Помоги проекту - поделись книгой:
Не успели стихнуть слова приказов, как в терем ввалились подряд три гонца с новостями одна хуже другой. Первый объявил:
– Стрельцы уже у кремлевских стен!
– Ворота закрыть невозможно!! – выпалил второй.
– Стрельцы уже в Кремле!!! – добавил третий.
В это же время сотни бунтовщиков хлынули в открытые ворота и устремились вверх по холму на Соборную площадь, что перед Грановитой палатой, рассыпаясь меж соборов и теремов.
На вершине холма стрельцы запрудили все пространство между тремя соборами и колокольней Ивана Великого. Столпившись перед Красной лестницей, ведшей во дворец, они единым гласом, вырвавшимся из сотен глоток, рявкнули:
– Где царевич Иван? Выдайте нам Нарышкиных! Смерть изменникам! – крик нарастал, – Мы хотим наказать предателей! Они убили одного царевича, убьют и другого! Убьют всю царскую семью! Выдайте нам Нарышкиных и всех остальных изменников!
Царице Наталье дрожавшей от страха в этот раз хватило ума сделать единственно правильный шаг. Она бы с радость убежала куда-нибудь в дальний закуток, подальше от этих всклокоченных и вонючих воев, но у нее не было выбора. Взяв за руки Петра и Ивана, она вышла на верхнее крыльцо. Позади нее стоял патриарх с боярами. Когда стрельцы увидели царицу с двумя мальчиками, крики смолкли, и смущенный ропот пронесся по площади.
– Вот царевич Петр Алексеевич. А вот царевич Иван Алексеевич. Слава Богу, они в добром здравии и не пострадали от рук изменников. Во дворце нет измены. Вас обманули! – раздался в наступившей тишине голос царицы.
Стрельцы снова зашумели. Теперь они заспорили друг с другом. Самые дерзкие ринулись вверх по лестнице поближе взглянуть на стоявших перед ними, убедиться, что Иван и Петр, в самом деле, живы. Совершенно сбитые с толку, они отступили. Ясно, что их обманули, и Ивана никто не убивал. Вот он, царевич, стоит живой и царица Наталья, оберегая его, держит за руку – царица из Нарышкиных, которых как раз и обвинили в убийстве Ивана. И никакой нужды в отмщении нет. Несколько смутьянов, которым не хотелось так легко отказываться от мысли посчитаться кое с кем из надменных бояр, начали выкрикивать их имена, остальные же стояли в смущенном молчании, неуверенно поглядывая на три фигуры на высоком крыльце.
Наталья помедлила еще с минуту, оглядывая волновавшееся перед ней море пик и топоров. Потом повернулась и увела детей во дворец – она сделала все, что могла. Как только царица скрылась, вперед выступил седобородый боярин в длиннополом одеянии. При царе Алексее он был любимым командиром стрельцов, и многие еще хранили о нем добрые воспоминания. Он заговорил с ними спокойно, доверительно, тоном вместе и хозяйским, и отеческим. Он напомнил об их былой верной службе, об их славе царских защитников, об их победах на полях сражений. Не укоряя их, без гнева, но с печалью вопрошал он, как могли они запятнать свое доброе имя этим мятежным буйством, которое тем прискорбнее, что вызвано слухами и ложью. Он еще раз заверил стрельцов, что царскую семью защищать не от кого – она, как все только что видели, цела и невредима. Поэтому не нужно никому грозить смертью или расправой. Он советовал им мирно разойтись по домам и просить прощения за сегодняшние беспорядки. При этом он обещал, что челобитные с просьбами о помиловании будут приняты благосклонно, а на бунт стрельцов станут смотреть лишь как на выражение их преданности престолу, пусть неумеренной и некстати проявленной.
Эта доверительная, дружелюбная речь сильно подействовала на стрельцов. В передних рядах, поближе к говорившему, люди внимательно слушали, согласно кивали. Сзади же все еще раздавались голоса спорщиков и призывы к тишине, чтобы можно было расслышать слова дружбы. Мало-помалу, когда слова боярина дошли до всех, толпа стихла.
После боярина заговорил патриарх, назвав стрельцов своими чадами. В немногих словах он ласково пожурил их за их поведение, предложил испросить прощения и разойтись. Его речь тоже подействовала умиротворяюще, и казалось, самый опасный момент позади. Почувствовав это, боярин и патриарх поклонились стрельцам и вернулись во дворец – утешить обезумевшую от страха царицу. Этот уход был роковой ошибкой.
Как только они скрылись, на Красном крыльце появился князь Михаил Долгорукий, сын стрелецкого командующего. Уж кто там ему чего нажужжал в уши, кто чего напел. Говорили, что видели рядом с ним давнего его бражника еще по южным походам Франца Лефорта, но доподлинно никто этого потом подтвердить не смог. Переживая как позор то, что войско вышло из-под руки его, взбешенный Михаил не нашел ничего умнее, как с ходу начать правеж. Он грубо и по-ордынски зло облаял стрельцов и приказал возвращаться по домам, грозя в противном случае пустить в дело кнут.
В тот же миг все успокоение, которое внесли было бывший воевода с патриархом, пошло прахом, сменившись яростным ревом. Рассвирепевшие стрельцы сразу вспомнили, что толкнуло их идти походом на Кремль.
– Нарышкиных надо покарать, ненавистных бояр, вроде Долгорукого уничтожить! – опять взлетело над толпой.
Неистовым потоком стрельцы устремились вверх по Красной лестнице. Они схватили Долгорукого за одежду, подняли над головами и швырнули через перила прямо на своих товарищей, сгрудившихся внизу. Толпа одобрительно загудела, раздались крики.
– Режь его на куски! – через несколько секунд посреди забрызганной кровью толпы уже лежало изрубленное тело.
Пролив первую кровь, стрельцы как с цепи сорвались. Кровь ударила в голову. Размахивая острыми клинками, в новом кровожадном порыве они ревущей массой хлынули вверх по Красной лестнице и ворвались во дворец. Следующей жертвой пал боярин, еще час назад говоривший с ними. Он стоял в сенях возле Столовой палаты и разговаривал с Натальей, все еще державшей за руки Петра и Ивана. Увидев стрельцов, несущихся прямо на нее с воплями, Наталья выпустила руку сына и инстинктивно обхватила руками своего старого советника, пытаясь защитить его. Стрельцы оттолкнули мальчиков, оторвали Наталью от старого боярина и отшвырнули ее в сторону. На глазах у Петра и Ивана его выволокли из сеней, подтащили к перилам Красного крыльца, с ликующими криками подняли высоко в воздух и швырнули на подставленные острия. Всего через несколько мгновений ближайший друг покойного царя Алексея, любимец стрелецких полков, защитник, наперсник и главный оплот матери Петра был изрублен в куски.
Теперь ничто не могло остановить стрельцов. Они беспрепятственно обшаривали парадные залы, личные покои, домовые церкви, кухни и даже чуланы Кремля, требуя крови бояр. В ужасе бояре спасались, кто, где мог. Патриарх укрылся в Успенском соборе. Только Наталья, Петр и Иван оставались на виду, забившись в угол Столовой палаты.
Для большинства спасения не было. Стрельцы выламывали запертые двери, заглядывали под кровати и за алтари, тыкали пиками в каждый темный закуток, где мог спрятаться человек. Пойманных волокли к Красной лестнице и перебрасывали через перила. Их тела тащили вон из Кремля через Спасские ворота на Пожар, где быстро росла куча искалеченных, изрубленных трупов.
– Судить их будем здесь судом праведным! Отныне здесь наше Красное крыльцо, – раздался истошный крик, – Отныне вся площадь Красная! Для суда народного устроенная!!
– Ставь у Лобного места колону Красную! Роллановый столб! – с Набатной башни, что у Храма Покрова загудел набатный колокол. Под его звон установили столб, обшитый медными листами с перечислением всех подвигов стрелецких и всех измен боярских, – Суд! Праведный суд! – шептали серые тени и визжали серые мужицкие армяки.
Дворцовым карликам пригрозили перерезать горло и принудили их помогать в поисках заговорщиков. Один из братьев царицы Натальи, Афанасий Нарышкин, спрятался в алтаре Воскресенской церкви. Какой-то карлик указал на него стрельцам. Несчастного за волосы выволокли на алтарные ступени и прямо на них зарубили. Престарелого боярина Ромодановского поймали между Патриаршим дворцом и Чудовым монастырем, вытащили за бороду на Соборную площадь и там подняли на пики. Бунт набирал силу. Беспощадную тупую силу, как и все бунты, что когда-нибудь проходили на земле.
