Помоги проекту - поделись книгой:
– Тогда я спокоен. Что-то еще, госпожа? Или я свободен.
– Свободен. Да ты свободен всегда, как и весь твой род. Именно за этот внутренний дух свободы и выбрали тебя Боги. Иди.
Роберт встал, поклонился и, резко повернувшись, направился к коню. Потом вдруг громко хлопнул себя по лбу, и, также резко повернувшись, вернулся назад.
– Извини госпожа. Я был так занят мыслями, что забыл спросить, может ты хочешь отдохнуть с дороги. Если не ты…Я не знаю, отдыхают ли боги, то твоя свита. Может, хочешь сходить в баню…
– Боги отдыхают и парятся в бане. В хорошей парной бане. У тебя есть такая?
– Есть, – растерялся шотландец.
– Тогда веди. Я проскакала столько верст, что все тело у меня просит только одного. Легкого пара, можжевельникового веника, крепкого джина и жареного мяса. И не смотри на меня так. Боги приходят на землю в обличие людей, а люди имеют свойство уставать от трехнедельной скачки.
Именно эту баню и вспомнил Микулица. Она помотала головой, и наваждение пропало.
– Да я парилась у Брюса. И давала ему обещание, что если его роду будет угрожать опасность, я заберу их под свое крыло в Дом Богородицы. Ты это хотел узнать?
– Я хотел узнать, выполнила ли ты обещание? – Микулица уже все увидел вместе с ней и теперь хотел знать то, что спросил.
– Да, я выполнила свое обещание. Когда на землях туманного Альбиона головорезы Кромвеля вырезали остатки последних ордынских родов. И топор палача завис над шеей Великого Магистра ордена Андрей Первозванного и Шотландского чертополоха. Над шеей последнего храмовника Шотландии – Якова Брюса, потомка шотландских королей, тогда явилась я, – она опять закрыла глаза и вспомнила, как в грохоте, дыме, молниях явилась она на помост палача в окружении стрелков Артемиды, – Да, не чужды мне были театральные эффекты. Это все от Кристофера Марло и Шекспира, – она опять стряхнула воспоминания, – Я забрала его в Москву вместе с сыном Вилемом. Он служил у царя Алексея.
– Но ведь ты была в то время в Беловодье, – искренне удивился чернокнижник.
– Обещания надо выполнять! Или не давать! – отрезала Малка, – У Вилима сейчас растет сын Роман. Все. А теперь ответь ты. Зачем тебе это надо?
– Гуляй возвращается в Явь, в мир людей, и зовет меня с собой, – просто ответил Микулица, – Я хочу прийти в образе сына Брюса. Ты поможешь мне?
– Помогу, – немного подумав, согласилась Малка, – Вилем мне не откажет. Да к тому же он как Великий Магистр относится к Посвященным и понимает, что мы выполняем волю Богов. Удачи тебе и Гуляю.
– А ты? Не хочешь с нами?
– Нет! – резко ответила Малка, – Нет! Там мне места нет!
Глава 4
Вечный дьяк
Для кого даже честь пустяк, для того и все прочее ничтожно.
После осады и штурма крепости Граве на Маасе Вильгельм Оранский, тогда еще правитель Голландской республики, всех этих морских и лесных гезов, как называли теперь потомков ордынских казаков, сидевших по берегам каналов, за насыпанными дамбами и в предгорьях Арденских гор, на бывших землях Лотаря, сидя в придорожной таверне Амстердама, недосчитался одного из любимых и самых верных своих командиров. Тот приехал из Марселя, и хотя Вильгельм воевал против французов, тем не менее, он доверил ему командование самыми отчаянными головорезами, навербованными из морских гезов, и не ошибся. Сильный Франк или на французский манер Франц Лефорт, как называли его подопечные, даже не собиравшиеся узнавать как его настоящее имя, сделал из них сплоченную и боевую команду. Лучшую команду в войсках Вильгельма Оранского и его союзника герцога Курляндского. Благодаря этой команде они сегодня и праздновали победу, вырванную Лефортом во время штурма крепости прямо из рук французского знаменосца, вместе со стягом города. Однако герой пропал не в бою, а в схватке с дюжиной местных амстердамских красоток, окруживших героя в таверне. Они закрутили его в своей ведовской пляске и увели неведомо куда.
