Глава 7

«Дорогая мамочка! Порадуйся за меня, я счастлива. У меня есть любимый человек. Он очень хороший, его зовут Вася. Он тракторист, он совсем не пьёт. Мамочка, мне уже восемнадцать лет, и я решила, что выйду за Васю замуж. В городе он жить не сможет, да и негде там. А здесь нам дадут большой хороший дом. Я пока живу у его сестры Лизаветы. Она очень хорошая. И мама у него хорошая, добрая такая. Ты не волнуйся, я понимаю, что институт нельзя бросать, я и не брошу. Я переведусь на заочный. Вася сказал, что он будет отпускать меня на сессии. А я здесь работать буду. Может, поварихой в столовой – у меня уже хорошо получается. Или на ферме. А что, коров доить научусь! Ты не волнуйся за меня, мамочка. Я уже взрослая. И у меня всё будет хорошо».

Шурочка поставила точку, ещё раз перечитала письмо. И пока писала, и сейчас, когда перечитывала, она не могла избавиться от ощущения, что на самом деле она не так счастлива, как убеждает в этом маму. Чувствовала она себя странно, будто у неё в голове сидело две Шурочки. Одна собиралась замуж за Васю, писала письмо маме и планировала остаться жить в деревне. Другая всё время пихалась острым локотком и нашёптывала: «Может, не надо?»

«Ну как же – не надо? – заспорила первая Шурочка. – У нас ведь случилось ЭТО. И он теперь хочет на мне жениться. И я его полюблю… обязательно…»

Шурочка вложила письмо в конверт, заклеила, написала адрес и застыла, глядя на такое знакомое, с детства родное название ташкентской улочки. Она представила мамино лицо, но оно вдруг сменилось другим женским лицом, носатым, с круглыми светло-серыми глазами в белесых ресницах, с жирными чёрными линиями на месте бровей, с яркой помадой на тонких губах и ярко-рыжими прядями на лбу. Потом в памяти всплыло мужское лицо, тоже со светло-серыми, глубоко посаженными глазами в обрамлении белёсых ресниц и тонкими губами под крупным с горбинкой носом. Вася был очень похож на свою маму, просто одно лицо.

Шурочка вдруг почувствовала волну щемящей тоски и сожаления, что всё произошло так быстро и… не совсем правильно, что ли. Когда Вася увёл её от девчонок, Шурочка рассчитывала совсем на другое. Деревня, луна, звёзды, тракторист – всё это было так красиво, так романтично. Почти как в книжках! Дальше, по сюжету он должен был встречать с ней рассвет на берегу реки (правда, реки нет поблизости. Ну пусть тогда в поле встречает!) Собирать ей букеты полевых цветов (блин, осень, отцвели уже… Ну тогда из рябиновых веток!)Они должны были полюбить друг-друга красивой любовью. Такой, какую она предвкушала, и ждала, и звала уже целый год! И только потом – ЭТО.

А получилось не так. В тот вечер Вася провел Шурочку вдоль берега пруда и вывел к трём березам. Они росли очень близко друг к другу и образовывали что-то вроде беседки. Под берёзами кто-то соорудил нечто вроде скамейки: нетолстое бревнышко, пристроенное на два кругляша. Шурочка уселась на брёвнышко, Вася примостился рядом и обнял её за плечи. Впервые в жизни её обнимал мужчина! Шурочка не возражала, но и плохо представляла, что нужно делать дальше.

– Как же тут красиво! – сказала она романтическим голосом, откинулась на Васино плечо и запрокинула голову, как бы пытаясь разглядеть звёзды сквозь шуршащую над головой листву.

– Ага, ничё так, – отозвался Вася, взял Шурочку за плечи, развернул к себе, близко-близко придвинул к ней лицо.

«Сейчас поцелует, – догадалась Шурочка. – Интересно, а куда он денет свой нос?»

Вася нос куда-то дел и впился в Шурочкины губы так, что она почувствовала привкус собственной крови. Потом, оторвавшись от её рта – Шурочка почувствовала, как распухают губы, – Вася принялся целовать шею, одной рукой сдвигая высокий ворот свитера, а второй забираясь под свитер снизу и путаясь в крае футболки.

– А ничё так сиськи у тебя, крепкие. Маленькие только, – прокомментировал он, добравшись-таки до Шурочкиной груди и пошарив по ней ладонью. Ладонь была жёсткой и шершавой. Романтика резко закончилась, и Шурочка начала отодвигаться.

– Ты чё, обиделась? – Вася заглянул ей в лицо.

Обиделась! Да она вообще перестала понимать, что происходит! А где рассветы? А букеты где? И рука эта на груди… Неприятно.

– Неловко как-то, вдруг увидят, – сказала Шурочка, окончательно освобождаясь. И словно в подтверждение кто-то невидимый в ночи заорал нетрезвым голосом частушку. Орала женщина, явно неблизко, но звуки в ночном воздухе долетали до них почти отчётливо:

«Тракториста полюбила, один раз ему дала, две недели сиськи мыла и соляркою…» – Дальше Шурочка не разобрала.

– Ладно, – согласился Вася и положил руку ей на плечо. – Пошли тогда, это, ко мне в гости. Посмотришь, как я живу. Да ты не бойся, не обижу. И мать дома, это, чаю попьем.

Анна Михайловна встретила Шурочку радушно:

– Здравствуй, деточка. Задружила с моим Васей? Вот и хорошо! Чай пить будете?

– Будем. Мать, ты, это, собирай пока на стол, – откликнулся Вася и повёл Шурочку показывать избу.

Дом, как большинство в Гореловке, был сделан из чёрных круглых бревен. Снаружи эти дома казались хмурыми и неприветливыми. А изнутри, оказывается, был совсем обычным. Стены ровные, оклеены светлыми бумажными обоями. В Васиной комнате – в бледно-зелёную загогулину.

Шурочка присела на кровать с панцирной сеткой, огляделась. Шкаф, письменный стол, тумбочка – вот и вся обстановка. На тумбочке – книжка про Робинзона Крузо.

– Кто читает? – кивнула Шурочка в сторону книги.

– Я. В армии парень один, это, так пересказывал интересно про мужика этого. Я, это, сам захотел почитать. Чё-то трудно идёт, вон, и до середины, это, дойти не могу. Вторую неделю, это, разбираю.

«Может, тоже перечитать, – подумала Шурочка. – А то забыла уже, про что там. В шестом классе проглотила запоем. Попрошу у него потом».

– Хочешь, дембельский альбом покажу?

Не дожидаясь ответа, Вася достал из тумбочки увесистый фолиант в бархатной вишнёвой обложке и гордо водрузил его на стол:

– Во! Я за него Лёхе-художнику пятьдесят рублей отвалил!

«Больше, чем моя стипендия!» – отметила Шурочка. Раскрыла обложку, под обложкой увидела лист полупрозрачной кальки, на котором разноцветными шариковыми ручками была нарисована композиция из танков, штыков, звёзд и лавровых листьев, которые красиво обрамляли надпись: «Дембель 1984». Шурочка перелистнула страницу. Под ней красовался Вася в кителе и фуражке, скалил в улыбке крупные зубы. На плечах у Василия были какие-то дивные погоны, с них красиво свисали шнурки, зацепленные за пуговицу где-то на середине груди.

– Ой, а что это за эполеты с аксельбантами?

– Чё? – не понял Вася.

– Ну, вот такие погоны и шнурки, – объяснила Шурочка. – Разве в армии так носят?

– Не, это мы с мужиками, это, специально к дембелю-то делали.

Шурочка полистала дальше. «В казарме», «Строевая подготовка», «Солдат спит, служба идёт» – каждый раздел фотографий предварялся полупрозрачной страничкой из кальки, разрисованной цветными штрихами, которые складывались в затейливые виньетки и картинки. Эти картинки Шурочке нравились гораздо больше, чем однотипные фотографии: Вася в майке, штанах и сапогах сидит на кровати, Вася в майке, штанах и сапогах лежит на кровати. Вася в гимнастерке, штанах и сапогах стоит по стойке «смирно». Вася в комбинезоне и танкистском шлеме обнимает за плечи двоих таких же чумазых солдатиков.

– Во, вот он, Петька-то, – потыкал Вася пальцем в солдатика справа, – тот, которому хозяйство отшибло!

– Это что, самое твое большое впечатление от армии? – спросила Шурочка.

– Деточки, идите чай пить! – позвала Анна Михайловна.

Они вышли из Васиной комнатки, и Шурочка мимоходом заглянула в дверь по соседству. Судя по всему, за ней была спальня хозяйки. Здесь царствовала двуспальная кровать с железными спинками, накрытая большим розовым покрывалом с бледным рисунком, сделанным из светлых нитей. Мама называла такие покрывала «гобеленовые». В изголовье кровати красовалась пирамида из четырех подушек, накрытая сверху накидкой из тюля. На покрывале ромбом застыла салфетка, вышитая по краю красными нитками. Из-под покрывала почти до пола тянулась кайма из белой материи, тоже расшитая по краю красными нитками. Шурочка ещё успела заметить коричневый полированный трехстворчатый шкаф и зелёные занавески в красных розах. Было пёстро.

На кухне Анна Михайловна усадила их за круглый стол, накрытый клеёнкой, – тоже в крупных розах. На этот раз – в жёлтых. Клеёнка слегка скользила под пальцами, как будто была в сальном налете. В тарелке посреди стола стопкой возвышались жареные в масле лепёшки. Рядом в блюдце нежно желтели то ли густые сливки, то ли мягкое сливочное масло. Стояли вазочки с желтым и тёмным, похожим на вишнёвое, вареньем.

Анна Михайловна придвинула Шурочке чашку с чаем:

– Кушай, деточка,  лепёшечки бери, я только что сжарила. Варенье попробуй…

Она не садилась за стол, а стояла сбоку от Шурочки, нависая над столом круглым животом и мощным бюстом. Шурочка зачерпнула «вишнёвое» варенье – в ложку попали круглые темные ягоды, – попробовала. Интересный терпкий вяжущий вкус, сами ягоды твердые, без косточки.

– Что это? – спросила она.

– Это черноплодка, а вот здесь, – Анна Михайловна придвинула поближе вазочку с жёлтым вареньем, – облепиха.

Облепиху Шурочка знала, и ягода эта ей не очень нравилась. Кислая и пахнет лекарствами. А вот черноплодка – это нечто! Шурочка зачерпнула ещё варенья и отхлебнула из чашки чаю. А потом заглянула в чашку и почувствовала, как варенье из черноплодки вместе с проглоченным чаем просится обратно. Внутри чашки красовался ободок каких-то желтоватых остатков, будто сливки осели. Видно, Анна Михайловна не очень тщательно помыла её. Так, сполоснула.

Шурочка сделала несколько глубоких вдохов. Помогло. Тошнота прошла.

– Ты лепешки, лепешки поешь, деточка!

Анна Михайловна плюхнула на блюдце лепешку из стопки и поставила её перед носом у Шурочки. Тёмно-коричневый жареный бок лепешки блестел от жира.

– Вон, маслицем намажь. Свое, домашнее, в городе-то такого нету.

– Спасибо, я не хочу, – поспешно сказала Шурочка, отодвигая от себя и чашку с чаем. – Я не ем на ночь, от этого толстеют.

– Ой, деточка, да ты ж такая худенькая, чего бояться-то. – Анна Михайловна взяла лепешку из стопки, намазала её маслом из блюдца, откусила. Кусочек лепёшки отломился и улегся на её пышной груди, оставив масляное пятно на халате. Впрочем, хуже от этого не стало. Таких пятен на халате Анны Михайловны – фланелевом, когда-то, по-видимому, синем, а теперь почти выцветшем – было предостаточно: и на груди, и на круглом животе, и возле карманов. Прожевав, Анна Михайловна сказала:

– Какая же вы с Васенькой пара красивая! Ты, деточка моя, Васеньки-то держись, он у меня хороший. Самостоятельный. Пьёт в меру. Хозяйственный.

– Ты мать, это, кончай хвалить-то. Как на базаре меня продаешь, нахваливаешь!

Он утёр масляные губы и поднялся из-за стола:

– Шурка, пошли ещё погуляем.

– Пошли.

Шурочка с радостью выбралась из-за стола. На улице куда лучше, чем в этом не очень опрятном доме! Вася вывел её из избы в темные сени и вместо того, чтобы открыть двери на улицу, открыл боковую дверку и завел Шурочку в какую-то комнатку. Тьма в ней была абсолютная, не разглядеть собственной руки.

– Не боись, это моя сарайка, я в ней ночую, пока тепло. Чтобы мать, это, не будить, если поздно возвращаюсь-то, – прошептал в темноте Вася и потянул Шурочку за руку:

– Пойдем!

Она сделала два шага и наткнулась на лежак. А Вася уже усаживал её рядом с собой, и опять всосал Шурочкины губы, неудобно запрокинув её голову. Потом уронил Шурочку на невидимую в темноте постель и начал стаскивать с неё свитер и футболку.

Шурочка не возражала. В темноте было не стыдно, и она изучала новые для себя ощущения мужских губ и рук на её лице, шее, груди, животе. И только когда Вася перешел пограничную линию и начал стягивать с нее штаны, Шурочка опомнилась и запротестовала:

– Не надо!

– Чё не надо-то? Не боись, я осторожно, – откликнулся Вася глухим голосом и стянул с Шурочки штаны. Те самые красные треники, в которых она сегодня весь день крутилась на кухне.

Происходящее было настолько неправильным – она не этого хотела! Нет! – что Шурочка обмерла и словно со стороны наблюдала, что происходит. Вот он шуршит своей одеждой, вот наваливается на неё своим голым тяжёлым телом, – Шурочка почувствовала его горячий живот, – вот больно тычется ей в промежность.

– Ты, это, помогай мне-то, а то я попасть не могу, – сказал он глухим голосом, и Шурочка очнулась.

– Вася, я не знаю как, у меня ЭТОГО ещё никогда не было. Я боюсь! Не надо! Перестань!

– Да не боись, я осторожно!

Вася, похоже, её не слышал. Он изловчился, слегка приподнял её бедра и резким тычком внедрился-таки туда, куда целился.

Шурочка заорала в голос – было очень больно.

Вася замер и зажал Шурочке рот:

– Тихо ты! Мать услышит, соседей перебудишь. Ты чё, в первый раз, что ли?

– Я же тебе говорю, что в первый, – слезы лились по Шурочкиным щекам и скапливались на подушке двумя мокрыми пятнами. – А ты меня не слы-ы-ышишь!

– А чё тогда дала-то?

– Я не давала! Я думала, мы только целоваться будем, а ты-ы-ы…

– Вот дура-то, – беззлобно прокомментировал Вася. – Я чё, не мужик, чё ли? Пришла, легла – и не давала! Ладно, не реви. Женюсь я на тебе. Давай ещё попробуем-то, раз начали.

И Вася опять завозился между её бедрами и буровил её своим невидимым во тьме инструментом. А Шурочка терпела, стиснув зубы и стараясь не орать, чтобы не разбудить Анну Михайловну. И думала, что надо было подстелить какую-нибудь тряпочку. Кровь ведь будет, запачкает всё!

Потом он нашарил для неё какую-то тряпку, и Шурочка стерла с себя какую-то липкость и попросила:

– Проводи меня к нашим!

– Да ладно тебе, оставайся до утра, – откликнулся Вася ленивым, сонным голосом. – Утром с матерью-то и пойдешь кашеварить.

– Вась, мне неловко, она поймет, что мы с тобой, ну, это…

– Да чё неловко-то? Сказал же, женюсь. Завтра и матери скажу. Спи!

Вася пошарил в темноте, накрыл обоих огромным овчинным тулупом, притянул Шурочку к себе так, что она почти уткнулась ему в подмышку, и очень скоро задышал ровно и размеренно. Уснул.

А Шурочка так и не заснула. Истыканная промежность болела. На душе было гадко.

«И это – ОНО? – думала она. – То самое, о чем шептались девчонки? О чём читала в «Анжелике»? Как противно-то… И больно… Неужели женщины вот так всю жизнь терпят? Или проходит со временем? Может, и мне со временем понравится?»

И опять Шурочке казалось – это не с ней. Она – где-то сверху, откуда наблюдает за перепутанной растерянной девчонкой. Девчонке мешала ноющая тяжесть внизу живота, густой запах овчины, который смешивался с ощутимым запахом Васиного пота, мешала его рука, по-хозяйски расположившаяся на Шурочкиной груди.

Шурочка осторожно выбралась из-под его руки. Парень всхрапнул и повернулся на бок. Девушка в темноте нашарила свои одёжки. Трусики, штаны, футболка, свитер, все здесь. Оделась, обулась в кеды, путаясь в потёмках в шнуровке.

– Ты куда? – её возня его все-таки разбудила.

– Я в туалет, ты спи!

Шурочка вышла в сени. В окошко падал лунный свет, поэтому выход она нашла быстро. Дверь открывалась в огород. Ряды грядок начинались почти у крыльца и дальним своим концом упирались в будочку сортира. Они серебрились под лунным светом.

Шурочка огляделась – ущербная луна светит ярко, все видно. Пойдёт-ка она в клуб, и без провожатого доберётся. И Шурочка помчалась через всю деревню к клубу, обратно в свою привычную жизнь.

* * *

Сменившая Наталью Анна Михайловна смотрела на Шурочку ласково и даже присела помочь почистить картошку, между делом заведя разговор про своего Васеньку. Каким он был маленьким, как болел свинкой, как застрял в дыре в штакетнике, как обронил в дырку в уборной отцовский башмак. Рассказывала, что любит кушать Васенька – лук не любит, поэтому она в борщ ему лук не зажаривает. А пельмени любит, она зимой для него по полмешка пельменей намораживает.

– Ты пельмени-то умеешь лепить, доченька?

– Умею, Анна Михайловна.

И тут у Шурочки вдруг зазвенело в ушах и поплыли тёмные круги перед глазами. Она откинулась к стене, пережидая головокружение.

– Что с тобой, доченька? Ты прям побледнела вся! Болеешь, что ли?

Чернота схлынула, Шурочка открыла глаза и встретилась взглядом со светло-серыми глазками Анны Михайловны. Васина мама смотрела на неё с тревогой и досадой. Так смотрят на румяное яблоко с червоточиной.

– Все, уже прошло, это я не выспалась.

– А, ну да, ну да. Дело молодое, ночи короткие, – закивала Анна Михайловна. – С Васенькой, наверное, до утра продружили?