, и я отчетливо слышу шепот моля- щихся в церкви Пресвятой Богородицы.

Разве сегодня воскресение?

Странно, что даже гул органа не может заглушить тихий ше- пот прихожан. Удивительно, что сейчас громкий звук не покрыва- ет тихий и слабый!

Почему в доме внизу хлопают двери? Ведь я думал, что на нижних этажах никто не живет. Только старая пыльная рухлядь стоит там внизу, в комнатах.

Может это наши вдруг ожившие предки?

Я решаю сойти вниз; ведь я так свеж и бодр, почему бы мне этого не сделать?

Внезапно мне приходит в голову мысль: а для чего я должен брать с собой свое тело? Ведь нехорошо наносить визиты своим предкам среди бела дня в одной ночной рубашке!

Кто-то стучит в дверь; мой отец встает приоткрывает ее и говорит сквозь щель почтительно: "Нет, дедушка, еще не время. Ведь Вы знаете, что Вам нельзя к нему, до тех пор, пока я не умер. "

То же самое повторяется девять раз.

На десятый раз я знаю точно: сейчас там стоит сам основа- тель рода. Я не ошибся, и как доказательство этому вижу глу- бокий, почтительнейший поклон моего отца, широко распахиваю- щего дверь.

Сам же он покидает комнату, и по тяжелым медленным шагам, сопровождаемым стуком трости, я понимаю: кто-то подходит к моей кровати.

Я не вижу его, потому что мои глаза закрыты. Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что я не должен их отк- рывать.

Но сквозь веки, я отчетливо, как через стекло, вижу свою комнату и все предметы в ней.

Основатель рода откидывает одеяло и кладет правую руку с отведенным под прямым углом большим пальцем мне на шею.

"Вот этаж, - произносит он монотонно, как священник мо- литву, - на котором умер твой дед, ожидающий сейчас воскресе- ния. Тело человека - это дом, в котором живут его умершие предки.

В некоторых "домах", то есть в некоторых телах людей иногда мертвые пробуждаются до того, как настанет время их воскресения. В таком случае о доме говорят, что в нем посели- лось привидение, а о человеке - что в нем поселился дьявол. "

Он снова надавливает ладонью с отведенным большим пальцем - на этот раз на грудь.

- А здесь похоронен твой прадед!

И так он прошел по всему телу сверху вниз: по животу, бедрам, коленям, вплоть до ступней.

Когда он положил свою руку на ступни, он сказал:

- А здесь живу я! Потому что ноги - это фундамент, на ко- тором покоится дом; они суть корень и связывают человека с матерью-землей, по которой ты ходишь.

Сегодня - день, следующий за глубокой ночью твоего зимне- го солнцестояния. Это день, когда в тебе начинают воскресать мертвые.

И я - первый. "

Я слышу, как он садится на мою кровать, и по шороху стра- ниц книги, которую он время от времени листает, догадываюсь: он читает мне что-то из фамильной хроники, о которой так час- то говорил мой отец.

Тоном литаний, усыпляющих мои внешние чувства и, напро- тив, все больше и больше возбуждают мои внутренние, так, что подчас чувство пробужденности становится невыносимым, в меня проникают слова:

" Ты - двенадцатый, я был первый. Счет начинается с "од- ного" и заканчивается двенадцатью. Это тайна вочеловечивания Бога.

Ты должен быть вершиной дерева, которая увидит животворя- щий свет; я корень, который просветляет силы мрака. Но когда рост древа завершается, ты становишься мной, а я - тобой.

Акация - это то, что в раю называется древом жизни. Люди говорят, что она волшебная. Обрежь ее ветви, ее крону, ее корни, воткни ее, перевернув, в землю и ты увидишь: то, что было кроной, станет корнем, что было корнем, станет кро- ной. Потому что все ее клетки проникнуты единством между "Я" и "Ты".

Поэтому я сделал ее символом в гербе нашего рода! Поэтому и растет она, как знак, на кровле нашего дома.

Здесь на земле - это только образ, так же, как все формы здесь суть только образы, но в царстве нетленного ее называ- ают первой среди де ревьев. Иногда в своих странствиях по ту и по сю сторону ты чувствовал себя стариком. Это был я - твой фундамент, твой корень, твой первопредок. Ты ощущал мое присутствие.

Нас обоих зовут "Христофор", потому что я и ты - одно и то же. Я был подкидышем, как и ты, и однако в моих странствиях я нашел Великого отца и Великую мать. Малого отца и малой матери я так и не нашел. Ты же, напротив, отыскал малого отца и малую мать. Великого же отца и Великую мать - пока еще нет!

Поэтому я - начало. а ты - конец! Когда мы сольемся друг с другом, тогда колесо вечности для нашего рода замкнется.

Ночь твоего зимнего солнцестояния - это день моего воск- ресения. Когда ты будешь старым, я стану юным. Чем беднее бу- дешь ты, тем богаче я.

Ты открыл глаза, значит, я должен закрыть свои; ты закрыл их - тогда я снова могу видеть. Так было до сих пор.

Мы противостояли друг другу, как бодрствование и сон, как жизнь и смерть, и могли встретить друг друга только на мосту сновидений.

Вскоре все изменится. Время пришло! Время твоей бедности, время моего богатства. Ночь зимне- го солнцестояния была границей. Тот, кто не созрел, тот проспит эту ночь или заблудится в темноте. В нем первопредок будет лежать в могиле вплоть до Великого дня Страшного суда.

Одни - те, кого называют умеренными и кто верит лишь в тело и избегают грехов из страха перед людским мнением, - принадлежат к неблагородным, безродным и презирающим свой род; другие - просто слишком трусливы, чтобы совершить грех; они предпочитают этому спокойствие и уверенность.

Но в тебе течет благородная кровь, и ты хотел совершить убийство ради любви.

И вина и добродетель должны стать одним и тем же, так как и то и другое - лишь бремя, а несущий бремя никогда не сможет стать свободным, господином, бароном.

Тот учитель, которого надывают Белым Доминиканцем простил тебе все грехи, в том числе и будущие, потому что он знает все то, что должно произойти. Ты, однако, воображаешь, что в твоих руках совершать потупок или нет. Белый Доминиканец дав- но уже свободен от тяжести и добрых и злых дел и поэтому сво- боден от всяких иллюзий. Но тот, кто несет на себе бремя вины или добродетели, как мы с тобой, тот все еще пребывает в ил- люзии.

Мы сможем освободиться от этого только благодаря тому способу, о котором я говорил тебе.

Белый Доминиканец - великий пик, поднявшийся из первона- чальной бездны, из прадревнего корня.

Он - это сад, деревья в котором - это ты и я и нам подоб- ные. Он Великий путешественник, мы с тобой - малые. Он из вечности снизошел в бесконечность, мы стремимся под- няться из бесконечности в вечность.

Кто преступил границу, тот стал звеном в цепи - цепи, сложенной из невидимых рук, которые не выпускают друг друга до конца дней; тот отныне принадлежит к братству, в котором каждому уготована своя особая миссия.

В этой цепи нет двух одинаковых звеньев, которые были бы похожи друг на друга, так же, как и среди человеческих су- ществ на земле не существует двух, с одинаковой судьбой.

Дух этой общности пронизывает всю нашу землю. Он вечен и вездесущ. Он животворящий дух в Великой Акации.

Из него произошли религии всех времен и народов. Они под- вержены изменению, он - постоянен.

Тот, кто стал вершиной кроны и сумел осознать свой прад- ревний корень, вступает в это братство через опыт мистерии, называемой: "Переплавление трупа в меч".

Некогда в Древнем Китае тысячи и тысячи были участниками этого таинственного действа, но об этом времени до нас дошли лишь скудные свидетельства.

Послушай же! Существует особая операция, которая называ- ется "ШИ-КИАЙ" - "расстворение трупа"; есть и другая, которая называется "Киеу-Киай", то есть "выплавление меча". "Расство- рение трупа" - это состояние, в котором форма умершего ста- новится невидимой, а его "Я" причисляется к рангу бессмерт- ных.

В некоторых случаях тело просто теряет свой вес или сох- раняет лишь видимость умершего. Но при "выплавлении меча" в гробу на месте трупа появляется меч.

Это - волшебное оружие, предназначенное для времен Пос- леднеЙ Великой Битвы.

Оба метода - это искусство, практикуемое теми мужами, кто далеко продвинулись по Пути, избранному учениками.

Предание из тайной "Книги Меча" гласит:

"При расстворении трупа человек умирает, а потом снова возвращается к жизни. При этом иногда случается, что голова отделяется и откатывается в сторону. Иногда случается, что форма тела сохраняется, кости же исчезают.

Высшая категория среди расстворенных может все восприни- мать, но они никогда не действуют, другие же способны расс- творить свой труп прямо среди бела дня. За это их стали назы- вать Летающими Бессмертными. Если они захотят, они могут среди дня мгновенно исчезнуть, как будто провалившись сквозь землю.

Таким был единородный сын Хоои-нана, по имени Тунг-Чунг-Хью. В юности он практиковал дыхательные упражне- ния, просветляя с их помощью тело. Однажды он был несправед- ливо обвинен и брошен в тюрьму. Но он расстворил свой труп.

Некто из Лиеу-Пинг-Ху не имел ни имени, ни фамилии. В конце эпохи правления династии Хань он был старейшиной Пинг-Ху в Киеу-Кианг. Он практиковал искусство врачевания и помогал людям в горе и нужде так милосердно, как будто это была его собственная боль. Во время одного из своих путешест- вий он встретился с бессмертным Чеу-Чинг-Чи, который открыл ему таинственное бытие Пути.

Позже и он расплавил свой труп и исчез. "

Я услышал шелест листьев - это предок перевернул несколь- ко страниц, прежде чем он продолжил:

- Тот, кто обладает Красной Книгой, растением бессмертия, пробужденным дыханием Духа и секретом того, как оживляют пра- вую руку, тот может переплавить свой труп.

Я прочитал тебе истории из жизни людей, которые расплави- ли свои трупы, чтобы укрепить тебя в вере... что были и дру- гие, которые сделали это прежде тебя...

С этой же целью в христианском Евангелие описывается Воскресение Иисуса из Назарета.

Теперь я хочу рассказать тебе о тайне руки, о тайне дыха- ния и о чтении Красной Книги.

Эта книга называется Красной, потому что, в согласии с древним верованием Китая, красный цвет - это цвет одежд высше- го из совершенных, который пребывает на Земле на благо всего человечества.

И подобно тому, как не способен постичь смысла книги че- ловек, который лишь держит ее в руках и перелистывает страни- цы, не вчитываясь, так и конец человеческой жизни не принесет ничего тому, кто не сумел постичь ее смысла.

Для него события следуют друг за другом, как страницы книги, перелистываемые рукой смерти; и он знает только одно: они бессмысленно появляются и исчезают, пока книга не подой- дет к концу.

Обычный человек и не подозревает, что эту книгу будут от- крывать снова и снова, до тех пор, пока он сам не научится читать.

И до тех пор, пока он не сможет научиться этому, жизнь для него - лишь бессмысленная игра, в которой радость всегда перемешана со страданием.

И когда он постигнет, наконец, этот тайный язык жизни, его Дух оживет и начнет читать вместе с ним.