Вильгельм непритворно сокрушался, осушая четвертую пинту черного крепкого пива, жалея, что неистовый франк пропал, как в воду канул, потому, как он имел его на него виды. Голландский правитель уже давно намеривался сковырнуть с трона своего тестя английского короля Якова, последнего из оставшихся Стюардов, и вместе со своей женой Марией занять опустевший трон. В этих его планах место, таким как Лефорт было всегда. Но, не сложилось, и искать его по портовым борделям над темными водами голландских каналов и на улицах с тусклым светом красных фонарей было делом зряшным и пустым.
Франц же улизнув от своры красоток висящих на его шее, а скорее на его кошельке, как гроздь винограда, нырнул в боковую улочку и выскочил к замшелой стене старого монастыря, нащупал ему только одному ведомый секретный камень и, сдвинув его, юркнул в щель, образовавшуюся в монолитной серой стене. Затем прошел в дальний угол заросшего акацией сада и нырнул в низкую дверь кельи. Там он привычным движением, нахлобучил широкополую шляпу на нос и, обмотавшись плащом, прошел по коридору в дальний конец здания, где жили смиренные сестры монастыря Святой Сусанны.
Вошел в покои матери настоятельницы, где еле освещая низкий стол мерцал светильник и, сняв с него нагар, так что пламя сразу ярко осветило комнату, сел на лавку. Настоятельница удивленно обернулась к незваному гостю, при свете вспыхнувшего пламени, оказавшись премиленькой дамочкой, и широко раскрыв глаза, вопросительно посмотрела на него. Незнакомец сбросил плащ и снял шляпу.
– Гуляй! – выдохнула она, – Гуляй!! – она, зажав рукой готовый вырваться визг, бросилась к нему.
– Тихо Анна, ты меня еще Дон Гуаном покричи, – он притворно нахмурился, но уже обнимал ее тонкую талию, притягивая к себе.
– Гуляй, Гуляй, – она щупала его, кажется, стараясь убедиться, что он не приведение, – Ты откуда здесь взялся? Ты ж в Нави, как говорят все. А меня туда не пускают из-за тебя! – монашка обиженно надула губки, – Из-за тебя. Того, что вам мужикам прощают, нам никогда. Даже Посвященные. Вот и томлюсь здесь в монастыре. Хорошо здесь в Голландии хоть ведьм не жгут и не топят. Нет у нас охоты на ведьм. Потому и сидим тут тихо. Гуляй. Надо ж Гуляй. Ты откуда взялся, – она прижалась к нему всем телом и уже развязывала шнурки его камзола.
– Тихо, Анна. Будет время. Теперь время будет воз. Угомонись. Не то не только тебя, но и меня сожгут добропорядочные голландцы. Обвинят, что я сатана или демон, что совратил смиренную игуменью и увлек в похоть. Стой! Стой ты!! – он схватил ее за руки, – Собирайся, – закрыл ей рот ладонью, вовремя поняв, что сейчас она криком радости разбудит все это сонное царство, – Тихо. Собирайся. На коне еще ездить не разучилась?
– Нет, – она уже кидала пожитки в узел.
– Выйдешь старым тайным ходом и ступай на постоялый двор, что у портовых складов. Там, на втором этаже в комнате с подковой на двери, найдешь мужское платье и оружие. Переоденься. Хозяин даст тебе коня и укажет троих бандитов. Это мои люди они приведут тебя ко мне. Все. Жду, – солдат обнял ее и поцеловал долгим многообещающим поцелуем, – Чего не спросишь, куда едем?