С площади перед дворцом человеческие тела и обрубки, нередко прямо с торчащими из них саблями и пиками, оттаскивали через Спасские ворота на Красную площадь. Появление этих ужасных останков сопровождалось глумливыми воплями.
– А вот и боярин Артамон Сергеевич Матвеев! Дорогу ближнему боярину! – орал какой-то уже совсем пьяный мужичонка, мало походивший на стрельца в своих обносках, но, тем не менее, размахивающий стрелецкой алебардой.
Чудовищная куча перед храмом Василия Блаженного, Храмом Покрова Богородицы, становилась все выше, и выше. Вдруг явственно даже в гомоне обезумевшей толпы прозвучал тихий, но страшный голос.
– Любили бояре сесть повыше, так пусть теперь повыше полежат!
К ночи резня стала утомлять даже стрельцов. В Кремле ночевать было негде, все осклизло от крови и грязи и многие потянулись обратно в город, по домам. Все тонуло в заморском вине, вытекавшем из проломленных бочонков, и вязло в меду, разлитом на ступенях винных погребов. Крови было пролито немало, но не все из задуманного удалось. Стрельцы отыскали и убили только одного из Нарышкиных, Натальиного брата Афанасия. Главный объект их ненависти, ее брат Иван, все еще не попался. Поэтому они приставили многочисленную стражу ко всем кремлевским воротам, чтоб не смог сбежать змееныш, и обещали вернуться назавтра. В Кремле Наталья, царевичи Петр и Иван, и бояре Нарышкины провели ночь в страхе.
На рассвете стрельцы вновь с барабанным боем вступили в Кремль. Продолжая разыскивать Ивана Нарышкина, двоих докторов-иностранцев – предполагаемых отравителей царя Федора – и других изменников. Так же с барабанным боем, они явились во дворец патриарха на Соборной площади. Облазив погреба и пошарив под кроватями, защитники трона пригрозили слугам и потребовали самого патриарха. Иоаким вышел сам в пышном облачении, сказал, что в его доме изменники не прячутся и что если стрельцам нужно кого-нибудь убить, то пусть убьют его.
Поиски продолжались, стрельцы все рыскали по дворцу, как будто их кто науськивал, как цепных псов, а добыча все ускользала. Иван Нарышкин остриг свои длинные волосы, а затем следом за сенной девушкой прошел в темный подвал. Девка поискала тайный лаз, но не нашла, предложила запереть дверь, но молодец отказался.
– Не нужно. Запрешь нас, стрельцы что-нибудь заподозрят, выломают дверь, найдут и поубивают, – как в воду глядел. Только она притворила дверь, вошли несколько стрельцов, заглянули в открытую дверь, потыкали копьями в темноту.
– Не видать никого. Наши уже здесь побывали, – пробасил рыжий верзила и они ушли.
На третий день стрельцы опять вернулись в Кремль с твердым намерением положить конец затянувшимся пряткам. Главари взошли по Красной лестнице и в лоб заявили.
– Ежели немедля Ивашку не выдадите, всех перебьем. Хватит в прятки играть!
– Брату твоему не отбыть от стрельцов. Не погибать же нам всем из-за него, – неожиданно выпалила в лицо Наталье царевна Софья.
Настала тяжелая минута. Она видела, как уволокли и убили боярина советника, почти отца, а теперь и брата отдать на лютую смерть. Волосы от ужаса зашевелились на голове, но другого выхода у царицы не было. Кликнула слугам привести Ивана. Тем временем бояре, боясь, что стрельцы не дождутся откупной жертвы, впали в отчаянье.
– Что же Иван так медлит? – буркнул кто-то, как будто тот не на смерть собирался, а на парадный пир.
– Долго ли, государыня, будешь ты держать своего брата? Пора уж его отдавать. Ступай скорее, Иван Кириллович, не дай нам всем из-за тебя пропасть, – неожиданно в полный голос заголосил пожилой князь Яков Одоевский, по натуре мягкий, но сейчас движимый страхом, и отчаяньем, и бухнулся в ноги рыдающей Наталье и Ивану, вышедшим на крыльцо.
Толпа, увидев их, испустила хриплый торжественный вопль и подалась вперед. На глазах всех стрельцы схватили свою жертву и принялись избивать. Долгожданного изменника стащили за ноги по теремной лестнице, проволокли по площади в пыточную камеру и терзали там несколько часов, пытаясь вырвать признание в убийстве царя Федора и в посягательствах на престол. Нарышкин вынес все, стиснув зубы, он только стонал, но не произнес ни слова. Тогда привели доктора ван Гадена, якобы отравившего Федора. Под пыткой он пообещал назвать имена сообщников, но пока его слова записывали, в подвал проскользнул Франц Лефорт. Спустя короткое время из пыточной кельи вышли заплечных дел мастера на вопрос.
– Ну что там дохтур? – ответили.
– Что толку его слушать? Порвали бумагу! Не в себе он!
– А куда ж дели? Ивана-то Гадину? – ехидно спросил мужичонка в сером армяке.
– А покончали, – зло ответил дюжий палач, подмигнув отходящему от крыльца Лефорту, ведущему закутанного в плащ доктора.
Ивана же Нарышкина спасти было даже ему не по зубам, он был уже почти мертвец. Его запястья и лодыжки были переломаны, руки и ноги неестественно вывернуты. Его отволокли на Красную площадь и вздернули на пики, чтобы в последний раз продемонстрировать толпе. Потом опустили на землю, отрубили ступни и кисти топором, изрезали тело на куски и, в последнем приступе ненависти, втоптали кровавые останки в грязь.
Бойня кончилась. Стрельцы собрались напоследок возле Красной лестницы. Удовлетворенные тем, что отомстили за отравление царя Федора, задушили заговор Ивана Нарышкина, перебили всех, кого считали изменниками, они желали теперь выразить свою преданность престолу.
– Мы теперь довольны! Пусть твое царское величество поступает с остальными изменниками, как хочет. А мы готовы головы сложить за царя, царицу, царевича и царевен! – вышел из толпы и, поясно поклонившись стоявшей на крыльце, единственной, кто еще не потерял самообладание, царевне Софье, сказал рыжий детина, которого в обществе серого мужичка видели сегодня почти везде.
Спокойствие быстро восстановилось. В тот же день было разрешено похоронить тела, лежавшие на Красной площади с первого дня резни. Верные слуги своих хозяев, сложивших здесь головы в дни бунта, побрели туда искать своих. Обмыли останки, понесли в Никольскую церковь, где их отпевали и хоронили. Уцелевшие бояре остались невредимы, и никто их не искал. Бунт опился крови. Трое младших братьев царицы Натальи, дяди царевичей Петра и Ивана выбрались из Кремля, в крестьянском платье. Отца царицы отвели в Чудов монастырь на Бору и постригли в монахи и, уже как старца Киприана, отправили в обитель за 400 верст к северу от Москвы.
К концу мая бунт свернулся, и выборные от стрельцов потребовали, чтобы царевичи правили вместе, Петр и Иван, в мире и дружбе. На том и крест им целовали. Наталью велели гнать с царского двора, а заместь ее новой правительницей при малолетках поставить Софью. Она, мол, одна во время бунта головы не потеряла и стрельцам была люба, за почтительность и рассудок холодный.
Хованскому – боярство, всем остальным – прощение. Такие были от бунтарей условия.
Софья со всем согласилась, Ивана с Петром венчали на царство, даже шапку Мономаха вторую справили. Однако сразу же после этого мудрая Софья царевичей вывезла в Коломенский терем, а оттуда кружным путем, через Воробьево в Троицкий монастырь под охрану братских мечей. Вскоре туда потянулись дворяне и их дружины. Кто там ее надоумил вспомнить опричные игры – загадка. Но дворянские дружины и полки иноземного боя встали под монастырскими холмами. А затем и окружили Москву плотным кольцом. Можно было звать Хованского для разговору. Пророческие слова царя Алексея, сказанные когда-то стрелецкому голове, про то, что все его называют дураком, оправдались. Хованский приехал к Софье. Там ему голову и срубили. Срубили стрелецкую голову с плеч воеводских и с плеч стрелецкой вольницы. Бунт был подавлен. Задача посадить на трон вместе с Иваном Петра была выполнена прекрасно и в стиле дьяка Гуляя, тонко. Настолько тонко, что Лефорт был допущен к целованию рук обоих царей, сидящих на одном троне, за заслуги перед царским домом.
Глава 6
Потешные потешки
Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.
Иван правил, а худосочный Петр, длинный, тощий и с маленькой головой на несуразном теле жил с матерью в основном в селах Преображенском и Измайлове, где испокон веку, еще от отца его Алексея Тишайшего и деда Михаила стояли рейтары, оставшиеся им в наследство аж со Смутных времен. Полки эти носили имена командиров своих, первых полковников Измайлова да Семенова, да в память о том, что командовал ими когда-то Преображенский опричный приказ, главный из них носил название Преображенского. По ним же и села, где жили рейтары, прозывались Преображенским, Семеновским и Измайловским. Вот там под защитой полков иноземного боя и проживала отныне опальная царица Наталья с сыном Петром. В Кремле появлялся царь-соправитель только на церемониях царских и патриарших. Обучение давалось юному государю с трудом. Он вообще был малосилен и слаб, от груди его оторвали аж двух с половиной лет, а молокососом он так и остался до самой юности. Сопливым, прыщавым и долговязым. Стрелецкий бунт на него повлиял в худшую строну, и так не сильно пышущий здоровьем государь, стал еще страдать падучей и приступами неизвестной болезни, когда закатывались глаза, и почти пропадало дыхание. После падучей у него начинались еще более страшные приступы необузданной ярости и дикости. Еще год спустя после бунта, он мучил азбуку, пытаясь, нахмурив брови, понять, как скачут эти картинки под названием буквицы, что из них слова складываются. Хорошо у него получалось только одно: бить в барабан и тонким ломким голосом командовать солдатами, которые разве что от смеху не покатывались от его приказов. Еще дозволялось ему играть в деревянных коней и в потешные пушки. Однако вскорости и рейтарам надоела вся эта круговерть и тогда Софья выделила своему сводному братцу кучу таких как он малолетних оболтусов, из дворянских родов и всякой другой братии, для составления им себе потешного войска, дабы было ему кем в войны играть. Еще там же в Измайловской слободе нашли старую лодью и, подлатав ее, спустили на пруд, для развлечения неугомонного дитяти.
Сама же Софья правила по царски, стараясь привести Русь хотя бы к тому плетню, от которого она ушла еще при последних Рюриковичах, до Смуты. Первым делом властная управительница скрутила в бараний рог сторонников старого благочестия. Тех, кто хотел государство обротать в старые веры и обряды.
– Раскола в государстве моем не допущу! Все здесь будет, так, как государи говорят! Как сказали, так и свято! А вы все раскольники и пустосвяты! А ты главный Пустосвят! – кинула она в лицо их главарю Никите перед казнью, – Вот так и объявите всем, что казнится, казнью Никита Пустосвят, за свой раскол!
Кого били кнутом, кто сам взошел на костер очистительный. Окончательно добили скоморохов, сожгли балаганы и даже Комедийную хоромину, что стояла в Преображенском, самим царем Алексеем поставлена, разломали. Ловили ведунов и волхвов, но те ушли, затаились, как в тумане растаяли. Знахарок и ведуний не тронули, побоялись народ будоражить. Наведя порядок в дому, Софья оборотилась к соседям. Перво-наперво заключила мир с Польшей, которая изнывала под ударами Блистательной Порты, носившей ныне имя Турция. Союз Польши с Венецианской республикой и немецкими князьями толку не дал, и Речь Посполитая упала в руки Софье как перезревшее яблоко. За обещание прижать крымцев, союзников Стамбула, она оттяпала у гордой шляхты Киев и Смоленск, а вместе с ними и всю Левобережную Малороссию. Голицын, откупаясь за свое участие в стрелецком бунте, дважды водил стрелецкие полки в Крым, но вот ничего не добился. Правда кто ж его знал, чего он вообще их водил, и какого рожна добивался. В первом походе – ни с того, ни с сего заполыхала степь. Обвинили казачьего гетмана Сагайдачного, да и отняли у него булаву и бунчук, отдав его Мазепе. Как только отдали, так и повернули домой. Лефорт, сопровождавший друга своего Голицына, хитро хмыкнул в кружевной манжет, про себя сказал.
– Уж не затем ли воевода и ходил, что казакам на плечи своего прикормленного голову насадить, а крымчане так, для отвода глаз, – однако вслух свои догадки не высказал, – Слово серебро – молчанье золото, – вспомнил еще Данилову присказку.
Во второй поход ни шатко, ни валко дотопали стрельцы до Перекопа, и, кажись, сами удивившись своей расторопности и ходкости, встали. Крымцы уже начали готовить откупные дары, но Голицын встал намертво, будто перед ним не земляной вал, чуть повыше плетня, а стена до небес. Протоптавшись так до осени, войско повернулось и ушло. Софья наградила воеводу обильно. И то, польской шляхте угодил, венецианцам оружием побрякал и с крымцами не рассорил, а с ними еще жить и жить бок о бок не один год. Как не наградить? Орел, да еще и с умом, не то, что дружок его убиенный Хованский.
На далеких Амурских берегах, казаки поделили реку с китайцами и заключили мир и договор, погасив пламя войны, только собиравшееся полыхнуть. Так что неутомимая управительница передала в руки государей землю Русскую единую и с соседями мирными. Берите, властвуйте, только не зорите. Петр же пока занимался потехами.
Даже не далекая Наталья поняла, что от бравых рейтар и потешных недорослей наследники не появляются, а тяга к трону в ней, не смотря не кровавую баню, устроенную стрельцами, не пропала. Да и до трона теперь оставалась одна закавыка, царь-соправитель Иван. Не дай бог что случись, тут и ее чадушке может приз выпасть. Тем паче, что Иван-то уже был женат на Прасковье Салтыковой, и та благополучно разрешилась от бремени. Правда, дочкой Марьей.
– А не дай бог, сын, – Наталья и думала-то об этом шепотом, – Тогда через Салтыковых не перешагнешь. Род боярский, знатный и сильный, пожалуй, посильнее Милославских даже будет. Ну да бог не выдаст – свинья не съест, – думала отставленная от двора царица, – Надо женить Петрушу. Женить скоро. Да род подыскать породовитей. Вот к Евдокии Лопухиной, что ли посвататься? Род ведет аж от Редеди касожского князя легендарного, и на гербе грифон, как у Романовых, видать одна сила за ними стоит. Поддержат сынка непутевого, глядишь, и заберется на трон дылда безмозглая. А то только в солдатики играть, да в лодке кататься. Все, – решила она, – Решено. Евдокию Лопухину сватать и будем. А что старше его на два годка, так и лучше, будет, кому ему сопли подтирать, непутевому.
Свадьбу правили обильно по-царски. На свадьбе к ручке царственных молодых подвели бравого полковника, героя крымских походов, с замысловатым именем Франц Лефорт. Петр глянул в черные, масленые глаза иноземца и провалился в них. Впереди ему блеснул свет славы. У Евдокии просто дыхание захватило от такого кавалера. Одними глазами Лефорт сказал государю, жди, мол, встретимся еще, я тебе такое открою. Так же глазами получил полное согласие и ожидание быстрой встречи. В сторонке, в толпе государевых людей, стоял Вилем Брюс с двумя сыновьями. Глаза Лефорта и старшего Брюса встретились, и оба с трудом спрятали в них искру радости.
– Ну, здравствуй Микулица! – мысленно сказал Гуляй, – Как тебя величать прикажешь?
– Здравствуй, здравствуй дьяк. Блистательный Лефорт. Наслышан, – ответил чернокнижник, – Величать меня ноне Яков Брюс. Найдешь в его дому.
– Найду, – пообещал щеголь, на ходу раскланиваясь с половиной гостей, как из свиты Петра, так и Ивана, – Найду. Теперь наш выход!
Лефорт и Брюс встретились на Кукуе в голландской пивной. Да и где еще встречаться иноземцам немым, ни слова по-человечески не понимающим, оттого прозываемым на Москве немцами, как не в Немецкой слободе. Правда вся Москва отдавала должное франту Лефорту, что бойко говорил и балагурил на русском языке, притом так чисто, что и отличить его со стороны от родного стрельца было в трудность. А уж ругался бравый полковник, так что со стрельцов его полка шапки сдувало, а в полк он брал самых отчаянных, самых пропащих, от которых отказывались все остальные стрелецкие воеводы. Наверно потому и полк его был лучшим на Москве, и держал всегда караулы у царских теремов и кремлевских ворот. Знакомец его Яков Брюс, хоть и был в Кукуе без году неделя, но тоже говорил скороговоркой и почти без признаков иноземщины, но бранился неохотно и как-то по ученому что ли, однако кулаки имел пудовые, аккуратно положенные на дубовую столешницу. Оба иноземца сидели в темной зале, пили темное пиво и замышляли дела темные, как думал веселый голландский трактирщик. Да и со стороны оба выглядели как посланцы сил страшных. Франт Лефорт, всегда был в черном, не считая белого напудренного парика, даже перья на его шляпе и то были чернее вороного крыла. Да и где брал такие? А новый его знакомец, мало того, что тоже был весь в черном, еще и парик не носил, а подкручивал черные как смоль волосы, волной ложившиеся ему на плечи, отчего вообще был полным воплощением сатаны. Про его семейку и так ходили байки. Гости из далекой Шотландии приносили вести, что дед их, старший Брюс, бежал от Кромвеля не только потому, что был потомком королей, но еще и рассорился с друидами – местными волхвами и чернокнижниками. Они то его и подвели под плаху и топор. Но там, на помосте палача спасла его огненная дьяволица, пришедшая в окружении бесов, и перенесла сюда в Московию. А сынок его Яков, сидящий сейчас с Лефортом, продал ей душу и сам теперь командует бесами. Вслух, однако ж, того никто не говорил, и иметь кого-то из них в недругах не отваживался, а уж после того как они стали дружить, обоих вместях, так вообще – «Упаси Бог!». При их появлении чурались даже самые лихие ватажники из глухих московских мест, крестились монахи, и прятали младенцев молодые мамки, вздыхая при этом им в спину, вот как бы с ними встретится где, наедине, да продать душу и тело такому сатане.
– Ну что чернокнижник, – потягивая пиво, сказал Гуляй, – С этого дня я Франц Лефорт, а ты Яков Брюс и старые имена прячем в древний ларь? Так?
– Так, кто бы спорил, – бас его ударил в низкий потолок, так что загудели прокопченные балки.
– Тихо ты труба иерихонская, – улыбнулся Лефорт, – А то с тобой тайны обсуждать, что на Торгу царев указ читать. Начинаем собирать людей нужных вкруг царя молодого – Петра, – опережая его вопрос, уточнил он какого из двух царей, – Людей собирать, полки обучать, врагов находить и бороться с ними не на жисть, а на смерть. Чего молчишь?
– А что греметь-то? – понятливо кивая, удивился Брюс, – Надо как в Новом Израиле, всю братию убрать, куда по далее: от семей, от бояр, от гостей, от жидов, от соблазна всякого. По далее и по тише.
– Во! Ты ж золотая голова чернокнижник. Всех собираем и в обитель дальнюю. Там выучим, через огонь, воду, медные трубы проведем и тогда посмотрим. Кто чистый? Кто нечистый? – Лефорт хитро сощурился.
– Опять на баранов и козлищ делить, – Брюс отхлебнул из кувшина.
– А то, как же. Услужливый дурак – опаснее врага. А пока пора государя в гости звать. У него слюна течет, как у подростка, что сахарного петушка на ярмарке увидел. Ему сладенького хочется. Надо дать. Так что, до встречи чернокнижник у меня в дому, – он залпом осушил кувшин и встал, – А ты брат научись пить, как теперь пьют, кувшинами, а то в кумпанство не возьмут, ни двор, ни солдаты, – надел шляпу, щеголевато поправил кружевной манжет и повернул к двери.
– Государь собирается на моленье в Троицкую обитель, – как бы, между прочим, заметил Брюс, – Молить на первенца.
– Вот там мы его и возьмем! – резко обернулся Лефорт, – А братия поможет! Голова ты, колдун!
Петр с Евдокией отходили от настоятеля, получив благословение у святых мощей самого преподобного Сергия Радонежского. Царица неосторожно споткнулась на крутом крыльце и упала бы, не успей ее поддержать галантный полковник в черном камзоле. Петр узнал масленые черные глаза, в которых он увидел отблеск собственной славы, тогда на венчании его на царство.
– Падать царице не пристало. Дурная примета, – сказал человек в черном, – Тем более, когда на сносях.
– Спасибо боярин, – глухо обронил Петр, – Предложение твое помню, в гости жди.
– Жду, хоть и не боярин. Государю, самодержцу всегда угодить рады, – Лефорт помог сойти Евдокии с высокого крыльца и отступил в сторону.
Царственная пара медленно шла по монастырскому двору под перезвон колоколов, стрельцы салютовали бердышами, и никто не заметил, как к царю метнулась черная тень. Монашек выхватил из-за пояса нож, но умелая рука человека, заступившего ему дорогу, отвела удар, слегка порезав себе ладонь. Стрельцы и служки Ромодановского скрутили монаха и оттащили в низкий погреб.
– Это что это он? – растерялся Петр, – Это кто? Чего он?
– Не в себе он государь, – выступил настоятель, – Юродивый местный. Все антихриста ждет. Вроде как тот явиться на землю должен. Одно не могу в толк взять, откеда у него нож взялся. Видать недобрая рука вложила. Но не по умыслу государь, поверь. Токмо по скудоумию.
– Да и черт с ним! – уже отошел от страха царь, – А что за человек, что меня собой прикрыл? Позвать пред светлые очи мои! – подвели спасителя, – Ты кто!?
– Я Яков Брюс. Сын дворянина царского Вилема Брюса, – спокойно, перевязывая белым платком руку, ответствовал он.
– Отныне мы с тобой братья на крови! Все слыхали!! Он брат мне!!! И почести все как брату моему. И пускать ко мне полночь за полночь, и все! – Петр обнял Брюса. Голос его сорвался на фальцет, дал знать пришедший страх, – Приходи Яков к Лефорту, я у него завтра буду. Потолкуем.
– Спасибо государь, – Яков склонил колено, как принято на западе, – За любовь за ласку. Буду у Лефорта. А тебе готов служить, Словом и Делом.
– Вот! С него пример берите! Иноземец, а обычаи наши и законы чтит! И покорность к государю имеет! – Петр повернулся, махнул стрельцам и поехал в Преображенское.
Все удалось. Монашеской братии кланялись в ноги за помощь, особливо монашку юродивому, что чуть себя под стрелецкие бердыши не подставил.
На следующий день Лефорт принимал государя у себя в маленьком домике на берегу Яузы. Все в его приюте был миниатюрным подобием замка. На стенах висели картины и гобелены. Стоял стол, уставленный изысканными яствами. В кувшинах пенилось пиво и в бутылях искрилось вино. Были офицеры из рейтарских полков: Гордон и другие, были стрелецкие воеводы, такие как Шереметев и Голицын младший, был званный Брюс и пришедшие с Петром Меньшиков и Апраксин. И, конечно же, был всесильный Ромодановский, пригляд за царем и порядком на землях Русских. Но больше всего поразило Петра, что вместе со всеми в зале присутствовали дамы. Дочери и жены тех же офицеров и кабатчиков из Немецкой слободы. Они чувствовали себя совершенно свободно, смеялись и о чем-то увлеченно беседовали между собой. Разговор пошел о том, о сем. О торговле, солдатах, войне, флоте, цветах, выпивке, еде, конечно же, о женщинах, в общем, не о чем, как и все застольные разговоры. Мельком Лефорт несколько раз упомянул о западных землях, где все не так, все по-другому. Петр подошел к хозяину, громко спросил, выкатив глаза:
– Может Софью в монашки постричь или удавить! – видно вырвалась мысль, долго зревшая в мозгу.
– А что государь Новодевичий монастырь от Москвы далеко? – уклончиво увел в сторону хитрый Лефорт, в то же время, подсказав решение вопроса.
– Вот! Пусть сидит там и не лезет в дела государевы! – запальчиво подхватил мысль царь, потом резко повернулся, – А ты скажи, – он схватил Лефорта за камзол, – Ты откель узнал, что царица на сносях? А? Мне вот лекаря подтвердили. А ты что? Лекарь? Али колдун?
– Колдун, – тихо шепнул Лефорт, улыбаясь черными глазами, – Я тебе таких цариц наколдую, упадешь.
– Славу! Славу мне наколдуй! – отпустил камзол Петр.
– И славу наколдую и трон, и Русь у ног ползать будет…и фройлян, – он назвал их на немецкий лад, – фройлян, то есть девки такие будут, твоя царица и твои сенные девки, им не чета.
– Что делать надо? А, колдун? Если ты сатана, я душу продам! – Петра начал бить приступ, но Лефорт взял его за руку и приступ отступил. Такое было с Петром первый раз. Даже лекаря не могли остановить приход падучей. Он поверил в этого колдуна безоговорочно и навсегда, – Что делать!?
– Собери самых верных людей. Я соберу своих. И поедем в старые места святые, на Плещеево озеро в город Переславль, там, где Синь-камень лежит. Будем волхвов себе в помощь звать.
– Волхвов!!! – гость почти выкрикнул это, так что все обернулись, и в зале на минуту повисла тишина.
– Тихо ты, – грубо оборвал его Лефорт, – Кого надо того и позовем. Один Властитель сказал когда-то. «Париж стоит обедни», то есть власть стоит того, что бы за нее пойти на все.
Поделиться книгой: