И, затаив дыхание, я пробую сопротивляться внезапно обу- явшему меня ужасу, который начинает душить меня, поскольку я ненароком проник в его тайну. Я слишком слаб, чтобы стать господином над собственным страхом, поскольку я не знаю, ни где, ни когда, ни как я должен напасть на него. И поэтому он, а не я, безраздельно владеет моим сердцем, давит на него, чтобы вершить мою судьбу по своей собственной воле, вообще не считаясь со мною.

Я пытаюсь успокоиться и при этом говорю себе: "Офелии ни- чего не угрожает, пока я не с ней. " Но у меня не хватает сил последовать совету моего рассудка - не спускаться сегодня в сад.

Я отбрасываю эту мысль, едва успев ее осознать. Я вмжу ловушку, которую готовит мне мое сердце, и все-таки я вступаю в нее: ведь моя тяга к Офелии сильнее голоса разума. Я подхо- жу к окну и смотрю вниз на реку, чтобы собраться с духом и силами - чтобы быть готовым столкнуться лицом к лицу с какой- то опасностью, которая сейчас кажется мне неотвратимой и ко- торая страшит меня. Но вид немой, бесчувственной беспрерывно текущей вниз воды действует на меня столь устрашающе, что я не сразу замечаю звон башенных часов.

Внезапно меня поражает глухая мысль: " Эта река несет рок, которого ты больше не сможешь избежать. "

Затем я пробуждаюсь от вибрирующего металлического звона - страх и подавленность сразу исчезают.

Офелия!

Я вижу, как мелькает ее светлое платье в саду. - Мой мальчик, мой милый, милый мальчик, я так боялась за тебя целый день! - А я за тебя, Офелия! - хочу я сказать, но она обнимает меня и ее уста сливаются с моими. - Ты знаешь, я думаю, мы видимся сегодня в последний раз, мой любимый, мой бедный мальчик!

- Боже мой! Что-нибудь случилось, Офелия? Пойдем, пойдем скорее в лодку, там мы будем в безопасности.

- Да. Пойдем. Там мы, возможно, укроемся... от него. "От него"! В первый раз она упомянула о "нем"! Я чувствовал, как дрожит ее рука, как безграничен, должно быть, ее страх перед "ним"!

Я хочу повести ее к лодке, но она некоторое время сопро- тивляется, как будто не может сойти с места.

- Пойдем, пойдем, Офелия, - зову я, - не бойся. Скоро мы будем на том берегу. Туман...

- Я не боюсь, мой мальчик. Я только хочу... - она запну- лась. - Что с тобой, Офелия? - Я обнимаю ее. - Ты меня больше не любишь, Офелия? - Ты знаешь, как я люблю тебя, Христофор, - просто гово рит она и долго молчит.

- Разве мы не пойдем к лодке? - спрашиваю я ее шепотом. - Я так тоскую по тебе.

Она осторожно отстраняет меня, делает шаг назад к скамей- ке, где мы обычно сидели, и гладит ее, погруженная в свои мысли.

- Что с тобой, Офелия? Что ты делаешь? Тебе больно? Я чем - нибудь огорчил тебя?

- Я хочу только... я хочу только попрощаться с любимой скамейкой! Ты знаешь, мой мальчик, мы здесь впервые поцелова- лись!

- Ты хочешь от меня уйти? - вдруг вскрикиваю я. - Офелия, Боже мой, этого не может быть! Что-то произошло, а ты мне не говоришь! Неужели ты думаешь, я смогу жить без тебя?

- Нет, успокойся, мой мальчик! Ничего не произошло! - ти- хо утешает она меня и пытается улыбнуться, но, так как лунный свет освещает ее лицо, я вижу, что глаза ее полны слез. - Пойдем, мой дорогой мальчик, пойдем, ты прав, пойдем в лодку!

С каждым ударом весла у меня становится легче на сердце; чем шире пространство, отделяющее нас от темных домов, с их мерцающими, подсматривающими глазами, тем надежней защищены мы от всякой опасности.

Наконец, из тумана показываются кусты вербы, окаймляющие противоположный берег; река становится спокойной и не такой глубокой, и мы незаметно оказываемся под свисающими ветвями.

Я поднимаю весла и сажусь рядом с Офелией на корме. Мы нежно обнимаемся. - Почему ты была такой печальной, моя любовь? Почему ты сказала, что хочешь попрощаться со скамейкой? Ведь правда, ты никогда меня не оставишь?

- Однажды это должно случиться, мой мальчик! И этот час становится все ближе... Нет, нет, не надо сейчас грустить... Возможно, до этого еще далеко. Давай не будем об этом думать.

- Я знаю, что ты хочешь сказать, Офелия. - Слезы подсту- пают к моим глазам, и в горле встает комок. - Ты хочешь ска- зать, что, когда ты уедешь в столицу и станешь актрисой, мы больше с тобой никогда не увидимся? Ты думаешь, я не приходил в ужас, днями и ночами представляя, как все это будет? Я знаю точно, я не вынесу этой разлуки! Но ты сама сказала, что это произойдет не раньше, чем через год!

- Да, едва ли раньше, чем через год.

- А к тому времени я что-нибудь придумаю, чтобы быть с тобой вместе в столице. Я упрошу своего отца, я на коленях умолю, чтобы он разрешил мне учиться там. Когда я стану са- мостоятельным и получу профессию, мы поженимся и никогда больше не расстанемся! Разве ты не любишь меня больше, Офе- лия? Почему ты ничего не говоришь? - спрашиваю я испуганно.

По ее молчанию я угадываю ее мысли, и для меня это удар в самое сердце. Она думает, что я слишком молод и строю воздуш- ные замки. Я чувствую, что это так, но я не хочу... я не хочу думать о том, что мы должны расстаться! Я был бы счастлив, если бы хотя бы на мгновение мы могли бы поверить в возможность чуда.

- Офелия, выслушай меня!

- Пожалуйста, пожалуйства, не говори сейчас, - просит она. - Позволь мне помечтать!

Так мы сидим, тесно прижавшись друг к другу, и долго молчим. Лодка стоит спокойно, и перед нами - ярко осве- щенный лунным светом отвесный песчаный берег.

Вдруг она тихонечко вздрагивает, как будто очнувшись от сна. Я глажу ее руку, успокаивая. Наверное, ее спугнул какой-то шорох. Неожиданно она спрашивает: "Не можешь ли ты мне кое-что пообещать, мой дорогой Христиан? "

Я ищу слова клятвы... я хочу сказать ей, что готов ради нее пойти на любые пытки...

- Пообещай мне, что ты меня... что, когда я умру, ты ме- ня похоронишь подле нашей скамейки в саду!

- Офелия!

- Только т ы должен будешь меня похоронить и только в э т о м м е с т е! Ты слышишь? Никого при этом не должно быть, и никто не должен знать, где я лежу! Послушай! Я очень люблю эту скамейку! Я буду всегда там, как если бы я вечно ждала тебя!

- Офелия, пожалуйста, не говори так! Почему ты думаешь сейчас о смерти? Если ты умрешь, я умру вместе с тобой! Разве ты не чувствуешь...?

Она не дала мне договорить.

- Христиан, мальчик мой, не спрашивай меня, пообещай мне то, о чем я тебя попросила!

- Я обещаю это тебе, Офелия, я клянусь тебе в этом, хотя я не могу понять, что ты этим хочешь сказать.

- Я благодарю тебя, мой милый, милый мальчик! Теперь я знаю, что ты сдержишь свое обещание.

Она плотно прижимается своей щекой к моей, и я чувствую, как ее слезы текут по моему лицу.

Ты плачешь, Офелия? Доверься мне, скажи, почему ты так несчастна? Возможно, тебя мучают дома? Пожалуйста, ну скажи мне, Офелия! Я не знаю, что мне делать от горя, когда ты мол- чишь!

- Да, ты прав, я не должна больше плакать. Здесь так прекрасно, так тихо и так похоже на сказку. Я несказанно счастлива оттого, что ты со мной рядом, мальчик мой!

И мы страстно и горячо целуемся, пока не теряем голову.

С радостной уверенностью смотрю я в будущее. Да, так и будет! Все будет именно так, как я себе представлял тихими ночами.

- Ты думаешь, что будешь счастлива, став актрисой? - спрашиваю я ее, полный тайной ревности. - Ты действительно уверена, что это так уж хорошо, когда люди хлопают тебе и бросают цветы на сцену?

Я становлюсь на колени перед ней. Она сложила руки на подоле и смотрит задумчиво на поверхность воды вдали.

- Я никогда не думала, что это хорошо, мой Христоан. Я думаю, что все это отвратительно, если это - чистое лицеме- рие, но совсем уж бесстыдно переживать все это по-настоящему, чтобы через минуту отбросить маску и получить вознаграждение. И делать это изо дня в день, всегда в один и тот же час!... Мне кажется, что я должна буду торговать собственной душой, как на панели...

- Тогда ты не должна этого делать! - вскричал я, и все во мне напряглось. - Завтра прямо с утра я поговорю с моим от- цом. Я знаю, он поможет тебе. Я это точно знаю! Он бесконечно добр и милосерден! Он не потерпит, чтобы они принуждали те- бя...

- Нет, Христиан, не делай этого! - прерывает она меня спокойно и твердо. - Ни моя мать, ни я не хотим, чтобы ты делал это. Иначе погибнут все ее тщеславные планы. Я ее не люблю! Я ничего не могу поделать... Я стыжусь ее... - добавила она полушепотом, отвернувшись. - И это всегда стоит между нами... Но моего... моего отца я люблю. Почему я должна скрывать, что он мой ненастоящий отец? Ты ведь знаешь это, хотя мы никогда не го- ворили об этом? Мне тоже этого никто не говорил, но я знаю, я это интуитивно почувствовала еще ребенком. Это чувство было отчетливее, чем любое твердое знание. Он ведь не догадывает- ся, что я не его дочь, но я была бы счастливее, если бы он это знал. Тогда, возможно, он не любил бы меня так и не мучался бы до смерти из-за меня.

О, ты не знаешь, как часто еще ребенком я была близка к тому, чтобы сказать ему это! Но между им и мной стоит ужасная стена. Ее возвела моя мать. Насколько я помню, за всю жизнь мне удалось переброситься с ним с глазу на глаз лишь парой слов. Маленькой девочкой я не должна была сидеть у него на ко- ленях, не должна была целовать его. "Ты запачкаешься, не дотрагивайся до него! " - говорили мне. Я всегда должна была быть светлой принцессой, а он - грязным, презренным рабом. Просто чудо, что этот отвратительный, ядовитый посев не пустил в мо- ем сердце корни.

Я благодарю Бога, что он не позволил этому произойти! И все-таки иногда я думаю: будь я в действительности бесчувс- твенным, высокомерным чудовищем, это неописуемое сострадание и жалость к нему не разрывали бы меня на части. И иногда я кляну судьбу, уберегшую меня от этого!

Иногда у меня кусок в горле застревает, когда я думаю о том, что он, чтобы нас обеспечить, работает, раздирая руки в кровь. Вчера, не закончив ужин, я вскочила из-за стола и по- бежала вниз, к нему.

Мое сердце было так переполнено, что мне казалось: в этот раз я смогу ему все... все сказать. Я хотела попросить его: выкинь нас обеих, как чужих собак, мать и меня... Мы большего и не стоим! А его, его... этого низкого страшного шантажиста, который, должно быть, мой настоящий отец, задуши! Убей его твоими честными сильными руками труженика! Я хотела ему крик- нуть: "Возненавидь меня, как только может возненавидеть чело- век, чтобы я, наконец, стала свободной от этой чудовищной, сжигающей жалости! "

Тысячу раз я умоляла: "Отец небесный, пошли ему ненависть в сердце! " Но я думаю, что, скорее река потечет вспять, чем это сердце исполнится ненависти.

Я уже взялась было за ручку двери мастерской и заглянула в окно внутрь. Он стоял у стола и писал там мелом мое имя. Единственное слово, которое он умеет писать! И тут меня покинуло мужество. Навсегда. Если бы я смогла войти, я знаю, все было бы бесповоротно. Или он, не слушая меня, все время бы произносил: "Моя су- дарыня, дочь Офелия! "- как он это каждый раз делает, когда меня видит; или он бы меня понял и... и сошел бы с ума!

Видишь, мальчик мой, поэтому не нужно мне помогать! Смею ли я разбить вдребезги то единственное, на что он надеет- ся? Разве это будет не моя вина, если его бедная душа окончательно пог- рузится в вечную ночь? Нет, мне остается одно: стать тем, ра- ди чего он мучался дни и ночи - сверкающей звездой в его гла- зах! В глазах же моей собственной души - духовной блудницей!

Не плачь, мой милый, хороший мальчик! Не надо плакать! Я тебе сделала больно? Иди сюда! Ну, будь умницей! Разве ты бы любил меня больше, если бы я думала иначе? Я тебя напугала, мой бедный Христиан? Смотри, может быть, не так уж все и пло- хо, как я описала! Может, я слишком сентиментальна и вижу все в искаженном и преувеличенном свете. Когда целыми днями нап- ролет человек должен беспрерывно декламировать монолог Офе- лии, от этого остается сильный осадок. В этом жалком искусс- тве комедиантов есть нечто порочное, что разлагает и убивает душу.

Послушай, а вдруг произойдет невиданное, удивительное чу- до, и в столице меня встретят с литаврами и трубами, и мгно- венно... все... все ... будет хорошо?

Она громко и искренне рассмеялась и осушила губами мои слезы, но я ясно почувствовал, что она сделала это специаль- но, чтобы ободрить меня, чтобы я разделил с ней ее веселость. К моей глубокой печали о ней примешивалось еще другое чувство, которое разрывало меня на части. Я со скорбью осоз- навал, что она старше меня не только по земным годам - нет, я был ребенком по сравнению с ней в каком-то более глубоком смысле.

Все это время, с тех пор, как мы узнали и полюбили друг друга, она скрывала от меня свою скорбь и все свои муки. А я? При каждой возможности изливал перед ней самую незначитель- ную, самую инфантильную мою заботу.

По мере того, как я осознавал, насколько ее душа более зрела и взросла, чем моя, корни моих чаяний таинственно обры- вались. Она, долж но быть, чувствовала то же самое, потому что все время горячо и нежно обнимала и целовала меня, так, что внезапно ее ласки показались мне м атеринскими.

И я говорю ей самые ласковые и теплые слова, которые я только могу придумать, но в мозгу моем скачут неопределенные, но навязчивые мысли: "Я должен сделать хоть что-нибудь! Только лишь действия могут меня сделать достойным ее! Но как я могу ей помочь? Как я могу ее спасти? "

Я чувствую, как страшная черная тень поднимается во мне, как нечто бесформенное сдавливает мое сердце. Я слышу шепот сотен хриплых голосов над моим ухом: "Ее приемный отец, этот идиотский точильщик. это он - преграда! Преодолей ее! Унич- тожь его! Кто об этом узнает? Трус, почему ты боишься себя самого? "

Офелия отпускает мои руки. Она мерзнет. Я вижу, что она дрожит. Неужели она угадала мои мысли? Я жду, пока она что-ни- будь скажет, что-нибудь, что даст мне хотя бы тайный намек, ч т о я должен сделать.

Все ждет во мне: мой мозг, мое сердце, моя кровь. Даже шепот в моих ушах смолк и тоже ждет. Ждет, затаившись, с дь- явольской уверенностью в конечной победе.

Она говорит - и я слышу, как ее зубы стучат от внутренне- го холода... она, скорее, бормочет, нежели говорит:

- Быть может, ты сжалишься над ним, Ангел Смерти? Черная тень во мне внезапно превращается в белое ужасающее пла- мя, переполняющее меня с головы до ног.

Я вскакиваю, хватаюсь за весла: лодка как-будто только и ждет этого знака. Она плывет все быстрее и быстрее, и мы пе- ресекаем течение, приближаясь к нашему берегу, к улочке Пе- карский ряд.

Мерцающие глаза домов снова светятся из темноты. С лихо- радочной быстротой поток несет нас к плотине, туда, где река покидает город.

Любовь прибавляет мне силы, и я гребу прямо к нашему до- му. Белая пена вздымается вдоль бортов. Каждый мой гребок укрепляет мою безумную решимость! Кожа ремней в уключинах скрипит: "Убей! Убей! Убей! "

Затем я привязываю лодку к одному из столбов на берегу и беру Офелию на руки. В моих руках она легка, как пух.

Я испытываю какую-то необузданную животную радость, как будто я в одно мгновение стал мужчиной телом и душой. И я быстро несу Офелию в сиянии фонарей в темноту узкого прохода.

Там мы долго стоит и целуемся в изнуряющей неистовой страсти. Теперь снова она - моя возлюбленная, а не нежная мать.

Шорох позади нас! Я не обращаю внимания: что мне до это- го! Затем она исчезает в передней дома. В мастерской то- чильщика еще горит свет. Он мерцает из-за мутного стекла, за которым жужжит токарный станок.

Я берусь за ручку и осторожно ее опускаю. Узкая полоска света появляется и тут же исчезает, когда я снова тихо закры- ваю дверь.

Я подкрадываюсь к окну, чтобы определить, где стоит то- чильщик. Он наклонился над станком, в руке у него сверка- ющий кусок железа, а между пальцев в полутьме комнаты разлетаются белые, тонкие, как бумага, стружки и падают вокруг гробов, как мертвые змеи. Внезапно я ощущаю страшную дрожь в коленях. Я слышу, как мое дыхание со свистом вырывается. Чтобы не упасть и не разбить оконное стекло, я вынужден прислониться плечом к стене.

"Неужели я стану подлым убийцей? " - раздается вопль в мо- ей груди. "Предательски, из-за спины, убить бедного стари- ка, который всю свою жизнь принес в жертву любви к моей... к своей Офелии! "

Внезапно станок остановился. Мотор затих. Мгновенно мерт- вая тишина обрушивается на меня.

Точильщик выпрямляется, слегка повернув голову, как будто прислушиваясь, откладывает долото и медленным шагом идет к окну. Все ближе и ближе. Его глаза устремлены прямо на меня.

Я знаю, что он не может меня видеть, потому что я стою в темноте, а он - на свету. Но если бы я даже знал, что он ви- дит меня, я не смог бы убежать, потому что силы покинули ме- ня.

Он медленно подходит к окну и смотрит в темноту. Между нашими глазами расстояние едва ли в ширину ладони, и я могу разглядеть каждую морщинку у него на лице.

Выражение безграничной усталости лежит на нем; он медлен- но проводит рукой по лбу и смотрит полуудивленно-полузадумчи- во на свой палец, как человек, который видит на нем кровь и не знает, откуда она взялась.

Слабый проблеск надежды и радости появляется в его движе- ниях, и он наклоняет голову, терпеливо и покорно, как муче- ник, ждущий смертного удара.

Я понимаю, что сейчас его Дух говорит мне. Его затуманенный мозг не ведает, почему ему все это при- ходится делать. Его тело - это лишь отражение его души, кото- рая шепчет через него: "Избавь меня от земных оков ради моей любимой дочери! "

Теперь я знаю: это должно свершиться! Сама милосердная смерть будет двигать моей рукою! ? Не должен ли я спрятаться за ее спиной во имя моей любви к Офелии? Сейчас я впервые вплоть до последних глубин мо- ей души ощущаю, что должна была ежедневно чувствовать Офелия, терзае- мая постоянной мукой сострадания к нему... к нему, самому достойному сострадания из всех страждущих. Это чувство столь сильно захватило меня, что мне казалось, что я сгораю, подоб- но Геркулесу в ядовитых Нессовых одеждах!

Но как все это совершить? Я не могу представить себе это. Той железякой раскроить ему череп?

Смотреть в его угасающий взор?

Вытащить его труп в узкий проход и сбросить в воду? Но как я, с руками навсегда запачканными кровью, смогу вновь целовать и обнимать Офелию?

Как я, подлый убийца, буду ежедневно смотреть в добрые глаза моего милого, милого отца?

Нет! Я Чувствую, я никогда не смогу сделать э т о! Даже если должно произойти самое страшное, и я это совершу, я знаю, что вместе с трупом убитого, я сам утоплюсь в реке.

Я собираюсь с силами и проскальзываю к двери. Прежде чем взяться за ручку, я некоторое время стою, плотно сжав ладони, и пытаюсь произнести в сердце слова молитвы:

"Боже Всемилостливый, дай мне силы! "

Но мои губы не хотят произносить эти слова. Перестав во- обще подчиняться моему разуму, они шепчут:

"Господи6 если это возможно, да минует меня чаша сия! " В этот момент мертвую тишину разрывает удар медного колоко- ла и слова застывают у меня на губах. Воздух дрожит, земля качается: Это пробили башенные часы церкви Пресвятой Богородицы.

Внезапно мрак вокруг меня и внутри меня самого просвет- лел. И как будто из далеких, далеких просторов6 с тех гор6 которые я знаю по моим снам, я услышал голос белого домини- канца, того6 кто дал мне первую конфикрмацию и отпустил все мои грехи - прошлые и будущие. Он звал меня по имени:

"Христофор! Христофор! "

Чья-то рука опускается мне на плечо.

- Юный убийца!

Я знаю: это громовой бас актера Париса6 приглушенный и сдержанный, полный угрозы и ненависти, раздается в моих ушах, но я больше не могу сопротивляться.

Безвольно я позволяю ему вытащить себя в свет уличного фонаря. - Юный убийца! Я вижу: его влажные губы, отвисший нос пьяницы, заспанные бакенбарды, сальный подбородок - все светится в нем триум- фальной дьявольской родостью.