– С тобой хоть в преисподнюю, хоть на край света, хоть на костер, – горячо зашептала игуменья, – Погоди на пять минут, – она рванула ворот.
– Потом, – остановил ее, – А то и впрямь на костер угодим. На Русь подаемся. Жду. Торопись, – опять нахлобучил шляпу, накинул плащ и выскочил за дверь.
Часа через три от постоялого двора с первыми лучами солнца кони понесли четырех всадников в дорожных плащах. На окраине города их встретил пятый, он щедро расплатился с тремя бандитского вида громилами и дальше поскакали двое. В дальнем порту их ждал небольшой, но крепкий баркас. На таких поморы ходят в дальние плаванья даже по северным морям. Он принял путников, оставив коней на берегу, и ходко побежал по волне на восток. Спустя какое-то время в поморском городке Архангельске, даже не в самом городке, а на стрелке, что выходила далеко в море сошли на берег двое, судя по платьям, иноземцы. Один из них расплатился с корабельщиками. Затем оба нырнули в густую зелень дремучего леса. Там в самой чащобе они нашли избушку старой колдуньи. Старший из них пошептался с ней, и она указала им тропу, которая вывела их к зимовью, похоже, ждавшему их давно, потому как полному припасов и протопленному заранее. Там оба они скинули дорожные плащи и игуменья с визгом, более никого не таясь, бросилась на шею дьяку Гуляю. Она знала его с незапамятных времен, когда он еще звался благородным идальго Доном Гуаном де Тенорио …, а она смиреной монашкой Эльвирой в миру – донной Анной. Тогда она бросила ради него все, отдала ему душу, тело, честь. Не напрасно. Он взял ее с собой и ввел в сонм бессмертных. Правда ее не пустили к Посвященным, но кого там уболтал этот пройдоха, она не знала, и к Жрицам Артемиды ее причислили. Она его теперь ждала вечно, надеясь на такие вот короткие встречи. Монашеского смирения в Анне давно уже не осталось, и на утро Гуляй долго умывался в ледяном ручье, журчащем рядом с избушкой, приходя в себя. Обернулся, на крыльце стояла Анна готовая продолжить начатое вчера. Гуляй возвращался в Явь из Беловодья.
На Москве в доме датского посланника появился новый секретарь Франц Лефорт. Франтоватый и изысканный. Вскорости получивший чин капитана у самого всесильного Голицына и руку сестры жены полковника Патрика Гордона, состоявшего на службе у самого царя Федора Алексеевича.
Лефорт был человеком светским, с хорошими манерами, необыкновенно живой, ловкий, веселый, откровенный, симпатичный. Собою был очень хорош, в обществе умел всех оживить, развеселить, никто не мог лучше его устраивать праздники или пиршества. Никто лучше Лефорта не владел ружьём и топором, из кости и из дерева он с необыкновенным искусством точил тонкие вещи. Он правил рулем и парусом, как самый опытный боец, метко бросал гранаты, наводил оружие. В общем, он обаял всех. Новый любимец общества поселился в Кукуе, в Немецкой слободе, что за Яузой. В походах Голицына в Крым он отличился уже как лихой рубака и прекрасный следопыт, непревзойденный конник и лучший, наверное, на все войско пушкарь и знаток мушкетов, пищалей и единорогов. По возвращению в Москву, герой малороссийских походов попросил отпуск. Надобно, мол, в Женеву до батьки съездить, пояснил он командирам, да родню проведать, как они там без старшего братца. Возражать не стал никто, и покоритель дамских сердец и любимец солдат и офицеров, взнуздав своего боевого коня, направил его в сторону Архангельска, собираясь плыть морем до Амстердама, а оттуда уже конно в Женеву.
Дремучие северные леса опять огласил женский визг, от которого поморщились лешие и кикиморы, и не зло заворчала старая колдунья. А через пяток дней отвалил от стрелки крепкий просмоленный баркас и направился в студеные воды, унося двоих мореходов, туда за Урал-камень, куда и поморы не хаживали.
Малка сидела в своей беседке на скале, слушая эолову арфу. У нее уже стало привычным сидеть здесь в одиночестве и размышлять. Она погрузилась в себя так глубоко, что почувствовала подходящих почти в последний момент. Это был дядька Гуляй, как всегда щегольски одетый и в странном напудренном парике. Рядом с ним шла какая-то белобрысая жрица, в мужском платье.
– Здравствуй крестница. Долгие тебе лета, – улыбался дядька.
– Здравствуй дядька. Твои бы речи да богам в уши, – принимая его шутку, пошла ему навстречу Малка.
– Дай-ка я тебя расцелую затворницу, – он обнял и троекратно расцеловал девушку. Она звонко ответила ему тем же, краем глаза подметив, как напряглась жрица.
– Вот представлю тебе, – Гуляй, как маленькую подтолкнул пониже спины белобрысое создание, – Анна. Помнишь Малка, меня когда-то из-за монашки Эльвиры иезуиты в сыск отдали? Так вот это она.
– А как ты ее сюда протащил? – изумилась ведунья.
– По воле Богов, – серьезно ответил Гуляй, – у нее ноне Доля. И у меня к тебе просьба, – он замялся, что с ним почти не бывало, – Надоть ее …ну…это… научить…всему,… чему Жриц Забвения учат, – закончил, как ношу с горба свалил.
– А ты что сам не смог за столько лет? – не удержалась и подковырнула ведунья.
– Так то…не так…это…не могу я так научить…тут тайны…весталок этих… Артемидовы тайны, – он совсем запутался и замолчал.
– Так ты к Сибилле. Она у нас Богиня Любви. Афродита Киприда. Кто кроме нее обучит всему такому? – опять подковырнула Малка и в ее синих глазах заискрились хитринки.
– Оттаяла, – про себя отметил Гуляй, – Так мне это. Не это надо. Мне надо, что бы от нее оторваться было нельзя. А она голову холодную всегда имела.
– Ты ж тогда пропадешь! Оторваться не сможешь, а она тебя с холодной головой вообще ручным сделает! – ведунья уже открыто смеялась над смущенным франтом.
– Что ты мучаешь его?! Злая какая!!! – выскочила будущая Жрица Забвения, и в глазах ее горел нешуточный огонь.
– Ишь, какая! Охолонь! Буду учить. Сама буду. Такая мне нравится. Порвет за своего! Как зовут-то, говоришь? Анна! Ну что, Анна! Первый тебе урок, если будешь у меня учиться! Все мужчины теперь для тебя единственные. На кого укажут, тот для тебя в этот момент и самый желанный. Любить можешь хоть этого, – она со смехом, уже не скрываясь, кивнула на дядьку, – А ублажать будешь нужного. Притом так ублажать, что б он все забыл и видел и чувствовал только тебя. За тебя душу, и жизнь готов был бы отдать. Себя забыть. Потому ты и Жрица Забвения. Завтра придешь к озерку, что в Храме Артемиды, найдешь меня и начнем учебу. А сегодня, ваш день и ваша ночь. Идите. С тобой дядька потом поговорим, – Малка отвернулась и стала смотреть в далекие синие дали.
Анна оказалась ученицей хоть куда. Оборотистой. Схватывающей все на лету. Видно не пропало даром время, что провела с Гуляем. Малка научила ее с достоинством носить себя. И из простой обаяшки через короткий срок выросла просто принцесса. Догадываясь, что Боги задумали большую игру, Малка дала ей знания, которые она не давала никому и которые сама получила от Мараны. Не все, но чуть-чуть, как пряной приправы в парадное блюдо, как чуточку горчицы к хорошему мясу. Она дала ей знания ночи, знания тьмы. Знания полной луны, когда даже волки садятся и начинают выть, когда оборотни теряют контроль над собой. Той луны, которая помогла ей когда-то победить самого Дракулу.
– Обещай мне только одно, – взяла с нее слово Малка прежде, чем открыть ей тайну, – Обещай мне, что в имени твоем теперь всегда будет звучать имя луны.
– Зачем? – удивилась Анна.
– Чтобы каждый Посвященный знал, с кем имеет дело, – резко ответила Малка, – Я даю тебе оружие, против которого ни у кого нет брони!
– Даю клятву, – подумав, ответила новая жрица.
– Клянись!
– Клянусь всем, что мне дорого в этой и во всех моих жизнях! – подумала еще, – Клянусь Гуляем, клянусь всеми моими не рожденными детьми, клянусь!
– Еще клянись, что корысти ради не применишь знания эти никогда!
– Клянусь! – тихо сказала Анна.
– Тогда пошли учиться, – поманила ее любимица Артемиды.
Малка вернула дядьке уже не бывшую монашку, сбежавшую из монастыря к первому подмигнувшему ей франту, и ждущую его веками сидя у окошка. Перед Гуляем предстала вроде бы простушка в платьице простой городской торговки, с заплетенными в две косички ржаными волосами и со взглядом светло-голубых наивных глазенок. Однако чутьем светского льва, знающего толк в женщинах и умеющего отличить драгоценный алмаз от дешевого поддельного страза, он различил, что пред ним хищник, загоняющий жертву до последнего вздоха. Притом последнего вздоха жертвы. Какой-то неуловимый отблеск, то ли бледной луны, то ли мерцающих звезд, появился в ее взгляде. Отблеск этот манил и околдовывал, звал за собой и заставлял терять над собой контроль. Он тянул, как лунатика тянет полная луна, вырывал из груди волчий вой, и выворачивал наружу все звериное нутро, сидящее в самой глубине души человека.
Гуляй с опаской посмотрел на свою воспитанницу, и перевел взгляд на Малку. Та стояла чуть в стороне, с удовлетворением смотря на свое произведение.
– Спасибо Сиятельная, – он назвал ее старым титулом, которым давно не звал ее никто, – Ты сделала больше, чем я ожидал. Ты превратила ее в загадку, в тайну, – щелкнул пальцами, подыскивая определение. Нашел, – Ты превратила ее в тайну ночи. В луну скрытую облаками, но все равно стоящую на небе, о чем знают все и ожидают, когда облака откроют ее лик. Ты великолепна Малка. А детище твое достойно восхищения, – дьяк преклонил колено пред ведуньей и поцеловал ей руку, затем повернулся и поцеловал руку Анне, не вставая с колена.
– Анна, – чуть приседая по новой моде, представилась ему его воспитанница. Задумалась и, вспомнив что-то, добавила, – Анна Монс.
– Монс! – Гуляй вздрогнул. В имени ее звучала имя луны, – Так ты открыла ей тайну Мараны? – он повернулся к Малке.
– Чуть-чуть, – улыбнулась ведунья, – Но лучше будет domicella Monsiana. Домичелла Монсиана, – как бы катая имя на языке, сказала она, – Или Моэнс де ла Кроа. – и менее понятно.
– Ведьма! – восхищенно выдохнул он.
– Это страшное оружие. Пользуйся им с осторожностью. Она страшнее мушкета и пистоля. Она опаснее любого яда. От нее нет защиты, а разит она наповал. Я сделала то, что ты просил. Бери. Носи, – в глазах ее опять засветились хитринки.
– А может ты с нами? – в голосе Гуляя слышалась надежда.
– Нет, дядька, эту игру вы будете играть без меня, – Гуляй различил едва заметную печаль в ее голосе, и это предало ему силы.
– Вот Микулица тоже собирается, – бросил он еще один аргумент.
– Знаю, сама ему помочь вызвалась.
– И Жанна с Сибиллой не сегодня-завтра согласятся, – последний довод по разумению хитрого дьяка должен быть сломить сопротивление Малки.
– Нет! – как о чем-то давно и окончательно решенном, уверенно отрезала она, – Нет! В этот раз без меня. Я тут с Раймоном и Старцем подожду вас. Погляжу с высоты своей скалы на ваши игры в Яви. Полюбуюсь. Как там ты учил-то? Весть мир – театр и люди в нем актеры. Так что ли?
– Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры, у них свои выходы, уходы, и каждый не одну играет роль. Смотри ты, помнишь все, – искренне изумился он, – А ты в этом спектакле, значит, роли своей не видишь?
– Не вижу! Моя роль в этом, – она сделал ударение на слове «этом», – Спектакле не написана и не расписана. Поэтому и выходов с уходами у меня не будет!
– Зарекалась коза не подпускать козла! – неожиданно грубо пошутил Гуляй. Малка поняла, что за грубостью добрый старый дядька пытается скрыть свое сожаление, потому что она не с ними.
– Как знать, как знать. Все в руках Богов, – успокоила она его, – А мы лишь их инструменты в мире людей. Инструменты, которые звучат, чтобы лучше оттенить их божественный голос, выводящий торжественную песнь жизни! – и вдруг заливисто рассмеялась, глядя на вытянувшееся от удивление лицо дьяка, – Вот так вот дядька, как мы умеем изъясняться. А ты. Театр! Актеры! Не было у тебя еще такой актрисы. И вряд ли будет. Ступайте. Ступайте оба. Приду, провожу. Не мешайте мне тишину слушать, – она отвернулась и стала смотреть на синие дали. Только в глазах ее мелькнули прозрачные чистые слезинки. Но Гуляй их не заметил.
Вернулся Франц Лефорт на службу из далекой своей Женевы, в составе посольства датского посланника Гиллебрандта фон Горна, к коему он прибился на пути в Москву, и, конечно же, успел всех обаять за не близкий путь по разбитым и грязным дорогам. Поэтому еще задолго до подъезда к Дому Богородицы ему было предложено место пристава в составе посольства. От спутницы его все мужчины были просто без ума, постоянно подъезжая к дверкам ее кареты и стараясь завоевать ее расположение. Когда же она после ночевки в одном из замков Германии, вышла в костюме для верховой езды, с легкой руки кого-то носившем название «амазонка» и легко опершись на руку своего спутника, взлетела в седло, слегка касаясь стремени, мужчины просто пришли в щенячий восторг. Анна, так звали совсем молоденькую, то ли служанку, то ли любовницу загадочного русского капитана, легко подняла коня на дыбы и, крутанув его волчком, поскакала впереди посольского поезда, увлекая за собой всех чопорных дипломатов.
В Москве она пропала, ото всех, но датчане объяснили это странными нравами москвичей, еще соблюдавших старые ордынские традиции и державших своих девиц в теремах и гаремах.
Спутник же их – Франц Лефорт, чувствовал себя на Кукуе, в Немецкой слободе, на солдатских попойках, в пивных тавернах и на царских приемах, как рыба в воде. Он обладал таким обширным и образованным умом, проницательностью, присутствием духа, невероятной ловкостью в выборе лиц, ему нужных, и необыкновенным знанием могущества и слабости главнейших частей этого государства, что обтесывал этот громадный камень под названием Русь с умением знающего скульптора и вкусом тонкого ценителя прекрасного. Новые друзья поняли, что в основе его характера лежат твердость, непоколебимое мужество и честность. Однако по своему же образу жизни, как им показалось, он был человеком распутным и вел игру в этой стране византийских интриг и жестоких нравов на грани жизни и смерти.
Гуляй же, надев на себя мундир Лефорта, и его напудренный парик, с утра вертелся среди рейтар из полков иноземного боя под командованием Патрика Гордона, своего родственника по жене и брата по ордену Андрея Первозванного, известного как часть всемирного ордена храмовников. Покрутившись там, в обед он уже поднимал ковш со стрельцами Голицына и Хованского, а к вечеру его можно было увидеть среди мастерового и торгового люда в Заяузье, где столовались приезжие из западных земель.
Неугомонный Лефорт поспевал везде. Поэтому он наверно первым на Москве узнал о кончине царя Федора Алексеевича и о том, что в среде стрелецких полков бродит закваска бунта. Крепко настоянная на хмельных речах стрелецких командиров и на ордынских еще обычаях простых бойцов, брага эта зрела быстро и готова была выбить пробку слишком крепко забитую в кувшин, и мешающую выходит хмельным парам неповиновения и разгула. Косматые и бородатые копейщики и пищальники, созданные еще Иваном Грозным, считали себя опорой трона и его защитой, а посему решившие, что им позволено все.
На часах или на параде стрельцы являли собой красочную картину. Каждому полку была присвоена особая, ярких цветов, форма – синие, зеленые или вишневые короткие либо длиннополые кафтаны, отороченные мехом, шапки того же цвета, штаны, заправленные в желтые сапоги с загнутыми носками. Кафтаны эти были подпоясаны черным кожаным ремнем, к которому подвешивалась сабля. Вот такой стрелец, держащий в одной руке пищаль, или аркебузу, а в другой бердыш – боевой топор и был защитой царя самодержца. Аж два десятка полков, без малого по тысяче солдат в каждом, стояло в стольном граде Москве, оберегая его покой. Стрельцы вместе со своими сварливыми женами и сопливыми детьми образовали в сердце города Богородицы громадное скопление праздных и бестолковых дармоедов, не смогших унять Смуту и защитить прежнего царя Рюриковича. Однако новые цари Романовы предоставляли им прочные бревенчатые избы для жилья, снабжали из казны продовольствием, обмундированием, денежным жалованьем и надеялись, что их то они не дадут в обиду. За это вся эта ватага несла караул в Кремле и охраняла городские ворота. Когда же царь выезжал из Кремля в город, стрельцы выстраивались вдоль всего его пути, являя собой красочное и смешное зрелище. Хорошо они выполняли токмо одно дело, носили с собой короткие плетки и разнимали дерущихся пьяных мужиков и сцепившихся у портомойни баб. Да еще, если Москва горела, пытались унять красного петуха, а более тащили все, что попадалось под руку к себе домой.
Когда царь Федор Алексеевич отошел в мир иной кто-то шепнул им в ухо что, мол, можно и оторвать себе чего под шумок поминок. Грибоедовский полк первый бил челом, что полковник Семен Грибоедов задержал половину жалованья и на Пасхальной неделе заставил солдат строить себе новую избу. Командующий стрельцами, князь Юрий Долгорукий, приказал высечь челобитчика. Но тот возопил: «Братцы! Что ж вы меня выдаете?». Стрельцы своего отбили.
Вроде все улеглось, но стрелецкая слобода уже забурлила. Другие полки тут же обвинили своих полковников в обмане и рукоприкладстве и потребовали их на правеж.
Младшая царица Наталья Нарышкина, не отличавшаяся великим умом, получив челобитные от стрелецких полков, не нашла ничего более умного, чем оштрафовать кого-то из челобитчиков, прогнать кого-то из полковников, а хуже того бить кнутом, свободолюбивых и злопамятных стрельцов, помнивших еще ордынскую вольницу.
Стрельцы расценили это не как силу новой царицы, а как ее слабость. Сильные – прощают, а не гневаются на своих неразумных подданных. Слабые же, боясь их, хватаются за кнут и топор. А раз власть слаба, значит, ее можно свалить. Времена Смуты не были еще забыты.
Подливал ли в этот костер, свое масло хитрый Лефорт, подкидывал ли он туда сухого хвороста, это так и осталось тайной даже для царских соглядатаев, но среди стрельцов видели его часто. Однако капитану самого князя Голицына, герою походов на татар в Малороссию, имеющего среди своих однополчан и стрелецкой верхушки кучу друзей, поставить в вину это было нельзя.
А брага стрелецкого бунта дозрела и ждала только своего часа. В этот момент чья-то знающая руку, сыпанула в чан последнюю щепоть хмеля.
Глава 5
Бунт
Глупцов благоразумию научают несчастья.
Наталья Нарышкина последняя жена царя Алексея, мачеха царя Федора, после его смерти решила по наущению своей родни, что пришел ее час. Ее и ее худосочного сынка Петра, о котором вещал Симеон. О том, что у царя Алексея оставался еще один сын от старшей жены Марии, брат упокоившегося Федора – Иван, впопыхах как-то забыли. Но род Нарышкиных именно этим и отличался. Короткой памятью и не богатым умом. Братец царицы и дядя малолетнего Петра ославился сразу же на похоронах своего царственного сородича. Иван Нарышкин, не долго размышляя, выдал у гроба государя замечание «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов», подразумевая род Милославских. Отходя же от усопшего, он оттолкнул заступившую ему дорогу царевну Софью, так что она упала. Нарышкин же, не обращая внимания на это, взял царский венец, лежавший на бархатной подушке и, возложив его себе на голову, со смехом изрек, что ему он более пристал, чем всем на этом отпевании.
Поэтому зерно бунта упало на вспаханную почву. Милославские прекрасно знали, чего им ждать от этого нового каприза судьбы по имени бояре Нарышкины. Другим заговорщиком был воевода стрельцов Иван Хованский, пустой, невыносимо шумливый человек, которому собственная бестолковость мешала достичь высот власти. Когда-то смещенный с поста псковского воеводы, он был призван к царю Алексею Михайловичу, который сказал ему: «Все тебя называют дураком, но мне такой и нужен» и назначил его на этот пост. Как ни странно для взгляда постореннего, в заговоре был замешан и князь Василий Голицын, опора царицы Софьи, герой турецких походов, любимец стрельцов. Странно для всех, кто не знал его отношений с новым своим советчиком Францем Лефортом, ставшим для него незаменимым в походе к Перекопу. И Иван Милославский, и Иван Хованский, и Василий Голицын имели причины будоражить стрельцов, однако в случае успеха стрелецкого бунта ни один из них не мог взять на себя управление землями на Руси. Душой и головой заговора была Софья, именно Софья, обиженная у гроба своего брата и отодвинутая от трона.
Ранним утром весеннего месяца мая тлевшая искра, наконец, вспыхнула пожаром. Пробка, затыкавшая кувшин с бродившей брагой с треском вылетела из узкого горлышка присяги и воинской клятвы, освободив хмельной напиток бунта. Два всадника, оба из ближнего окружения Софьи, ворвались в стрелецкую слободу с криком:
– Нарышкины убили царевича Ивана! Все в Кремль! Нарышкины хотят перебить всю царскую семью. К оружию! Покараем изменников!
Стрелецкая слобода взорвалась. Ударили в набат, загремели боевые барабаны. Люди в кафтанах, готовые к бою, собирались на улицах. Некоторые стрельцы обрубили древки своих длинных пик и бердышей, чтобы в ближнем бою они были опасней. Развернув широкие полковые знамена с вышитыми изображениями Богородицы, под барабанный бой, они двинулись к Кремлю.
Тем временем в кремлевских теремах и дворцах жизнь шла своим чередом, не ведая, что роковой час близок. Большие крепостные ворота были широко распахнуты, и лишь горстка охранников стояла на страже. В этот момент в Кремль влетел, едва переводя дух, гонец.
– Стрельцы взбунтовались! Идут к Кремлю, – выдохнул он, и упал. Из спины его торчало оперение стрелы.
Изумленный и встревоженный дядька Петра и советник царицы срочно послал за патриархом, велел запереть кремлевские ворота, а стрелецкому полку Стремянному занять оборону на стенах и приготовиться защищать царицу, царевичей, всю царскую семью и бояр.
Поделиться книгой: